Поезд ушел в неизвестном направлении

– 

Ну, теперь краснопузым крышка!-

кричал у водопоя Митька Трифонов, сын богатея, у которого советчики, прикрываясь продразверсткой, вывезли целый воз зерна.– Вот, прочитай, что тут написано, – и протягивал сорванный лист проходящим мужикам.– Сущая правда в этих листках.

Кто-то старался уйти подальше от греха и говорил:

– 

Я бы советовал от таких бумажек подальше держаться. Неровен час, большевики на суд потянут.

– 

Что, поджилки трясутся?– спрашивал Митька с издевкой.– Конец теперь твоим большевикам. Помню, ты лихо голосовал, когда на сходе списки с нашими именами на грабеж утверждали, отбирали у нас нажитое. А они, ваши комбедовцы, не парятся с нормами, больше у тех, кто им дорогу перебежал, все подчистую забирают, даже на семена не оставляют. И вы до сих пор их поддерживаете.

– 

Не я, а комбеды списки составляли. Но все же скажу: тебя правильно включили под конфискацию. Не сам наживал, а батраки на тебя горбились. Уйди с моей дороги, пиявка!

– 

Погоди, умоешься еще кровью,– шипел вслед Митька.– Недолго вам командовать. В своей крови захлебнетесь за наши слезы.

Местный богатей Анисим Тузин, глядя в окно прищуренными от ненависти глазами, под которыми выделялись темные подглазницы – признак долгих дум и недосыпания по ночам – как то там, то тут вспыхивали ожесточенные споры, посмеивался, крутя ус:

– 

Забегали, голубчики! Не то еще будет.

– 

Через пару дней в его доме собрались богатеи и их прислужники. Всем им не давало покоя отнятое Советами имущество в пользу бедных. Анисим горячо призывал их примкнуть к банде:

– 

Вы сидите по домам и ждете справедливости? Или ждете, пока яблоко само упадет вам в рот? Как бы не так! Сколько ни терпи нищих, наша кровь не смешается с их кровью. Они и большевики – наши кровные враги. Неужто дадим тем, у кого прежде не было ни власти, ни богатства, властвовать над нами? На – кося, выкуси!– выкрикнул он яростно, резко выставив кулак с огромным кукишем.– На бой пойдем с ними!

С ним заодно был и лавочник, наживший немалое богатство на монопольной торговле, раздобревший на народных копейках:

– 

Голытьба пришла к власти. Она присваивает наше имущество без всякой совести. Скоро нас со всеми потрохами сожрут эти красные большевики. Пора браться за оружие!

Наслушавшись злобных призывов, наиболее недовольные Советами мужики, вооружившись кто винтовкой, кто берданкой, кто вилами и дубинами, верхом на лошадях, а некоторые и пешком поспешили навстречу быстро приближавшейся банде. Восставшие разгромили Акбарисовский волостной комитет. Захватили оружие комитета – несколько винтовок и патроны к ним. При этом прижимистые мужики забирали все, что попадалось под руку. Но комитетчиков не нашли: их перед этим успели предупредить по телеграфу, и они успели скрыться. Василий Кузьмич, как казначей волисполкома, отвечал за общественные деньги. В первые же минуты опасности он принял решение спасти казну и печать. Выскочил во двор, отвязал коня, погрузил мешок с деньгами на круп коня и помчался во весь дух в Новотроевку. Незаметно прокравшись по оврагу к своему сараю, зарыл под прошлогоднее сено мешок с деньгами и печатью, только тогда вошел в дом. В районной телефонограмме сообщалось, что кулаки направляются в сторону Чекмагуша, значит, понял он, их не обойдут, скоро будут здесь. Быстро написал на листке бумаги имена активистов и, подозвав к себе старшего сына Савелия, шепотом попросил его созвать их срочно в сельсовет, но чтобы никто посторонний об этом не узнал. Подросток рад был услужить отцу, мигом исчез. Минут через двадцать в здании сельсовета спешно собрался актив села из ячейки большевиков и сельского Совета. Пришел и Степан Никифорович, который в школе уже не работал, недавно перевелся в волисполком, где его избрали членом волостного комитета, но семья его еще оставалась здесь. Когда Василий Кузьмич обрисовал обстановку, все заволновались, зашумели. Кто-то предложил организовать отпор, кто-то советовал спрятаться. Однако Степан Никифорович , который знал больше и видел дальше, чем любой из них, остановил их и сказал:

– 

Нам, товарищи, надо на время уходить из села. Нас мало, и вступить с бандитами в бой означает гибель. Бандиты беспощадны. Группировка состоит в основном из кулаков и бывших эсеров. Они крайне агрессивны, будут мстить за потерянную власть, за отобранное богатство и ни перед чем не остановятся. Но мне известно также, что следом за ними идет Красная армия, и недолго бандитам зверствовать. Повторяю: мы им сопротивление не можем оказать, слишком мало нас. Семьи наши здесь, мы в первую очередь их под удар подставим. Придется отсидеться в укромных местах, в дальних деревнях у родственников. И семьи уводите, иначе всех поубивают.

– 

Эх, пожалели этих кровопийцев в свое время, не пустили в расход! Свои, мол, детей, жалко, баб их. Не в расход если, хотя бы выслать их к чертовой матери надо было! Непременно надо было им хвосты обрубить,– горячился Сидор, член сельского совета.

– 

А может, обойдется? Не будет нас тут, они же непременно пожгут наши дома. Не хочу убегать из насиженного гнезда,-

с сомненьем проговорил Петр Григорьев, отслуживший в Красной армии мужик.– Еле хозяйство наладил, а теперь детей по миру пустить?

– 

А дадут тебе хозяйничать, как хочется?– спросил с издевкой Сидор.

– 

Как не дадут? Я в деревне никого не трогал, не тронут и меня. Что с того, что в Красной армии состоял? И в Совете я большую роль не играю, всего навсего рассыльный я, куда пошлют, туда и иду.

– 

Да таких, как ты, в первую очередь пристрелят. Скажут, состоит на побегушках у советской власти, – возразил ему Степан Никифорович.– Спасай свою семью, увози куда-нибудь.

– 

А мне как быть? Куда спрятать детей? Я в волости всем известен как казначей на службе большевиков, вряд

ли меня

они пощадят,– заволновался Василий Кузьмич. Уж он – то хорошо понимал, какую бойню может устроить в ярости вооруженный враг.

– 

Запрягай лошадь и увози скорее семью куда подальше,-

поспешил дать ему совет кум Григорий

Кураков. – Я тоже велел жене собраться, вместе выедем. Спрячемся у моего тестя в деревне Ивантеевке. Мы с тобой там не раз бывали. В глубоком овраге деревня стоит за лесом, туда вряд ли доберутся. Здесь же тебя первым расстреляют. Кто-нибудь из кулаков обязательно сдаст как служащего волости.

– 

Нет, я думаю, тебя они не тронут,– вмешался в разговор Степан Никифорович.– Ты глава большой семьи, у тебя четверо сыновей, ты воевал в Первую мировую, защищал царскую Россию, от Антанты пострадал, в плену мучился. В партию вступил ты недавно, о твоем членстве в ней вряд ли кому известно. В Красной армии ты не служил. Думаю, тебя не тронут, только на рожон не лезь. А если спрячешься, сразу объявят врагом. А что это значит? Это значит, что дом твой сожгут, травлю родных устроят, а их у тебя не пересчитать. Затаись. Думаю, пронесет. Заодно тебе партийное задание: присмотрись, как поведут себя местные мужики, нет ли среди них предателей и пособников наших врагов. Наша власть скоро вернется, и тогда будем знать, кто с нами, а кто против.

К вечеру банда под грозным названием «Черный орел» появилась в Новотроевке. Оголтелые контрреволюционеры, кулацкие элементы начали творить суд над теми, кто был связан с красными или сочувствовал им. Кулацкий штаб засел в самом богатом доме – в доме кулака Тузина Анисима, а хозяин, у которого были большие обиды на советскую власть, конфисковавшую большую часть его имущества в пользу бедняков, продиктовал список большевиков и сочувствующих им элементов. К его дому пригнали народ и стали вытаскивать из толпы неблагонадежных мужиков, включенных в список. Вот пронзительно закричал, задергался в руках бандитов Петр Григорьев, бывший красноармеец, который думал, что его не за что убивать. Жену его, с воем упавшую на убитого мужа, было приказано выпороть плетью. Убили ни за что мужика Кондрата Емельянова, который, спасаясь от разъяренных кулаков, забрался в сарае на сеновал, притаился, думал, не найдут. Сгубило его любопытство. Когда поднялся шум, прильнул к небольшому окошечку и оттуда наблюдал, как выволакивали из домов людей и в ярости хлестали плетьми, били их прикладами, как потом лежали те пластом на земле, истекая кровью, и некому было их растаскивать по домам, потому что все попрятались, кто где мог. И тут, когда уже почистили деревню, один из кулаков заметил, что кто-то шевелится за окном сарая и выстрелом в упор сразил Кондрата, который там хотел отсидеться.

Еще в начале расправы Тузин главным врагом назвал Степана Никифоровича. Он сообщил засевшим в его доме главарям, что это старый большевик, организатор и главный агитатор советской власти, комитетчик, что именно он организовал раскулачивание богатеев. Офицер, возглавлявший штаб, дал распоряжение найти этого агитатора и привести в штаб:

– 

Доставьте ко мне этого активиста, посмотрим, как под плеткой заговорит. Заставим шантрапу плясать под нашу дудку.

В доме кулака находился его батрак Илья, которого в услужение кулаку привела крайняя бедность. Услышав угрозы офицера, Илья незаметно выскользнул из дома хозяина и помчался предупредить учителя. Торопливо постучал в окно, кинулся к вышедшему хозяину и посоветовал ему быстрее убраться из села: мол, скоро придут за ним.

– 

Эх, не успею!– растерялся Степан Никифорович.– Задержался немного. Хотел партийные документы понадежнее спрятать. Ладно, хоть семью отправил с Трофимом.

– 

Авось успеешь, только поторопись. Попробуй достучаться до своего соседа Михаила, попроси, чтоб быстрее вывез на лошади. Он не откажет, поможет выбраться из села,– заверил Илья. – Да не улицей беги, а задами, а то нарвешься на бандитов.

Минут через десять Михаил сидел на телеге с сеном, а под сеном был спрятан Степан Никифорович. Под покровом ночи путники тихо выбрались оврагами из села, к утру Степан Никифорович был спрятан в глухом лесу в сторожке лесника.

В деревне началась расправа с неугодными для бандитов людьми. Уже с темнотой нагрянули бандиты к Георгию Кузьмичу, включенному Тузиным в список как бывший солдат царской армии, но сомнительный, непонятный. Старший группы, у которого от продолжительных винных разгулов нос был клюквой, грозно спросил:

– 

Ты Георгий Ковалев?

– 

Так точно, я,– четко по-военному ответил хозяин дома.

– 

Говорят, ты в волости служишь?

– 

Служу, как иначе семью содержать? После плена я…Недавно вот вернулся, так сказать, после службы на алтарь отечества. Здоровье не позволяет хозяйством заниматься. Вот, в казначеи пошел.

Рассмотрев красивое строгое лицо мужчины, прямую осанку, выразительные глаза, главарь остановил взгляд на его хорошо подстриженных усах, аккуратной и справной военной форме. На успевшей полинять гимнастерке красовался Георгиевский крест первой степени. Заметил он и его сыновей, сгрудившихся вокруг матери. Они тоже были чисто и справно одеты и смотрели на незваных гостей без страха, с любопытством. Все это остановило бандитов от грубостей, которые они позволяли с другими. Но когда Георгий Кузьмич протянул им свои документы о службе царю и о том, что действительно был в плену в Германии, они поняли, что тут вроде не к чему придраться. Постояв с минуту, ушли, но в сенях воровато прихватили посудину с вечерним надоем молока.

В тот же вечер двое местных мужичков, Еремей и Никита, сыновья богатея – барышника Варлама Макарова, разбогатевшего на продаже мяса бычков и коров, которых он закупал у населения и затем продавал втридорога в больших городах, завалились, сорвав дверь с крючков, в дом Ивана Петрова. Искали Николая, угрожали винтовками.

– 

Подавай, – кричат,-

своего красноармейца, иначе дом раскатаем по бревнышку! Перепугали насмерть женщин и детей, но парня не нашли, ушли, бросив уничтожающим взглядом угрозу:

– 

Мы его обязательно найдем и пришибем! Пусть только явится!

– 

Как же так? Ведь это неслыханное дело – по своим пулять! Самосуд устраивать,– возмущался отец.– Вот гады!

– 

Не век им лютовать, найдется и на них управа,-

пытался успокоить родителей Федор, лежавший больной в постели. Он уже полгода, как вернулся домой с военной службы, списанный по болезни, не вставал с постели и

доживал , видать, последние дни.

– 

Молись, жена, благодари бога, что Коли дома не оказалось, иначе беды б не миновать, – сокрушался Иван.

Николай в 19-ом году был мобилизован в Красную армию, воевал где-то на юге с бандами белых. За верную службу через год получил двухмесячный отпуск и находился на побывке у родителей. Зря времени не терял: поставил за это время сруб для дома, мечтая по возвращении перевезти в новую деревню. В этот черный день, не зная, что происходит в деревне, он возился на заимке в сторожке, спрятавшейся среди дубов и кустарников, подбирал горбыли для сеней и матицу на потолок. Поздно вечером явился домой и нашел семью, насмерть напуганную происшедшими событиями. Отец коротко рассказал, что творится в селе, как искали его братья Макаровы, а за что хотели убить его, он и сам не понял. Николай же сразу сообразил, за что Макаровы ему мстили. Уж они в покое его не оставят, непременно опять заявятся. Наскоро собрав в узелок провизию, он ночью тайными тропинками ушел в дальнюю деревню к своим родственникам, где и отсиделся в это темное время. Он не раз прокручивал в голове тот случай, который вызвал такую ненависть к нему братьев Макаровых.

Было это года два назад. Тогда он, как и сегодня, сторожил лес. Уже с утра знакомыми лесными тропами, проделанными на лыжах им же самим, а иногда и непрошенными гостями, которые разбойничали незаметно от его глаз, пробирался по лесу, проверяя, целы ли его владения. Весна подходила не спеша. Глубокий и твердый снег стоял да самого апреля, еще более застывал к утру и держал на себе даже крупного человека. Нетронутый человеком снег весь был в следах зайцев, волков, лис, рябчиков и глухарей. В некоторых местах тянулись глубокие следы лося и мелкие кабанов. Деревья , ожидая неминуемой весны, стояли темные и пасмурные, лишь изредка среди них зеленели ветки хвойных пород. Николай, привыкший по несколько раз за день обходить лес, и на этот раз скользил на лыжах по тропке к оврагу, задумавшись о том, что не так и проста уж эта работа, как считали на селе, завидуя его хлебной должности. Как жутки, черны бывают ночи, когда пойдут осенние дожди, когда льют они по ночам без перерыва. Случись что, кричи не кричи – ни до кого не докричишься. Выйти страшно из сторожки. А дни чем лучше? А зимой? Волчьи разбои среди ночи, когда и собаку верную не вытолкаешь за дверь, жмется к ногам и жалобно скулит. Смотришь в подслеповатое окошко и видишь: подобрались голодные волки к дому. Окружили, сидят и ждут своего часа, только голодные зеленые глаза горят, как светляки. Схватишь одностволку, пальнешь через щель из сеней – разбегаются. Лихие люди тоже пользуются такими ночами, не поспишь. Так, думая о своем, катил лесник лыжи по волчьим и заячьим оврагам, по сугробам и ухабам. И вдруг чуткий его слух уловил глухой звук топора. Остановился, прислушался: так и есть, опять кто-то орудует в лесу, пользуясь ранним утром и крепким настом на снегу. Сняв с плеча огнестрельную винтовку, которую в лесу всегда носил с собой, повернул к косогору, от которого спуск шел к оврагу, и поспешил на стук топора. Подъехав ближе к склону, увидел, как два мужика орудовали топорами над сваленным дубом, торопливо обрубали ветки. Рядом лежала горка приготовленных к вывозу бревен. В порубщиках Николай узнал братьев Макаровых – Никиту и Еремея, слывших в селе озорными и бесстрашными бойцами. Отец их, Варлам Федотыч, был крепкий мужик, который всю жизнь стремился разбогатеть. Каждую весну помногу закупал у крестьян телят, летом растил их на вольных травах под присмотром наемных пастухов, а осенью гнал в Оренбуржье и сбывал по хорошим ценам. На этом изрядно обогатился, даже открыл свою лавку по торговле мануфактурным товаром, которая тоже приносила немалую выгоду. Но, несмотря на это, оставался скуп и мелочен, крепко держал в руках копейку. И сыновей вырастил по своему подобию, приучая пользоваться любыми средствами, лишь бы не упустить свою выгоду. Вот и сейчас они разбойничали в лесу, надеясь, что в такую рань лесник, поди, дрыхнет, вряд ли заявится сюда.

– 

Стой, ироды!– закричал Николай, направив на них винтовку.– Вы что делаете? Или у вас

есть разрешение

от лесхоза?– и заскользил к ним на широких лыжах.

– 

А что, лес твой? Он теперь народу принадлежит, какое тебе разрешение? Чего ты всполошился?– угрюмо встретил его Никита, приземистый и сильный мужик.

– 

Ну и что, что народный? У народа своя власть имеется, или забыли? Вы же знаете, что разрешение надо выкупить, прежде чем валить деревья. Я за каждую порубку отвечаю, вы меня подставляете. Неужто у вашего отца богатства мало, или вы в страшной нужде живете, чтоб вас на воровство посылать?

– 

Ты отца нашего не трогай, не тебе он ровня. У своего отца во дворе посмотри, сколько навалено строевого леса. Что, все купили, скажешь?

– 

Заработано, не воровством добыто. На каждое деревцо справочка есть. А вы – грабители, и за самоуправство ответите. Уходите, не то стрелять буду!– крикнул Николай, угрожая винтовкой.

Если бы не ружье, воры непременно бы свалили лесника с ног и с удовольствием разделали бы его так, что родная мать бы не узнала. Но тут пришлось подчиниться. Скрипнув от злости зубами, старший бросил:

– 

Пошли, Еремей, отсюда, не наш час. Ты, вражина, еще попадешься на нашем пути, попомни.

Подобрав топоры и пилу, воры скатились в овраг, где на дороге их поджидала, хрумкая сено, лошадь с санями. После этого и затаили братья, не терпевшие до сего времени никакого отпора от других, зло на Николая и теперь, пользуясь смутными временами, решили отомстить за прежнюю обиду. Хорошо, что не застали его дома, а то лежать бы ему в доме родителей с проломленным черепом. Слава богу, не пофартило сегодня этим разбойникам.

Но на этом испытания для Петровых не закончились. После братьев Макаровых заявились еще одни бандиты, возглавляемые бывшим унтером царской армии, которые по наводке Тузина провели в доме обыск, искали их сына красноармейца Николая, перевернули все, но не нашли его. Разозлившись, что зря потерял время, унтер ударом кулака в кровь разбил лицо Ивана, пригрозил убийством, но в последнюю минуту передумал, пнул только несколько раз сапогом лежавшего на полу старика.

Через месяц бунт кулачества был подавлен преследующими его по пятам отрядами красноармейцев. За короткое время власти над беззащитными людьми бунтовщики в нескольких селах и деревнях в ярости растерзали ненавистных им большевиков и представителей власти. Теперь стало понятно, кто за Советы, а кто враг им. Только с прибытием отрядов Красной армии удалось остановить бунт. Шли разгромы и аресты зажиточных людей. Выяснилось, что в Новотроевке примкнули к бунтовщикам двадцать два недовольных советской властью человека, кто по ненависти к ней, кто по своей глупости и недальновидности, легко попавшиеся на обещания бандитов получить даром имущество убитых и уничтоженных служителей новой власти и на этом мигом разбогатеть. После разгрома кулаческого бунта все его участники получили по заслугам: кто был отправлен в тюрьмы, кто сослан на каторгу в Сибирь. У многих имущество было конфисковано, а сами хозяева высланы из села. В ходе разбирательств появлялись новые факты укрытия продовольствия от продразверстки. Несколько кулаков сами признались, что пытались спрятать хлеб, картошку, мясо от зорких взглядов сборщиков. Рассказывали, как по ночам в лесу или в дальних огородах выкапывали ямы в форме кувшина: внизу пошире, а к горлу уже, в спешке ссыпали туда даже сырое зерно. Под зуботычины мельник Севостьян показал, где он закопал хлеб. Когда члены комиссии по выявлению вредительства откинули горлышко погребка, оттуда шибанул в нос спиртной дух так, что все отшатнулись. Все спрятанное пропало, сгнило, а что не сгнило, забродило, хоть динамик для электричества подключай – заработает на все обороты. Под подозрение попал середняк Кураков Григорий, родственник Василия Кузьмича. Под горячую руку его по доносу обиженного им когда-то сторожа церкви Димитрия Афиногенова тоже обвинили в укрытии ста пятидесяти пудов зерна, но доказать не смогли и обвинение сняли. Трофима Тузина, в доме которого заседал штаб бандитов, посадили в тюрьму на десять лет, к тому же и имущество конфисковали. Обвиненного же в зверстве над жителями села кулака Сергеева судили и сослали на вечную каторгу, а семью его выселили из добротного дома в черную баню, в которой жена его Ефимия пропадала с детьми. Укрывавшиеся в эти судные дни в потайных местах члены партии и Советов вернулись в свои дома к своим обязанностям.

Уже на следующий день прибытия Степан Никифорович, собрав сход жителей села, под всхлипы и слезы жалостливых баб помянул убитых односельчан Петра Григорьева и Кондрата Емельянова, обещал от имени Советов оказать помощь их осиротевшим семьям. Потом рассказал о страшных бесчинствах банды над людьми, о том, как кулаки в ярости издевались над комитетчиками и потом предавали их мучительной смерти.

– 

Слов не подобрать, как издевались над ними наши враги, – рассказывал

скорбно Степан

Никифорович.– Зверски убили всех членов Кичкиняшевского волисполкома. Особенно издевались над семьей Звездина Алексея, волостного военкома. Самого его долго били и кололи штыками и вилами, разбили голову так, что он лежал без сознания. Когда пришел в себя, пытался успокоить толпу, но его выволокли во двор, раздели догола и там продолжили избиение, кололи вилами, после чего он скончался и был оставлен коченеть на снегу. Замучили его братьев Василия и Александра. Василий был работником чрезвычайной комиссии. И над ним вдоволь поиздевались и выбросили умирать на снегу. Подверглись издевательствам и мучениям брат Петр – комсомолец и его жена Александра – бывшая батрачка. Искали их мать, кричали, что эту волчицу, воспитавшую своих щенков коммунистами, надо убить в первую очередь. Матери и сестре удалось скрыться: они, пользуясь случаем, переоделись в марийскую одежду и ночью незаметно

выскользнули из

дома. Скитались в окрестных лесах, прятались под соломой и в чужих дворах. Зверски был убит помощник волостного руководителя Воробьев. И после убийства его озверевшая толпа не переставала издеваться над его трупом: палили соломой и отрезали части тела. Все их дома были разграблены. Брали все, что могли. Даже летние колеса от телег забирали, хотя и зима стоит. Трупы убитых лежали на снегу. Бандиты не разрешали их хоронить. Родственникам только на седьмой день дали разрешение на похороны, только не на кладбище, а в овраге. Издевались не только над руководителями, издевались и над теми, кто служил нашей власти: над учителями, библиотекарями, советскими служащими. Вот такие бесчинства творила эта черная банда. А ведь не только банда повинна в смерти лучших людей нашего района. Под действием агитации кулаков к ним примкнуло

большинство неграмотного

населения, среди них тоже шло брожение. Всех, кто пытался защитить арестованных, причисляли к коммунистам и арестовывали, избивали, голыми, без одежды выбрасывали на снег и никому не разрешали помогать им. Знаем, есть и среди вас те, кто был среди них. Ну, да ладно, суды разберутся. Никто не уйдет от наказания. Только мы не будем их варварскими способами наказывать, а силой закона. Трудно понять простому человеку, откуда эта жестокость.

– 

Мы еще застали время, – говорил он,– когда жили по совести. Убийства, казалось, встречаются только в книгах. Смерть человека от рук человека было из ряда вон выходящим явлением. И вдруг кровь, безумие, вопли, одичание, смертоубийство… Почему наши мужики поверили чужим людям, которые изо всех сил цепляются за свое право властвовать? Что-то пошло не так. Не нашли мы, что ли, тех слов, которые бы помогли вам, простым людям, поверить властям? Власть не против вас, хочет помочь

вам из

нужды выбраться, стать полноправными хозяевами своей земли. Сколько людей погибло тех, кто защищал вас… Я думаю, власть найдет силы признать и свои ошибки, которые привели к бунту, и новые решения найти, чтоб это не повторилось.