Поезд ушел в неизвестном направлении

Да, так случилось, что Петр, увидев как-то Груню на лужайке, куда она вынесла в лукошке выводок гусят на нежную траву и где стерегла их от прожорливых птиц, внимательно следивших за вожделенной пищей и ожидавших нужного момента, подошел к ней, заговорил, втянул в разговор ни о том ни о сем, но почему-то никак этот пустой разговор не выходил из его головы. То и дело перед глазами парня возникала стройная и хрупкая, как тоненькая лоза, фигура девушки, ее миловидное личико с мелкими редкими конопушками, которые вовсе не портили ее нежную кожу лица, а придавали какую-то детскую наивность и любопытство. Сохранил он в памяти ее белесые шелковистые волосы, собранные в толстую косу с розовой лентой, тонкие брови, выгнутые мостиком, а пуще всего ясные лучистые голубые глаза, которые она в смущении пыталась спрятать от внимательного взгляда юноши. Запомнил и ее шерстяную красную юбку, и белую холщовую рубашку с широким вырезом вокруг шеи, украшенную красными узорами, и новые желтые лапоточки на загорелых ногах – все это показалось необыкновенно милым и приятным. С улыбкой вспоминал, как тогда вдруг разразился ливень с оглушительными громовыми ударами и быстрыми огненными молниями, как появилась мгновенно черная туча и закрыла солнце, налетел ветер, который мигом повалил еще не окрепшие хлеба и мелкую мокрую траву. Тогда девушка растерялась, кинулась не укрытие искать, а спасать маленьких гусят, которые из милых пушистых комочков превратились вдруг в мокрые несчастные существа. Пока она ловко и расторопно собирала гусят в лукошко, дождь полил еще сильнее. Петр, видя, как у девушки намокла одежда, как под мокрой рубашкой бугорком выступили не окрепшие еще груди, стыдливо отвел глаза, вспыхнул от накатившейся нежной волны в груди, торопливо скинул с себя верхнюю одежду и притянул ее к себе, прижал к груди, крепко охватив ее талию правой рукой, укрыв и ее и пищащих гусят в корзине. Сердце его колотилось, захотелось поцеловать ее нежную шею, прижать ее еще крепче к себе. Притихла и девушка, почувствовав волнение парня, сердце ее тоже забилось не по-детски, но опомнилась первой. Она смущенно оттолкнула его от себя и выскочила из объятия. На щеках запылал румянец, на ярких губах таилась улыбка.

– 

Что ты делаешь? Пусти! Не дай бог, кто увидит!– бросила она.– Хотя спасибо, что спас от потопа. А сам зато весь мокрый, простынешь еще.

– 

Не так уж я слаб, чтоб возле такой красавицы замерзнуть,– пошутил Петр. Но, видя, как вспыхнул жесткий огонек в глазах девушки, он перевел разговор на другое:-

Как звать тебя, пастушка? Что-то раньше тебя я не замечал.

– 

Груня я. А я тебя знаю. Ты Анны Осиной брат, мы с ней в школе вместе учились, а зимой, пока вы не на мельнице, а в деревне живете, встречаемся на играх или посиделках. Она все время тобой хвастается, без конца твердит, какой ты умник, как ты любишь читать, много знаешь,– сообщила с улыбкой Груня.

– 

Анна у нас такая, всех в семье считает самыми – самыми… Ну что, дождь как прилетел, так и улетел. Давай, помогу гусят домой донести, вряд ли по мокрой траве добегут,– предложил Петр.

Он быстро подхватил лукошко с гусятами, в котором Груня вынесла их на лужайку, и пошли они домой, разговаривая о первом, что приходило на ум. За ними с тревожным криком неслась гусыня, окликая деток, которые вдруг на ее глазах исчезли, но их писк доносился где-то рядом, и она уверенно бежала следом, то отставая, то забегая в одну или другую сторону от лукошка, и поминутно звала своих деток. Вскоре небо очистилось от грозных туч, засияло ярко весеннее солнце, остро запахло ранними, недавно распустившимися березовыми листочками. На душе у Петра было тепло и радостно. После этого неожиданного знакомства юноша стал неотрывно думать о девушке и искал встреч с ней. Груня оказалась живой, остроумной, жадной до всяких книжных историй. А Петр знал много того, о чем она не могла поговорить с другими парнями. Они стали тайком от взрослых встречаться то у ворот родителей Груни, то на играх, то у родника у оврага. Часто, сидя вечерами на скамье у ворот девушки, Петр рассказывал ей об увлекательных путешествиях, об открытиях, о которых он читал в книгах, делился с ней своими мечтами о том, как он хотел бы изъездить весь мир, открыть новые земли и города, познакомиться с известными людьми. Груня внимательно слушала его и с каждым разом все больше удивлялась его необычным интересам. Другие парни норовили при первой же встрече вскружить голову наивной девчонке, добиться быстрого поцелуя или горячих объятий и потом хвастаться победами, ничуть не задумываясь о последствиях. Ведь позор всегда ложился на голову девушки, не сумевшей сохранить свою честь. И при разговоре их общение часто не выходило за рамки знакомого житья – бытья. Это было неинтересно и навевало скуку. Петр же знал очень многое из того, что она не знала и не понимала. Что это за аэростаты, которые летают по небу? Что такое анимация, когда могут картинки оживать и бегать по стене? Что это за страна Америка, где все живут богато? И кто это такие – негры? Петр объяснял, что это люди с черной кожей. Груня удивлялась. Разве такое бог может допустить, чтобы люди были черные? Вон, девчата с деревни – все летом стараются уберечься от солнца, чтоб оно не украсило лицо темной краской; когда работают в поле, укутывают лицо платком, оставляя только щели для глаз, чтобы потом можно было похвастаться белой кожей, как у барынь. И потом, разве читать так уж важно для девушки? От нее что требуется? Чтобы хорошей хозяйкой была, заботливо детей растила, родителей почитала, мужу подчинялась. Петр только посмеивался над ее недоверием и убеждал, что времена настали другие, что только знание, чтение, работа над своим культурным уровнем откроют дорогу к новой жизни, только тогда женщина станет равноправной с мужчиной, только тогда сможет за себя постоять.

– 

А ты знаешь, что есть книга о сильной женщине из чувашского народа, которая не захотела мириться со своей жалкой судьбой: называется «Нарспи», написал ее чувашский поэт Константин Иванов. Он жил в чувашском селе Слакбаш,– говорил он.

– 

Знаю, мы слышали о нем от учительницы Евгении Васильевны. Она говорила, что приходится родственницей Константину Иванову. А о книге ничего не рассказывала.

– 

Тогда еще мало кто знал об этом талантливом поэте. И жил – то он очень мало, всего – то неполных 25 лет, умер от чахотки. Он считал, что чуваши должны освободиться от старых обычаев и правил, жить вольно и свободно. И женщина должна быть свободной. Нарспи, девушка

из книги

Иванова, так и поступила, избавилась от ненавистного мужа – старика, которому продали ее ради его богатства.

– 

Как это она смогла, как освободилась? Расскажи.

– 

Я тебе лучше принесу эту книгу, сама прочитай, узнаешь. Отец наш, когда ездил по делам в Белебей, купил в книжной лавке.

Да, хорошо было им вместе. Юноша не торопил ее, не требовал ее любви, ждал, что она сама к этому придет. Даже целоваться не пытался без ее согласия, хотя, может, она и хотела этого, но скромность девичья удерживала. Если и были поцелуи, то короткие и обжигающие, но целомудренные. И вдруг все это оборвалось. Оказалось, и Лука давно положил на девушку глаз, но еще не искал с ней встреч, думая, что девчушке надо созреть. Как-то, когда Анна разоткровенничалась с ним, она выложила брату, что Петр украдкой встречается с Груней, и у них горячая любовь, подруга сама в этом ей открылась. Лука вспыхнул, вызвал Петра на серьезный разговор, где предупредил его, чтобы тот и близко к девушке не подходил, потому что это его девушка и он завтра же зашлет в дом ее родителей сватов. Петр не смог встать на пути старшего брата, покорился. Не было принято, чтоб младший встал поперек дороги старшего. А у девушки тем более никто не спрашивал согласия. Хотя Петр убеждал ее, что женщину сегодня в правах уравняли с мужчиной, она не представляла себя на месте смелой Нарспи, не осмелилась пойти против воли старших. Слишком еще сильны были обычаи старины. Да и сам Петр не захотел домашнего скандала, не смог не подчиниться воле родителей. Так вошла Груня в дом Осиных, любя Петра, но вынужденная стать преданной женой Луки, кому бог благословил ее быть спутницей по гроб жизни. Петр с тех пор избегал оставаться в доме наедине с братом или с невесткой, часто уходил под разными предлогами из дому или отсиживался в своем уголке за занавеской. Но избежать столкновений, особенно зимой, когда вся семья собиралась в тесной избе, не всегда удавалось, и в доме всегда стояла атмосфера настороженности. Чувствовалось, что разлученные вот-вот не выдержат этого напряжения от близости друг к другу и кинутся в объятия, что могут сойти с ума от невозможности любить друг друга. Но тут и времени много не прошло, как и сам Петр женился, как будто этим спасался от своих страданий и подозрительных глаз старшего брата. Женой его стала красивая и бойкая девушка по имени Елена из Имчака, дочь хороших знакомых Осиных. Ей, конечно же, быстро стала известна история любви ее мужа и жены Луки. Но старалась виду не подавать, ровно и спокойно общалась с Груней, как ни в чем не бывало, рассказывала ей о близких отношениях со своим мужем, пытаясь этим вызвать ее ревность и оттолкнуть от Петра. Груня в такие минуты опускала глаза вниз и сникала. Со временем чувства, казалось, стерлись, все шло ровно. Только иногда, видя, как при совместных работах, будь то на сенокосе или на полевых работах, на уборке картофельного урожая или на обмолоте зерна в овине, Петр и Груня тянутся друг к другу, стараются очутиться рядом и, забыв о присутствующих, о чем-то тихо говорят и страдают, Елена толкала Луку в бок и с досадой говорила:

– 

Вот, видишь, опять вместе. Как ты это терпишь? Ведь какой позор! Люди над нами смеются. Вся деревня говорит с издевкой о нашей семье.

– 

Елена, конечно

ж, ревновала

, иногда, не сдержавшись, вспыхивала и грозилась уйти из дома. Она была уверена, что влюбленные могут воспользоваться любой возможностью, чтоб прильнуть друг к другу, и точила Петра своими подозрениями:

– 

Я же вижу, как ты пялишься на нее, как дурак, следишь за каждым ее

шагом, ревнивым

взглядом провожаешь ее в спальню и потом лежишь и слушаешь, как скрипит их постель. А я что, сноп бессловесный, чтобы не замечать это? Ненавижу тебя, иногда готова прямо при всех вцепиться в твои рыжие волосы. Как это выдержать? Почему ты согласился на свою женитьбу на мне? И я бы горя не знала, вышла бы за нормального мужика. А теперь что делать?

Если бы Петр знал, как ответить на это своей униженной жене… Но он не знал, что сказать, отмалчивался и уходил во двор.

Лука тоже молчал. Ни к чему скандалы в родительском доме. К тому же он был уверен в покорности и верности жены, с которой венчался в церкви, верил, что она не пойдет на измену. Хотя чем черт не шутит? Лучше от греха держаться подальше. Поэтому решил быстрее поставить дом и отделиться от семьи. И действительно, через год молодые перешли в свой дом, у них стали рождаться друг за другом дети, и любовь и ненависть пошли на спад.

Часть 2. Новые времена – новая жизнь

Жизнь зовет вперед

К 22-ому году Советы объявили новую экономическую политику – НЭП. Для народа блеснула короткая полоса надежды и покоя. Были сняты запреты с частного предпринимательства. Продналог оставили в два раза меньше, чем при ненавистной продразверстке. Крестьянам разрешили свободную торговлю излишками продуктов. Народ принял отмену запретов с большим воодушевлением. Теперь можно свободно распоряжаться своим выращенным урожаем или скотом. Крепких крестьян порадовало разрешение на наем работников, только не эксплуатируй их сильно и сам работай наравне с ними и честно плати по договору, составленному на бумаге с гербовой печатью. Большой радостью стала денежная реформа – отмена ничего не стоящих бумажных денег и введение золотого червонца и серебряного рубля.

В доме Осиных давно назрела необходимость прикупить кое-какие товары. Агафья с тревогой смотрела на своих дочек, вылезших из тесной и короткой одежды, на изношенную обувь. Одежду она шила обычно из домотканных материалов сама: для работы – холщовую, из ниток выделанной конопли или из овечьей шерсти. Для взрослых дочерей шила праздничные льняные платья. Для этих работ муж сделал удобный ткацкий станок. Но разве на большую семью напасешься? Сколько ночей не спать, чтобы все это изготовить своими руками? И отец, сколько ни старался, не успевал плести лапти, катать валенки, подбивать купленные башмаки. А кафтаны, шубы и шубейки, платки и шапки и другое? И соли надо прикупить, и гвоздей, и керосину и много чего. Всем, что не растет на земле и не производится в личном хозяйстве, тоже надо запастись. Михаил всегда любил хорошую одежду и жену приучил к этому. Дети их никогда не ходили в рвани, не носили , подолгу не меняя, грязную одежду, как делали некоторые крестьяне, считая, что с каждой стиркой одежда все больше изнашивается, поэтому со стиркой не спешили. Испачкается одежда – выворачивай наружу и опять носи какое-то время. Агафья это отвергала. Нет, надо обновки прикупить. Подумав, Осины решили съездить на рынок в Старый Юмаш, продать пару мешков муки, смолотой на мельнице, деревянную утварь, сделанную руками Михаила: ложки, кружки, лохани, лопаты под хлеб и другое. Агафья прихватила насушенные лечебные травы, шерстяные носки и варежки, связанные долгими зимними вечерами, холстину. Дядя Лаврентий передал корчажки с медом и дюжину овечьих шкур, попросил обменять на железные вилы и лопаты, керосин и соль, а для жены купить ситчика к празднику. За пазухой Агафья еще припрятала мешочек с небольшим запасом денежек. Между родителями пристроилась дочь Полина, которая выплакала у них эту поездку в неведомый край. Она тоже ехала на базар не с пустыми руками: в холщовом мешке везла сушеные грибы и ягоды. Не зря мать летом говорила:

– 

Смотри, сколько ягод, грибов рядом с нами растет. И в лес не надо ходить. Выйдешь на поляну возле мельницы – тут тебе и ягоды, и грибы. Хоть сиди в траве, хоть катайся по ней – везде ягоду найдешь. После теплого дождя вон тянутся рядами луговые опята. Собирай, не ленись. Высушишь под солнцем – и в мешок, про запас.

– 

Да куда их столько?– удивилась Полина.– Все полки в кладовке мешочками завалены.

– 

Запас никому еще не мешал,– ответила мать.– Вот поедем осенью на базар и обменяем в монопольной лавке на нужный товар.

Чтобы успеть к бойкой торговле, выехали рано, когда чуть свет в окошке забрезжил. Дочка, убаюканная мерным бегом лошадки, скоро задремала, прильнув к теплому боку матери. Через пару часов, заехав на торговую площадь, Михаил не сдержался от возмущения:

– 

Ну и дела! Давно ли со страхом выходили на рынок: ненавистные агенты то и дело, глядишь, отберут товар под видом излишков, говорили: продразверстка, корми страну. А тут, гляди – ка, кишмя кишит народная торговля! Когда успели накопить товар?

Полина, вдруг проснувшись от шумных голосов, резко села и с любопытством завертела головой. В первый раз она увидела, как шла богатая торговля товарами села. В углу высились сырые или высушенные овечьи шкуры, висели дорожки и коврики, вытканные долгими зимними вечерами ловкими руками женщин под вой свирепых ветров. Целый ряд был занят травами, березовыми и дубовыми вениками, семенами разных трав и растений, а другой ряд – деревянной посудой. Далее сидели старики, разложив на земле кузнечные изделия. Старьевщики предлагали свой поношенный товар. Бабы зазывали покупателя, предлагая свои пироги, хлеб, овечий и козий сыр, сметану, молоко, овощи и ягоды. Продав свой товар, женщина спешила в магазины прикупить одежку или игрушки для ребятишек, а старики – согревающую кровь чекушку. На каждом шагу стояли такие лавки и магазеи, где можно обменять свой товар на фабричный. Торговля шла, в общем, без большой прибыли или убытка, только редкая копейка пряталась в загашник. Торговля к тому же была и развлечением для засидевшихся по домам людей. В многолюдстве и спорах забывались беды и треволнения, велись разговоры о новой политике или о насущных крестьянских заботах.

Выгрузив с телеги свой небогатый товар, Михаил поспешил поставить лошадь на отдых. Обычно он останавливался у знакомых татар, с которыми подружился еще в молодости. Хозяина звали Ахмет, хозяйку – Марьям. На этот раз Ахмета не застал, тот был на рыбалке. Марьям встретила Осиных приветливо, показала место для привязи лошади, пригласила на чай после торговли. Во всех дворах вокруг базара уже стояли у телег выпряженные лошади и, отдыхая от трудов, подбирали остатки сена. Хозяйки в ближних домах, как и приветливая Марьям, хлопотали возле кипящих самоваров, ожидая постояльцев и прибыли от угощений и новых разговоров. Торговля шла два – три дня. Для Михаила с Агафьей она прошла весьма удачно. Агафья явно умела зазывать народ. Муку, мед и овечьи шкуры Михаил обменял в магазее напротив рынка на гвозди и соль. Керосин и другую мелочь выменял в лавке на муку, еще и три штуки серебряных рублей выиграл. Остальное разобрали, окликаясь на зазывные приглашения Агафьи. Полина тоже получила свой серебряный рубль от одной важной особы, которая, видать, легко тратила деньги, заработанные мужем – чиновником на государственной службе. Освоившись в базарной суете, Полина отпросилась погулять по площади и, довольная, что никого теперь не боится, пошла по рядам смотреть, кто чем торгует. Смело прошла мимо торговцев у лотков, предлагавших самодельные деревянные игрушки и большие белые пряники в виде лошадок, петухов и рыб, но, хотя товар этот и манил ее, она, проглотив наполнившие рот слюни, прошла дальше. Ее особенно тянуло посмотреть на детские игрушки, стоявшие на полках в игрушечном ларьке. Сразу же заметила и с восхищением разглядела большую куклу, одетую в изящное алое платье с пышными желтыми оборками, с высокой барской прической и голубой шляпой на льняных кудрявых волосах, с глазами небесного цвета, широко и открыто смотрящими на мир. Ах, как хотела бы она поиграть с ней! До сих пор она играла только с тряпичными или соломенными куклами, которых ее мама могла сама слепить ловко и быстро. Торговец тоже обратил внимание на замершую перед куклой девочку, оторвался от своих дел, подошел к ней и спросил по-русски:

– 

Нравится тебе эта красавица? Можешь с мамой прийти, купить ее, недорого продам.

Полина еще не все понимала по-русски, хотя иногда ей приходилось играть с детьми из русской Ивановки, которые приходили с родителями в Новотроевку в магазин за покупками. Часто их родители заходили на чай к ее гостеприимным родителям, вели беседы, советовались, обменивались новостями, договаривались об обмолоте муки, о ценах на это. Слух и память у девочки были остры, и она многое уже понимала из русской речи. И теперь она поняла, что торговец предлагает свой товар, которым так откровенно заинтересовалась. Нет, к маме она не пойдет, у нее есть свои деньги, мама разрешила тратить их, как дочке вздумается. Наверное, на куклу их хватит. С этими мыслями решительно запустила руку в карман платья, куда положила свой рубль. Но что это? Пусто… Пошарив в кармане, она поняла, что рубль пропал, с недоумением посмотрела на хозяина куклы и медленно пошла к маме, на пути смахивая с глаз набежавшие слезы. Куда же делся рубль? Тут она вдруг вспомнила, что какой-то чумазый парнишка все вертелся вокруг нее, пока она шла по базарным рядам. Не один раз она видела его позади себя. Один раз он в густой толпе даже налетел на нее и как будто в испуге отскочил в сторону, а сам глянул на нее насмешливыми глазами. Тогда она запоздало вспомнила предупреждение отца, который сказал, что здесь рот нельзя разевать, надо быть всегда начеку: очень много нечистых на руку попрошаек, малолетних беспризорников развелось, которые любого могут обворовать и обмануть. Этот мальчишка и был, наверно, один из них. Ах, как жаль заработанного первый раз в жизни настоящего рубля, на который она могла купить куклу – красавицу! Надо поискать его, может, еще где-то тут ходит. Ох, как она вцепится в него, обязательно вырвет свой рубль. Пусть знает, что не на того напал. Никогда Полина не сдавалась, когда ее обижали, яростно боролась за правду. Быстро обошла все ряды, заглянула в открытые двери магазинов – нету, обидчик как сквозь землю провалился. Девочка понуро поплелась назад, подошла к матери, пожаловалась на свое горе.

– 

Эх ты, разиня! Найдешь вора, как же! Ходит и поджидает тебя. Лучше бы мне отдала на сохранение, нет же, поспешила быстрее истратить. Ну, вот тебе и наука, будешь впредь внимательнее,– отругала ее мама, и Полина, хмурая, с тяжелым сердцем сидела около своих узлов, пока не закончилась торговля. Перед глазами ее все возникала невиданно красивая кукла, с которой ей никогда теперь не поиграть.

Продав свой товар, Осины домой поехали поздно вечером. Перед этим они плотно поужинали у своих друзей. Ахмет с рыбалки пришел с большим уловом, и жена успела сварить ухи и испечь рыбный пирог. Полине особенно понравились поданные к чаю май -алмасы – мелкие яблоки, залитые топленым маслом. Блюдо источало приятный запах и манило своим золотистым цветом. Ее родители тоже не остались в долгу перед хлопотливыми хозяевами – оставили им корчажку меда. Тепло простившись с друзьями, поздно вечером они выехали в обратную дорогу. Когда проезжали по площади, Агафья, увидев темные заколоченные окна церкви, удивилась:

– 

Батюшки! Что это церковь так рано закрыли? Сегодня же базарный день, церковь всегда бывала открыта в такие дни допоздна.

На что Михаил с сожалением ответил:

– 

Времена такие пошли, что ни день, то беда. Власти наши решили наладить свои дела за счет церквей: говорят, что забирают все ценное, что нажито церквями, в пользу государства, попов изгоняют из церквей. Говорят, что попы дурят нас, простых людей, что и бога вовсе нет, что все это выдумки богачей, чтобы народ в узде держать. Кто их знает, может, и так. Вот ты, сколько ни просишь у бога милостей, много ли выпросила? И богаче жить не стали, и беды нас ожидают на каждом шагу.

– 

Это все за наши грехи, – пробовала оправдать бога Агафья, на что муж нашел свой ответ:

– 

Грехи у всех у нас есть. Но божьи наказания почему-то больше падают на бедняцкие головы, а у богатых грехов как будто и нет.

В молодой деревне Юность, наслышавшись о новой форме крестьянствования, объявленной Советами, решили создать ТОЗ – товарищество по совместному земледелию. Что это такое – разъяснил Григорий Васильевич Гаврилов, председатель сельского Совета. Он недавно вернулся со съезда Советов, полный новых идей и задач. Привез с собой разъяснительную литературу, газеты и брошюрки, которые разложил на полочке в сельсовете, на стену прибил красочный плакат с рисунком: «Против воя кулаков – дружным коллективным фронтом на посев». Собрав на сход немногочисленных пока жителей деревни, расположил их к разговору.

– 

Ну, что, мужики, дела как идут? Весна вроде бы подходит. Старый хлеб доедаем? Как с посевами нового урожая?

– 

Сам будто не знаешь, – недовольно буркнул кузнец Макар. – Осилили понемножку земли под посев, огородишки для жен на первое время небольшие развели вокруг домов. На паре лошадей много не напашешь. Земля из-под леса вся в пнях да корнях, нелегко ее сразу в пашню обратить. Чтобы хлеб на ней вырастить, надо раз пять ее пропахать, и то сплошные кочки да корни. Я уже два плуга испортил, успевай только клепать да точить.

– 

Из десяти дворов у двух хозяев совсем нет тягловой силы. Как они управятся со вспашкой?– вступил в разговор Прокоп, еще пару лет назад осевший в начале деревни.

– 

Как справиться с налогами да с поставками зерна государству – эта мысль еще спать не дает,– вздохнул тяжело Иван Евгеньев.

– 

Подождите себя оплакивать, – влился в разговор председатель.-

Я вот что скажу: на съезде Советов, где я вчера был, много интересного услышал. Наша власть предлагает, нам, крестьянам, по-новому взяться за землю.

– 

Это как, по-новому? Опять мужика будут дурить,– с недовольством подхватил разговор Прокоп. – Как и раньше: один с сошкой, семеро с ложкой? Не успеешь урожай собрать, и уже на налоги половину забрали и на другую глаз положили?

– 

Ты не шуми, а послушай. Теперь по-иному к земледельцу будут подходить: никаких тебе приказов, сажай и сей что хочешь и сколько хочешь, скот разводи тот, что тебе самому по душе. Тоже сколько желаешь и можешь. Ну, заказ государства, конечно, на продукцию остается, но излишки забирать не будут, не так, как в продразверстку, а заранее договор составят, что да почем сдать. И прятать их не надо. С излишком, это вы сами знаете, что хочешь, то и делай, хоть продавай, хоть на другие продукты меняй – твое дело, -