Поезд ушел в неизвестном направлении

Зинаида Катулевская

Поезд ушел в неизвестном направлении

1 часть. В поисках счастья

Переселение

Шел 1894 год. На дворе стояла осень. В деревне Орнар народ уже убрал урожай с полей и огородов и готовился к зиме. Деревня была небольшая, сразу было заметно, бедная, тихо лежала на пригорке, где дома и хозяйственные постройки, зачастую покосившиеся и убогие, расположились не в ряд, а как попало. Видно, ставились, кому как было удобнее. Ближе к речке виднелись черные срубы бань. Дома у многих были крыты соломой или камышом, иногда встречались и с тесовыми крышами. Позади домов тянулись огороды, окруженные искривившимися плетнями, а некоторые были и совсем без плетня. Внизу в овражке текла небольшая, но бурная речушка, на которой стояла заметная с пригорка мельница, а в километрах двух от села тянулся редкий лес. Люди здесь жили небогато, разве только дома мельника и хозяина потребительской лавки выделялись своими размерами и убранством.

Вечерело. Со стороны площади по извилистым тропкам, которые вели к одиноко разбросанным домам, расходились мужики, кто в одиночку, кто группами, о чем-то оживленно спорили, а может, беседовали. К низенькому деревянному домику с двумя тусклыми оконцами, подслеповато глядящими на восток, торопливо свернул юноша. Он был невысок ростом, но скроен ладно, одет аккуратно и чисто. На широком скуластом лице выделялись умные карие глаза. Это был Михаил Осин, парень, известный в деревне своей прямотой и независимостью. Он с тех пор, как погиб его отец, работал на местного мельника. Юноша торопливо вошел в сенцы, стал раздеваться. Лукерья, возившаяся с ужином возле растопленной печки, услышала, как сын скидывает лапти возле порога и топчется у умывальника, и поспешила накрыть стол скудной едой. Опершись на ручку ухвата, Лукерья задумалась. Сыну шел двадцатый год. Подрабатывал у мельника, местного богача, таскал тяжелые мешки с зерном наверх по крутой лесенке, насыпал в барабан, прочищал колеса, подметал площадку, выполнял другие поручения хозяина. Работал уже полгода и потихоньку изучал, как устроена мельница. Знала мать, что сыну самому хотелось поставить такую же мельницу на речке, которая протекала позади их огорода, с надеждой, что жить станет легче. Вон как разбогател их сосед Матвей, когда заимел свою мельницу. И зимой и летом везут к нему на помол зерно. За работу кто зерном расплачивается, кто другими продуктами, а кто и денежками. С тоской вспомнила Лукерья своего мужа Фадеюшку, с которым прожила недолгую супружескую жизнь. Добрый и внимательный был ее муж. Ни разу не поднял на нее руку, как поступали многие мужики, измученные трудной жизнью, порой не знающие, на кого выместить свою злобу, а жена – вот она, рядом, безответная, покорная. Ее Фадеюшка был и хозяин хороший, за что ни возьмется – все в руках горит. И этот домик свой они построили своими руками, правда, родня немножко помогла. И стол, и стулья, и полочки, простая домашняя утварь: чашки, ложки, туески – все сделано руками мужа. И ткацкий станок, и домашняя ручная мельница, и шерсточесалка…Работал Фадей дровосеком в плотницкой бригаде купца Федорова, валил деревья и готовил к отправке на распил. За расторопность и смекалку хозяин назначил его бригадиром – десятником, но Фадей не пользовался своим преимуществом, не умел приказывать, так и остался равным среди плотников, можно сказать, был в плену у подчиненных. Начальство мужа Лукерья беззлобно высмеивала; бывало, когда муж чем-то недоволен или сердится, скажет с улыбкой:

– Десятники мы…

Не думала не гадала, что так рано потеряет его. В тот памятный зимний день, когда она возилась возле печки, готовя для одной просительницы настой от женской болезни, вдруг услышала крики, скрип саней. С утра была сама не своя, как будто чуяла беду, тревога как заноза засела на сердце. Торопливо выскочила во двор и увидела, что сани катятся к их дому, замерла на месте, а потом рванулась к толпе, окружившей сани, увидела бездыханного мужа. Привезли его на санях уже мертвого, с переломанными костями, голова безвольно повисла на шее. Семен, один из рубщиков, выступил вперед и виновато проговорил:

– Вот, не уберегли. Деревом его…

Потом уже, когда Лукерья похоронила мужа, а вместе с ним и свое женское счастье, узнала, что напарник Семена Ефим, поставленный следить за падением дерева, не успел своей рогатиной подтолкнуть, направить его на безопасное место, проворонил опасность, а Фадей слишком поздно спохватился, не увернулся вовремя, и могучее дерево придавило его насмерть. Сыну Мише было тогда семнадцать, и пришлось ему в доме заменить хозяина. Братьев и сестер у него, кроме старшего, Ивана, не было, умерли, не успев встать на ноги. Лукерья, хотя и была знатной знахаркой, не спасла дочку Аннушку, которой шел десятый год, и младенца – сыночка Васятку от смерти, когда семь лет назад в округе разразилась холера, а потом бог, будто наказывая ее за то, что она не хотела отрекаться от старой веры и втихомолку по-прежнему молилась своим идолам, больше не дал детей. Так и осталась она горькой вдовой и матерью любимого сыночка. Его она любила горячо и только думала, как устроить его будущее так, чтобы он не знал бед и нужды. На старшего сына Ивана надежды не было, он был глуповат и давно болел неизлечимой болезнью: страдал от болей в почках и мочевом пузыре, мучился недержанием. Его все время преследовала жажда, ему всегда хотелось пить, но мать не давала досыта напиваться. Иногда он тайком от нее припадал к лужице воды на подоконнике от подтаявшего льда со стекла и жадно сосал ее. К тому же у него было очень слабое сердце. Вот уже два года, как он не мог ничем помочь матери по хозяйству и чаще лежал на печи, был обузой для семьи и, понимая это, ждал смерти.

Простоват был Иван и доверчив. Как-то раз, когда еще был жив Фадей, велел он сыну ночью огород сторожить: в это время недалеко от деревни засели табором цыгане и по ночам подворовывали летний урожай. Не забылась еще история, как несколько лет назад они так же здесь поселились и стали уводить лошадей. Их недолго терпели. Узнав об очередном угоне, разъяренные мужики на лошадях устроили погоню, догнали, забили цыгана до смерти. Похоронили цыгане своего соплеменника недалеко от деревни и каждый год, проезжая мимо, справляли поминки на его могиле. А по ночам, как бы в отместку, совершали набеги на огороды. Когда утром заспанный Иван вернулся с огорода, отец спросил:

– Ну что, все в порядке?

– Да, порядок,– ответил Иван.– Пришел один цыган с мешком. Я спросил: «Эй, кто там?»– «Это я»,– говорит.– «Зачем пришел?»– спрашиваю .-«Так»,– отвечает, а сам срезал несколько кочанов капусты, в мешок сложил и ушел, перепрыгнул через забор. Пускай себе берет, у нас капусты много.

– Ну что с тебя взять!– огорчился Фадей.

От тяжелых мыслей Лукерью оторвал натужный скрип открывшейся двери. Михаил с порога почувствовал кислый запах варящейся для свиньи жратвы, поморщился. Мать, с любовью посмотрев на сына, с участием сказала:

– Садись, сынок, за стол. Припозднился ты, Мишенька, сегодня, устал, поди. Говорят, что сход сегодня был. Ты был там? Что нового говорили? Для чего собирали народ?

– Да, был сход. Мельник пораньше закрыл помол, вместе ходили на площадь. Оказывается, на днях наши ходоки, которые побывали на землях башкир, вернулись домой. Староста рассказывал, а ходоки подтвердили, – ответил Миша, взяв в руки вырезанную отцом деревянную ложку, и придвинул чашку, тоже вырезанную еще отцом из липы,– будто бы крестьянам за бесценок можно скупать земли у башкир. Там их старшины имеют много вольных земель с богатыми лесами и реками. Мужики, что побывали в тех краях, теперь собираются переехать туда. Рассказывают, что жить там несравненно лучше, чем здесь. Будто реки там полные, с чистой водой, рыба кишмя кишит, нескончаемые богатые леса, в них видимо – невидимо диких зверей, много птицы, а земля – один чернозем, не то что у нас – песок да глина. Еще говорили, у башкирских старшин землю можно выторговать недорого. Будто они нахватали себе задарма земельных угодий и налоги не платят, потому что имеют на это право как местное коренное население. А работать на земле некому. Сами они совсем не умеют на ней работать, только скот разводят, лошадей табунами перегоняют с места на место, торгуют ими. Рассказывали еще, что у некоторых из них можно совсем дешево купить земельки или даже получить бесплатно, поработав на них: паси скот или охраняй леса от набегов. Есть и государственные земли, если удастся, можно взять под аренду. И уже многие с наших краев там обосновались, целые деревни создали и занимаются хлебопашеством и совсем не жалеют, что бросили родные места. Вот так говорят наши ходоки.

– Как в сказке! Как бы хотелось пожить среди этого богатства! А наша земля… она совсем не кормит хозяина, неплодородная, не прожить безбедно на ней. Сколько ни бейся, урожая до весны многим не хватает. И новой земли не прикупишь, все давно распродано, ни клочка свободной нет. Как дальше жить – ума не приложу. Хорошо еще, что травками лечу больных, приносят в благодарность кто что может, да разве на этом разживешься? Как насмотришься на их горе, комок в горле стоит и ночами не спится. Иногда сама суну им из жалости кусок хлеба, картошечки там, яиц. Что с них возьмешь?

– Правду говоришь, матушка. Отец рано нас оставил, жизни лишился, работая на богатея. А достатка как не было, так и нет. А что делать с Иваном, как ему помочь? Ему двадцать пять лет, а он ни живой ни мертвый. Свозить бы его в город, к докторам, да ведь они без денег не лечат, и смотреть не станут.

– Ох, нужда наша… А что же народ решил? Что говорят?

– Да вот послушали, послушали и загорелись попытать счастья. Слыхал, наш сосед Никанор будто бы согласен поехать, поискать новой доли, с ним его брат Анисим да еще несколько человек. А еще, говорят, Анисим прочитал в газетах, будто скоро по нашей земле из Казани в Чебоксары будут тянуть железную дорогу. Если так, ничего хорошего не жди, все перетопчут, искромсают наши земли, уничтожат. Анисим впустую не будет говорить, что попало не скажет, он грамотный, газеты выписывает. Да… А нам что тут сидеть, чего ждать? Дед с отцом нас покинули, ушли в небеса, у твоих сестер своя нужда, не до нас. Я, матушка, если соседи или знакомые решатся, тоже поеду, брошу все. Надо попытаться другую жизнь начать, авось да повезет. Хуже, думаю, не будет.

– Вот что я скажу, сынок. Прав ты, надо попытаться. Да и жалеть нам не о чем. Земли стылой клок да домик покривившийся? Твоя тетка Мария, сестра Фадея, два года, как уехала с семьей в Сибирь, тоже решили удачу поймать. Вестей от нее мало, но все же от сына ее получили недавно письмо. Пишет, что и на чужой стороне можно жизнь начать заново. Живут не бедно, не богато, но лучше прежнего. Ну, а нам что, хуже будет? Справимся, сынок. Живности у нас, хоть и немного, но хватит, чтобы попервах новое хозяйство наладить. Есть добрая помощница кобылка Сивка, корова Зорька есть, телочка подрастает, три овечки с ягнятами, свинка, ну, еще десяток кур, гуси – все есть для приплода, и зимой не пропадем, будет свое мясо. Только вот деньжат у нас маловато. В чужие края с пустым карманом не поедешь, если хочешь там земельки прикупить. Постой, вот что я придумала: у твоей тети Мани, моей старшей сестры, дочь Валентина замуж выходит, а у жениха большущая семья: дед с бабкой, родители да еще два брата живут семейные, детей много, а домик небольшой, тесно в нем, невпроворот. Где там молодым приткнуться? Сегодня же сбегаю к сестре, поговорю, авось и договорюсь за небольшую плату наш домик им оставить. Денег у них тоже не много водится, но хоть и малые деньги дадут, а нам пригодятся. Все лучше, чем дом родной на произвол судьбы кинуть.

– Согласен. Попробуй, матушка, поговори с ними. А я тоже время не зря терял: пока работал у мельника, многое высмотрел, доподлинно изучил, как построить мельницу. Если там будет лес и какая – никакая речка, я сам все сделаю. Тогда и себя обеспечим, и соседей обслужим, не пропадем. Я вот что еще хочу сказать: в последнее время поп наш деревенский не дает мне проходу, все старается затянуть в церковь. Богу молиться заставляет, говорит, без веры в их Христа благодати нам не будет. Сомнительно это. Мы, чуваши, испокон веков были язычниками, не было у нас никогда единого бога. Как это – один бог? А если он не услышит наши моления? А у нас – у человека свой бог, у скота – свой, у поля, у земли…Наши боги милостивы, кто – нибудь да из них услышит и поможет. Только вот власти против этого, смеются над нашими идолами, заставляют сжигать, уничтожать. Стыдят, говорят, что мы темные и отсталые. Может, на башкирских землях нас в покое оставят? На крайний случай, если и будут наседать, в лесу где-нибудь или в овраге поставить наших божков и молиться без оглядки можно будет, как думаешь?

– Ну, это по твоей части – поклоняться идолам. А молодежь нынче это не поддерживает.

– Ну да, вы же в земских школах учились, как же, грамотные! Вот и оттолкнули вас от веры своих прародителей, от нашей старой веры.

– Я думаю, если все время назад оглядываться, то в будущее как попадешь? Давай – ка, отложим этот разговор. Что-то сегодня еда – не еда, а собачья похлебка, в горло не лезет.

– Дак, сам знаешь, мяса давно уже нет, и запах его забыли, а с одной травой какая еда? Вот плесни – ка кислого молочка, может, и вкуснее станет.

– Сыт уже. Ладно, схожу к соседям, поспрашиваю еще, что они думают делать, посоветуюсь с умными людьми.

Такие душевные разговоры матери с сыном были нередки. Сын любил и почитал мать. Лукерья была хоть и неграмотная, но имела большой вес и авторитет среди людей не только своей деревни, но и всей округи. Родилась и выросла в не бедной семье в любви и внимании. Была она поздним ребенком, поэтому, можно сказать, мать с отцом души в ней не чаяли, одевали – обували лучше, чем другие своих детей, мечтали об ее счастье и благополучии. Старшие братья и сестры давно уже оставили родителей, свили свои гнезда, редко навещали их. У всех росли дети, были свои заботы и радости. Мать, пока жива была, часто водила Лукерью в ближний лес и учила различать целебные травы и растения, рассказывала, как ими лучше пользоваться. Можно сказать, дар Лукерьи родовой, от матери к ней перешел. Еще многому бы научилась дочь, да мать умерла при родах и мертворожденную дочь с собой забрала, а Фома, отец Лукерьи, больше не стал жениться, жалел дочь, соседям говорил: «Никто не заменит мою Ульяну, умнее и красивее нет никого. Не хочу, чтобы мою дочь растила мачеха». Девочка, оставшись без материнской ласки, быстро повзрослела, заняла в доме место матери. Девочка знала о целебных свойствах многих трав, а когда подросла и вышла замуж по согласию отца за небогатого, но очень доброго и хозяйственного парня Фадея, который давно вздыхал по ней, уже слыла знатной травницей. Собирала она целебные травы весной или в середине лета обычно в ближнем лесу или на пригорке под редкими деревьями, среди луговых растений, возле болота, обычно по утрам, когда еще роса не высохла. Вся клетушка в доме была завешена пучками ароматных трав, а в деревянном шкафу стояли пузырьки с разными притирками и настоями. Многим соседям и родственникам помогали при болезнях эти лекарства. Приходилось ей и роды принимать. Других лекарей в небольшой деревушке не было, к врачам обращаться – ехать надо в уездный город. Не каждый мог туда доехать, вот и обращались к местной врачевательнице, хотя знали о ее своенравном характере и суровости, о тяге ее к чистоте и порядку. Некоторые побаивались ее, называли колдуньей, ворожеей. В дом она никого в грязной одежде и обуви не пускала, требовала, чтоб везли ее к больному в санях или в тарантасе – на телегах она отказывалась ездить, считала это признаком крайней бедности, и не садилась, пока не положат какую-нибудь чистую дерюгу или самотканную холстину. Сама всегда аккуратная и убранная, и мужа, а потом и сына приучила к своим порядкам. Михаил вырос видным парнем. Бывая на осенних ярмарках в Казани, он с интересом разглядывал, как одеваются горожане, в одежде перенял их привычки и на деньги от проданных съестных продуктов и домашней деревянной утвари, которую, как и раньше отец, сам приноровился вырезать, приобрел городской костюм, кожаные сапоги и резиновые калоши. В другой раз купил тросточку и зонтик, что в деревне зачли совсем уж неслыханным делом. Отправляясь по праздникам или выходным на гулянье или вечеринку, надевал эту «барскую» одежду, чем вызывал восхищенные взгляды молодежи, пересуды и перешептывания их. Но ни одна из местных красавиц еще не растопила его сердце. Михаил жениться не собирался, мечтал сначала поставить новый дом и построить свою мельницу, вот потом можно и семью завести.

С того разговора прошло не много времени. Осень была в разгаре. С огородов собрали нехитрые овощи: картошку, репу, лук, морковь и другое. У кого была скотина, летом накосили сена, заготовили дров на зиму. По овинам то там, то тут с утра слышалась громкая молотьба. Лукерья с сыном готовились к переезду. Михаил договорился с соседями сообща, обозом выехать на новые земли. Перед дальней дорогой Лукерья, успокаивая сына, сказала:

– Не сомневайся, все у нас будет хорошо. Я недавно в клети сито повесила на сучок на веревочке. Вечером смотрю – ситечко повернулось на солнце. Я знаю – это к удаче.

В октябре дожди лили не переставая, как будто хотели готовившихся к отъезду людей удержать на родине как можно дольше. Сады и огороды почернели, стали скучными и пустыми, одичалые деревья приняли жалкий, грустный вид. Мрачные поля и грязные дороги, сбросивший листву лес – все было сиротливо, серо. Не хотелось в такую погоду выбираться в долгое путешествие. Ждали, когда распогодится. И, как только разбежались тучи и выглянуло солнце, семь семей, в том числе из родной деревни Орнар соседи и знакомые Михаила: Андрей Давыдов, Роман Стефанов с родителями, Алексей Васильев и из соседней деревни Старые Урмары Гавриловы, Григорьевы, Евдокимов – отправились в дальнюю дорогу. С ними отправились в путь и Лукерья с Михаилом. Вел их Роман Стефанов, любопытный и расторопный мужик лет сорока. Он уже побывал в тех местах, куда повез с собой переселенцев. Оказалось, его два брата с семьями несколько лет, как живут на земле башкир, а сам он приехал за своей семьей и престарелыми родителями. Переселенцы этому были очень рады: и дорогу не надо заново открывать, и не к чужим едут, а к своим землякам, уж они – то не оставят их в беде. Уезжая в далекие края, с горечью оглядывались на брошенные дома и вздыхали. Женщины утирали уголками пестрых платков невольно наворачивающиеся слезы. Только малые ребята рады были переменам, на все смотрели с любопытством и широко раскрытыми глазами. Вот уже деревня скрылась за рощицей, потянулись убранные поля, взгорки, вот уже выбрались из тесных полей на степное приволье, где широкая равнина впереди уходила на юг и сливалась с ясным небом…

Путники почти все ехали в тарантасах или на повозках. Нехитрый скарб погрузили на телеги, скот гнали за собой. Кое-кто умудрился нагрузить фурманки сухим сеном, заготовленным для скота на зиму. У тех, кто жил покрепче, к телегам были привязаны запасные лошади, коровы. Лукерья, надеясь выручить деньжат, с тяжким сердцем продала свою корову Зорьку, но оставила ее теленка, надеясь вырастить из нее корову – кормилицу. Уж очень хорошая была Зорька, молока надаивали с нее не много, но жирное и сладкое. Телка привязали к телеге, на телегу бросили двух овечек и пару гусей, десяток кур во главе с горделивым петухом. Сзади прицепили рыдван, на который сложили утварь и соорудили на сене лежак для Ивана. За подводой Михаила, высунув язык, бежала собака Нюрка. Хотя, уходя из деревни, и закрыл ее хозяин в конуре, но уже через пару часов с обрывком веревки на шее догнала она их. Не смог Михаил прогнать своего верного сторожа. Помнил он, был еще подростком, у старой собаки родились щенята. Вместе с отцом они выбрали самого здорового, остальных, ненужных, утопили в бочке с водой. Выбранного щенка Миша вырастил, деля с ним поровну хлеб и молоко. Назвал Волчком. Не было друга вернее Волчка. Не знал, что кличка получилась как предсказание или даже издевательство. Дал слово отцу, что будет защищать щенка от волков, которых в последнее время расплодилось видимо-невидимо. Не было ночи, чтобы они не утаскивали из крестьянских хлевов, разворошив соломенные крыши, то овечек, то другую живность, не брезговали и щенятами. Мише эту зиму бы отстоять своего друга, дальше бы собака сама защищалась. Но вот в одну из ночей его щенок – подросток как-то дико завыл, и полуодетый мальчик, учуяв неладное, выскочил на крыльцо, с ужасом увидел, что три матерых волка окружили Волчка. Раздался визг, волки метнулись в сторону огорода, мелькнула только белая головка Волчка. Волки волокли его не спеша, наверняка зная, что человек не пройдет по этому глубокому снегу, потом все исчезло. Мальчик кинулся было вдогонку, но тут услышал окрик отца, что, мол, поздно, ничем не поможешь, и, всхлипывая, вернулся домой, влез на печку и втихомолку, чтобы никто не услышал, долго плакал и заснул в слезах. В сердце мальчика эта сцена засела как заноза. Он дал себе слово, что собаки больше не станут его друзьями, а будут просто сторожами, стерегущими дом хозяина.

Переселенцы, пока ехали, под вечер останавливались на лугах обычно возле речек, чтобы накормить и напоить свою скотину, а самим сварить горячую похлебку. Цыганским табором располагались у дороги вокруг костра, вели беспокойный разговор об оставленных домах. Некоторые угрюмо молчали, обдумывая прошлое, но чаще строили планы. Говорили с тревогой, что зима все ближе, успеть бы обустроиться, с жильем определиться. Если домики не смогут поднять, так хотя бы на первое время землянки вырыть. Сторожевые, сидя на телегах или на копнах накошенной травы, следили за пасущимся скотом, тяжко зевали, с тоской глядели в сторону оставленных домов. С любопытством и в то же время с опаской встречали их жители башкирских деревень, а их ребятишки в сопровождении своры собак, заливавшихся лаем, долго бежали за ними со свистом и гортанными криками. Кнутами приходилось отбиваться от рослых свирепых псов. С остервенелым лаем выбегали на дорогу, норовили схватить лошадей за ноги. Видно, не часто видели здесь незнакомцев, караваном проезжающих мимо. Встречались и русские, а ближе к Кичкиняшской волости пошли чувашские и марийские деревни. Заметно было, что иные недавно появились, еще не были обустроены , некоторые села уже обросли огородами и садами, хозяйственными постройками. В степях на подножном корму под присмотром пастухов паслись неисчислимые косяки лошадей и отары овец богачей – скотоводов. Чем дальше отъезжали переселенцы от своих домов, тем больше любовались первозданной красотой края, восхищались его богатствами. Как много здесь нетронутых лесов! Тянутся на многие версты, подходят близко к полноводным рекам, убегают по крутым холмам, спускаются к широким оврагам. Есть и некошеные поляны с застоявшейся травой. Сенокосный край! Сколько хочешь, коси траву, разводи домашний скот. То и дело дорогу путникам перебегали дикие звери и животные, видно было, не боялись человека, знать, редко видели охотников. Так переселенцы в пути провели пять дней и ночей. Роман Стефанов становился все живее и утверждал, что недолго им трястись на телегах и повозках, скоро увидят своих земляков.

И правда, на исходе следующего дня увидели впереди в окружении леса небольшую деревню. С какой радостью встрепенулись они, приподнялись с повозок, когда увидели деревню, где проживали их земляки, вмиг повеселели. Широкая дорога круто спустилась в овраг, потом повела мимо зарослей черемухи вправо, поползла наверх. Слева потянулся глухой рыжий овраг, по дну которого петляла извилистая речка. Вот поднялись на крутой косогор и увидели впереди небольшое озеро с камышовыми берегами. По двум сторонам его лепились избы, небольшие, приземистые, тесные, поставленные, казалось, на время. Видать, многие мечтали, что когда уверенно встанут на ноги, а для этого надо немало потрудиться, то построят жилье получше, но на деле оказалось не так просто. Мало виднелось добротных вместительных домов. А пока народ жил скученно, грязновато, но весело, в мечтах и надеждах. Еще путники увидели впереди деревянную церковь с крестом на макушке, на ее крыше блестели неяркие лучи заходящего солнца. Это была небольшая деревня с ладным названием Новотроевка. Входила она в Белебеевский уезд Уфимской губернии. Основали ее лет десять назад такие же переселенцы, земляки вновь прибывших крестьян, которые слетелись на богатый чернозем. Сейчас в ней проживало в сорока домах около двух сотен человек. У многих уже здесь народились дети, а некоторые успели справить свадьбы своих подросших сыновей и дочерей и отделить их от родительских домов.

Увидев подъехавших людей, навстречу из своих хатенок высыпали хозяева, окружили, искали глазами родных, обнимались, взволнованные встречей, жали руки, похлопывали по плечам, смеялись, громко переговаривались. К Роману подбежала мать с радостным криком: «Любимые вы наши! Как же мы вас ждали!» Брат Евгений с ребятишками, застенчиво скрывая свою радость, крепко обнял родственников, как будто давно их не видел, повел к себе, расспрашивая об оставленном навсегда доме. Еще у кого-то объявились родственники, близкие знакомые. Под конец всех приезжих разобрали по домам гостевать, чтобы вести неспешные разговоры о покинутых деревнях, о проделанной дороге, о встречных лесах и реках. Всем нашелся кров. Так было принято с давних времен: не оставляй своих в беде, помоги, чем можешь, живи в ладу с совестью. Михаила с матерью тоже не оставили без ночлега. Приютил их сосед Романа Егор. Жил он вдвоем с матерью, жил бедновато, был безлошадником: год назад пала его кобылица от какой-то болезни, оставив годовалого жеребенка Рыжика. Егор надеялся, что недолго осталось ждать, когда Рыжик станет ему помощником в крестьянском хозяйстве. Пока же приходилось просить помощи у земляков. Охотно отвечал Егор на пытливые вопросы Михаила о земле.