Поезд ушел в неизвестном направлении

волостным забрать

со двора последнюю корову у вдовы Пелагеи Сидоровой?

– 

Так она с налогом не расплатилась за тот год,– оправдывался Гаврила Никитич.– По закону забрали.

– 

А по закону пятерых детей без кормилицы оставлять? Теперь что? Вот ходят они по деревням побирушками, куски хлеба выпрашивают, а у тебя дети в тепле и сытости. Не пошевельнул ты и пальцем, чтоб какую – никакую помощь или послабление выпросить для вдовы у власти. Сама – то Пелагея неграмотная, за себя постоять не может. Видал я не раз, как ты радеешь о народе. Лежишь себе на шелковых одеялах, под локтем подушка, у баев привычку перенял. Твои дети едят сахар и изюм, вы с женой пьете хорошей заварки чай, вам всегда достается задняя часть жирного барашка, а работнику вашему рожки да ножки.

Тут многие вспомнили свои обиды: то староста не по закону вписал своего сына в список не годных для службы в армии, и вместо него забрали Федота Данилова, единственного кормильца родителей; то, когда дорогу прокладывали к тракту, он позволил задаром оттяпать куски землицы мужиков. Все суетился: « Не идите против власти, в тюрьму захотели?» Крестьяне зашумели, косились недовольно на старосту. Гаврила Никитич пытался бросить слово в свое оправдание, но поднялся такой шум, что он наконец махнул рукой и постарался выбраться подальше из толпы, бормоча про себя, что вот, мол, она, людская благодарность. Раньше каждый, кто встретится, низко ему кланялся, униженно прося о чем-то своем, а теперь волком смотрят на него. Наконец мужики, пошумев, согласились с приезжим, что надо свою власть выбрать из тех, кто по уму и по справедливости будет решать общинные дела. После споров и сомнений в Совет села, состоявшего из 42 хозяйств, где проживали две с половиной сотни людей, выбрали председателем Гаврилова Григория, мужика справедливого и грамотного, и членами Совета Петрова Лаврентия, местного пчеловода, и Степана Никифоровича, учителя школы. Хотя и долго говорили, шумели, махали руками, но согласились: наступили новые времена, новые правила жизни, значит, назревает новый уклад в их трудном крестьянском существовании. С этим не хотели мириться те, кто до сих пор жил богато, сытно ел и встречному бедняку никогда дороги не уступал. Теперь деревня стала похожа на растревоженное осиное гнездо. С выбором бедняцкого Совета раздоры в деревне не угасали, а напротив, разгорались все пуще и пуще.

Михаил не увлекался вопросами установления новой власти. Он желал одного: чтобы семья жила в покое и дети были сыты. Но это не спасло его от потерь и страданий, и горе не обходило его стороной: на девятом году жизни скончалась от скоротечной болезни доченька Агния – тихоня и красавица, любимица матери, да и сестер. Как-то по осени мать послала ее за гусями, которые паслись на лугу близ пруда. Дул холодный ветер, накрапывал дождь, но бесстрашные гуси, стараясь сбежать от девочки, полетели к пруду и стали резво и шумно плескаться в воде. Как ни пыталась девочка выманить их на берег, гуси не хотели выходить из воды. Пришлось ей за ними залезть в холодную воду. Когда Агния пригнала непослушных гусей домой, мать ахнула: одежда на девочке была вся мокрая и прилипла к ее дрожавшему тельцу, губы посинели, в глазах притаился испуг: вдруг мать начнет ругать за испорченную одежду.

– 

Ты что наделала?? В такую погоду в воду забираться? Что тебя туда понесло?-

гневно крикнула мать.

– 

Они не хотели из воды вылезать,– в голос заплакала Агния.

– 

Вот глупая! Да куда бы они делись? Сами бы вернулись к вечеру домой. Беги в дом, скидывай мокрую одежду да забирайся на горячую печку, я сейчас зайду,– крикнула на ходу Агафья, подгоняя гусей к сараю.

К приходу матери Агния успела переодеться и лежала под теплым одеялом на горячей печке, но тело ее не чувствовало жара и судорожно билось в дрожи. Агафья быстро приготовила снадобье, напоила дочь, и она вскоре заснула. Но к ночи у Агнии все тело горело жаром и ныли руки и ноги. Мать и сестры не отходили от нее, пытаясь помочь, поили отварами, давали горячее молоко, растирали тело барсучьим жиром, но ничего не помогало. На вторые сутки Агния перестала узнавать родных, бредила, вскрикивала, вскакивала с постели и пыталась куда-то бежать. Михаил привез сельского лекаря, который, прослушав девочку, сообщил, что у нее острое двухстороннее воспаление легких, и надо скорее отвезти ее в волостную больницу. Михаил тут же запряг лошадь и повез девочку, завернув в одеяло, в волость. Агафья не отходила от окна, с растущей тревогой ждала мужа. К вечеру на дороге показалась подвода, на которой Михаил привез бездыханное тельце дочери. Не успел Михаил довезти ее до волостной больницы, скончалась по дороге, так и не придя в сознание. Тяжелое горе придавило семью: вот уже четвертого ребенка за короткое время хоронят они. Двоих похоронили совсем маленькими, во младенчестве, даже не успев понянчить, уже и подзабыли о них. А как забыть неожиданный уход сначала Сергея, а теперь вот и Агнии? В чем они согрешили, за что их наказывает бог? Наверно, всегда есть за что наказывать простого мужика: жизнь проходит в постоянной борьбе за то, чтобы был хлеб, за то, чтобы не умереть от голода, чтобы скот был цел и плодился и множился, чтоб от разных стихий и болезней спастись, да и мало ли за что? Некогда поклоняться богу, некогда отмаливать грехи, некогда спасать душу. Работа, заботы, нужда…

Возвращение солдата

Приближалась зима, но снег еще не ложился на землю. Короткие дни пролетали друг за другом незаметно. Солнце показывалось редко и ничуть не грело. На улицах было безлюдно. Многие, не успев в теплые дни выкопать картошку, копошились в огородах. И в такое время как будто луч солнца заглянул в дом Дарьи. Как-то вечером она, накормив ужином сыновей и уложив их спать, готовилась ко сну. Сняла с себя платье, распустила косы и, надев ночную сорочку, только приготовилась помолиться, как услышала негромкий стук в окно. Испугалась: кто в такое позднее время может стучаться? Подошла к сенной двери, с тревогой спросила:

– 

Кто там?

– 

С улицы раздался знакомый голос:

– 

Я, Дарьюшка, я, твой муж. Открой!

Дарья на миг остолбенела, потом кинулась дрожащей рукой откидывать щеколду:

– 

Василий? Родной! Сейчас, сейчас!

Перед ней возник полуродной, получужой мужчина – так изменился муж. Худой, бледный, обросший длинной бородой, в потрепанной одежде, с небольшой котомкой за спиной. Перешагнув порог, он притянул к себе жену, обнял, она прильнула к нему, заплакала.

– 

Ну, что ты плачешь? Радоваться будем. Видишь, живой я, наконец-то дома,– сам чуть сдерживая слезы, с волнением говорил Василий.

– 

Что же мы стоим в сенях? Заходи в дом. Посмотри, какими взрослыми стали твои сыновья,– прошептала Дарья, боясь разбудить детей.

Василий, подойдя к топчану, на котором разметались дети, ощупывал их головы, гладил волосы, старался узнать их, повзрослевших: четыре года прошло с тех пор, как он покинул родную семью, четыре года он рвался к ним и вот наконец-то дома. Дарья с жалостью и удивлением разглядывала его, замечая, насколько он изменился и сдал. Когда она его хотела накормить, он отказался, попросил только молочка.

Как в селе узнали о возвращении пропавшего солдата, никто не мог бы ответить, но уже с утра дом принимал многочисленных соседей и родных. Первыми примчались два старших брата – Гурий и Макар, за ними пришла мать, проживавшая у сына Гурия, заплакала, прижалась к нему сухими губами:

– 

Сыночек мой, вернулся, наконец-то нашелся, кровинушка моя! Не дождался твой отец такого счастья, похоронили мы его без тебя. Как он надеялся свидеться с тобой! Да не дал бог, забрал к себе. Ох, горе, горе! Как же ты похудел, постарел! Разве таким мы тебя провожали? – причитала мать, ощупывая худощавые плечи, руки сына и с жалостью глядя в его бескровное лицо. Макар оторвал ее от брата, отвел в сторону, усадил на лавку:

– 

Хватит, мать, не покойника же встретили, живого человека, – успокаивал он ее. – Радоваться надо. А что кости выпирают – то не беда. Говорят, дома и стены помогают. Выдюжит, встанет на ноги. Мы, Ковалевы, крепкие, живучие, вот увидишь, как твой сын поправится и еще не раз порадует своими делами, и дети еще у них народятся.

Скоро многочисленные друзья и родственники заполнили дом Василия. Рассаживались кто на длинную лавку у стены, кто за большой деревянный стол посреди избы, кто на стулья, а кто и прямо на пол присел. Всем хотелось узнать, как же попал солдат в плен, какая она, далекая неметчина, как удалось оттуда вырваться. Василий, хотя и слабоват был, но, польщенный таким вниманием, постарался унять дрожь в руках, приободрился, на бледных щеках выступили чахоточные румяна. Как долго он добирался до родного дома, какие приключения пережил! Хрипловатым голосом стал рассказывать о пережитом:

– 

Что рассказывать? В первые же дни мобилизации бросили на фронт. Под Кенигсбергом вступили в рукопашную с австрияками. Снаряды рвутся рядом. Сплошной свист пуль. Помню, перепрыгнул окоп, и тут как подкинуло взрывной волной, и все… Очнулся уже в немецком госпитале. Был тяжело ранен, пролежал без сознания, пока шел бой. Наших выбили из окопов, немцы заняли наши позиции. Меня, как и многих тяжело раненных, вывезли в госпиталь. Потом переправили на поезде в Германию. Много нас попало в плен, но и немцев немало к нашим угодило. Наверно, потому нас и лечили, чтоб потом обменяться пленными. Так оно и вышло. Не скажу, что издевались над нами, нет, лечили по-человечески, ухаживали, поставили на ноги. А вот, фотография у меня есть, – и торопливо достал из солдатской сумки снимок, сделанный в Германии. Все с любопытством потянулись посмотреть на диковинку. Да, действительно, на снимке был Василий, в бравой солдатской форме с белой полоской на левом рукаве – опознавательный знак военнопленного, подтянутый и ладный, с лихо закрученными усами, с твердым взглядом уверенного в себе человека.

– 

А ты точно в плену был?– засомневался Тимофей, сын Гурия, – как барин смотришься.

– 

Это уж когда подлечили, перед отправкой домой,– усмехнулся Василий.– Немцы умеют все благородно выставить.

– 

Как тебе

удалось оттуда вырваться?– задал Гурий самый главный вопрос, волновавший всех.

– 

Как? Как всем пленным. Когда Советская страна в 18-ом году заключила перемирие с Германией, нас обменяли на пленных немцев. А вот у меня и бумага об этом есть,– и , растолкав любопытных, опять поднял свою брезентовую серую сумку и, поковырявшись в ней, достал потрепанную бумажку, сложенную вчетверо, видать, не раз читанную – перечитанную. Поискав глазами, передал с улыбкой десятилетнему сыну Георгию:

– 

А ну-ка, покажи нам, сынок, какой грамоты достиг в своей школе, прочитай, что там.

Георгий заволновался, покраснел: как бы в грязь не ударить лицом, не опозориться бы перед отцом и родней. Взяв себя в руки, стал читать сначала неуверенно, с дрожью в голосе, но потом успокоился, голос окреп. Видно было, не зря учился в школе, хотя иногда спотыкался, когда видел непонятные ему слова:

– 

«Обращение информационно – инструкторского подотдела Управления РСФСР к военнопленным»– и поднял на отца глаза: мол, что это такое, он не понимает.

– 

Читай, читай дальше, там видно будет.

– 

«Товарищи военнопленные! Много тяжких и мучительных дней пришлось вам перенести в годы томительного плена в далекой чужой стороне. Оторванные от матерей, жен и отцов, оторванные от родного дома, заброшенные, вы страдали и мучились в цепких лапах немецких и австрийских бандитов – помещиков и генералов… Когда в России наступил Февраль 1917 года и руками русских рабочих и солдат, измученных 4-хлетней войной, был сброшен старый режим, вы вернулись на Родину. Вы, конечно, с понятным волнением ступали на родную землю ваших освобожденных братьев. С волнением вы задавали вопрос: не забыли ли о вас? Товарищи, мы не забыли. За годы мученичества вы будете вознаграждены. Совет Народных комиссаров постановил всем возвращающимся военнопленным выдать жалованье в размере 64 рубля за каждый месяц пребывания в плену, но не больше 1500 рублей. Вы эти деньги получите как первую братскую помощь, первую поддержку в вашем тяжелом положении.

– 

Товарищи! Поправляйте свои расшатанные силы и радостно и смело идите с нами в ногу! Все, кто силен – под красное знамя!»– закончил чтение Георгий, выдохнул шумно, положил бумагу на стол, вытер рукавом выступивший от волнения пот на лбу: кажется, справился, не подвел себя, оправдал доверие обожаемого отца, в отсутствии которого мальчику пришлось взвалить на свои хрупкие плечи тяжелую мужицкую работу. Он

был помощником

матери и по уходу за скотом, и на пашне умело правил лошадью, да и за младшим братом Аркашей приходилось присматривать и учить его уму – разуму. Теперь отец будет рядом, пусть еще не окрепший, но рядом, дома. Мать, которая время от времени всхлипывала, вслушиваясь в жалостливые слова, написанные на бумаге, особенно в начале чтения, к концу успокоилась, глаза засияли горделиво за повзрослевшего сына, как будто говорили: «Вот, полюбуйся, каков наш сынок! Не подвел». Присутствующие зашевелились, зашумели.

– 

Едрить – кудрить! Как гладко написано! Умеют же душу разбередить!– восхищался Павел Григорьев, недавно сам вернувшийся с фронта.

– 

Ну, братишка, и разбогатеешь теперь!– воскликнул Макар.– Это сколько же тебе выдадут за твои мучения?

– 

Да погоди ты!– урезонил его дядя Яков.– Сколько выдадут, не нам считать, все будет его. А вот хочется узнать, не будет ли новой войны. Советская власть очень слаба, не затеют ли империалисты новую войну? Вот что нас волнует. Мы в деревне оторваны от мира, не знаем, что творится, а ты вот Европу прошел, с большевиками ладил еще до войны, разбираешься в жизни, многое знаешь из того, что мы не знаем.

Василий с жалостью посмотрел на совсем постаревшего дядю: длинная черная прежде борода его поредела и стала совсем сивой, глаза стали бесцветными, сам заметно сутулился. Василий всегда почитал дядю Якова. Дядя Яков был первым учителем детей первых переселенцев, его здесь все знали и любили за миролюбивый характер, за то, что никому не отказывал в помощи.

– 

Согласен, дядя. Конечно, многое повидал, – начал рассказывать Василий.

–Ничего хорошего в войне нет. Война для каждого из нас – она всегда смерть, раны, мучения. Будь она проклята! Я с 14-го года в окопах, и чего только не пережил. Вши, блохи, грязная вонючая одежда, вместо еды баланда. В 15-ом году пошли газовые атаки, от которых захлебываешься, хрипишь, вода разливается в легких. А шрапнельные раны, которые гниют, месяцами не заживают? Под Кенигсбергом две наши армии попали в кольцо, 90 тысяч солдат в плен. Вот тогда и я…Говорили, генерал армии Самсонов от стыда за свой провал застрелился. Кто не был, тот не представляет все ужасы этой войны. От грохота ничего не слышишь. Пытаешься вжаться в землю, окопаться, как крот – нет спасения. Ни спать, ни есть…Рядом мертвецы лежат, не успевают санитары раненых вытаскивать с поля боя, на мертвецов уж внимания не обращаешь. Оружия не хватает, ждешь, когда солдат упадет рядом, чтоб выхватить его винтовку из холодеющих рук. А далее необученных рабочих и крестьян стали вводить в армию. Сапоги рваные, белья нет, хлеб сырой и то выдают два раза в неделю, а хватает на два дня. Нет надежды на возврат. «Вернусь ли живым?»– думаешь с сомнением. А тут немцы подкинули новое оружие – «железные птицы»:

самолеты, «

Цепелинги» называются. Потом наши аэродирижабли пошли, потом тяжелые бомбардировщики под названием «Илья Муромец». Представляете, что творилось на земле? По всему миру распространилась война: Азия, Турция, Иран, Китай, Япония, Африка…Сколько людей погибло! Теперь подсчитано: 56 миллионов человек, третья часть населения России. В Германии от одного только голода погибло 400 тысяч. Австрияков 100 тысяч и немцев 500 тысяч попало к нам в плен. Устали от бессмысленных войн. Вот и произошли в России сначала Февральская, а потом и Октябрьская революции. В марте 18-го года Россия подписала мир с Германией. Вот так я и вернулся. А что до новой войны… Я думаю, что не скоро. Не скоро заживут раны, наладятся хозяйства, народятся дети и вырастут молодые солдаты. Надо землю пахать, заводы строить, детей учить уму – разуму, а не воевать.

– 

Ты, конечно, правильно все говоришь. Но сегодня до мира , думаю, далеко,– резонно заключил дядя Яков.– Тут своих врагов хватает. Контрики кое-где головы поднимают, да и богачи не хотят делиться своим добром с мужиком. Еще столкнемся с ними. Увидите.

– 

Ничего , дадим им горячий отпор!– воскликнул бывалый фронтовик Павел. – Научены держать винтовки наготове против всякой нечисти. Пускай сунутся!

Разгоряченные и взволнованные гости вскоре ушли, обсуждая по пути услышанное от Василия.

Немного встав на ноги, Василий устроился работать в волостной конторе села Акбарис казначеем. А Дарья по-прежнему держала все хозяйство в своих руках. Вскоре Василий получил обещанное советской властью вознаграждение за свои мучения. Увидев эту немалую сумму, Дарья воспрянула духом, поделилась с мужем мыслями, что давно ее обуревали:

– 

В тесноте и толкотне мы живем, Василий. Сыновья растут, вскоре Савушке уже 18 лет исполнится, вот-вот женится, придется отделять. Я уже и невесту ему присмотрела, из хорошей семьи, племянница мужа моей сестры, Василисы,– и с волнением посмотрела украдкой на мужа: как отнесся Василий к упоминанию о первой своей любви. Но на лице мужа не дрогнул ни один мускул. То ли забыл увлечение молодости, то ли суровая жизнь научила скрывать чувства. Сдержанно ответил:

– 

Хлопотунья ты моя! Уже и с будущим сына все решила. А он знает об этом? Нас родители женили по своему разумении, не думая о наших чувствах, и теперь ты хочешь так же устроить. Времена настали другие, новых отношений требуют: семью надо строить по любви и согласию.

– 

Знаю, не по любви меня взял в жены, – с обидой возразила Дарья.– Я – то всегда тебя любила, еще подростком была, о тебе лишь мечтала.

– 

Василий оправдывался:

– 

А может, любил? Правда, ты еще мала была для ухаживаний. Может, Василисой просто было временное увлечение?– и решительно, стараясь прервать неприятный разговор о прошлом, подвел итог.– Лучшей жены, чем ты, мне никого не надо. Каких мне сыновей растишь! Вон какие помощники!

– 

Ладно, оставим этот бесполезный разговор про любовь да страсти. Я что хотела – то тебе сказать? Дом надо нам новый поставить, побольше, чем этот. Скоро опять, бог даст, пополнение, – и ласково посмотрела на свой округлившийся живот.-

В нашем домике негде будет колыбель поставить. А в деревне поговаривают о переселении на новые земли. Советская власть, говорят, дает на это разрешение, бесплатно можно землю получить. Как

раз можно

деньги твои на строительство пустить. Как думаешь?

– 

Да слыхал я, о чем мечтают молодые мужики, да и братья мои Гурий и Макар. И их

сыновья загорелись

желанием выйти из сельской общины. Тесно, видите ли, им тут. Поживем – увидим, что жизнь покажет.

Трудный выбор

Но долго решать и прикидывать не пришлось. Вопрос о переселении витал в воздухе уже не первый год. Деревня Новотроевка разрослась так, что давно уже многим семьям не стало хватать пахотной земли. А тут пошли слухи, что с приходом Советской власти землю можно будет получить бесплатно. Только бумагу с просьбой подавай и разрешение с печатью на бумаге получи. Крестьяне с большой радостью и надеждой на изменение бедняцкой судьбы встретили Закон о земле. Но где найти в округе пахотные земли? Открытых площадей не так уж и много осталось. Если только раскорчевать ближайшие лесные участки. Предстояла тяжелая работа. Мало найти ровное место, не особенно залесенное. Еще надо, чтобы оно было для жизни человека подходящее: рядом с селением родники чтоб были, чтобы зимой, когда заметут метели дороги, в волость можно было бы добраться, значит, проторенная дорога пролегала бы недалеко.

Хорошо знал все леса вокруг безземельный мужик Иван Петров. Он несколько лет служил сторожем леса западнее селения и знал все его богатства и достоинства. Давно Иван вынашивал мысль уйти из малоземельной деревни. Он не успел к дележу земли, когда основана была Новотроевка его земляками. Иван был необщителен и нелюдим, и ему не хотелось соседствовать с земляками, хотелось уйти от них с глаз долой, пожить отдельно от родственников, вместе с которыми он приехал из далекой родины. Не видел Иван в жизни добра ни от начальников, ни от ближних, давно мечтал быть от людей подальше. Семья его некоторое время проживала в новой деревне Юмаш, тоже основанной их земляками, в небольшой избушке, которую сам же и построил на скорую руку. Вскоре жена Акилина преподнесла Ивану подарок – родился их первенец, назвали Федором. Но как-то не заладилась здесь жизнь. Через два года пожар уничтожил их домик. Это случилось душной летней ночью. Днем Акилина, готовясь к выезду на подоспевший сенокос, в печурке сварила кашу, испекла пирог из картошки с утиным мясом, на ночь поставила в горячую печь отстояться щам. То ли сама случайно уронила уголек и не заметила, то ли мстительные соседи выместили злобу на неуживчивого хозяина дома – никто не дал бы на это ответа. Только проснулся Иван от страшного крика жены, которую разбудил плач ребенка, и еле успели выскочить во двор, как пламя охватило всю избушку, и вскоре от дома ничего не осталось. Спавший народ, проснувшийся от громкого набата, выскакивал на улицу кто в чем был: босые мужики, простоволосые бабы, полураздетая плачущая ребятня – все метались, кричали, но уже ничем не могли помочь. Хорошо еще, что успели отстоять хлев со скотом, где ревела одуревшая корова и билась привязанная к стойлу лошадь. Отшумело пламя, горячий пепел припорошил догоравшие бревна, которые долго чадили. Акилину с ребенком приютили соседи, а Иван растерянно топтался в черном от копоти дворе, прикидывая, как же дальше жить. Услышав о его горе, родня и друзья из Новотроевки уговорили его переселиться к ним, помогли собрать скарб, инвентарь, перегнать уцелевший от пожара скот, выделили для временного проживания пустующий домишко Ефима Никитина, ушедшего на царскую службу. Бездетная жена Ефима, когда мужа забрали на службу, осталась одна и перебралась к родителям. Она согласилась пустить погорельцев в свой домишко, еще и рада была, что кто-то будет приглядывать за ним. Когда Иван заехал во двор, сердце его защемило от увиденного: двор, заросший бурьяном, кривые полуразрушенные дворовые постройки, повисшая на одной петле ставня, покосившиеся ступеньки крыльца, огород не больше бабушкиного лоскутного одеяльца. Акилина, прижав сыночка к себе, заплакала:

– 

Как же мы будем здесь жить? Это же хлев, а не дом. Как зиму – то в нем пережить? Стыдно людям в глаза смотреть.

– 

Хватит надрывать мне душу! – прикрикнул на покорную жену Иван.– Ничего, это временно. Будет у нас свой дом, не хуже, чем у других.

Иван на новом месте стал обустраиваться с лихорадочной поспешностью. Ругал себя, что не послушался друзей, которые отговаривали его от переезда в Юмаш. Здесь, наверное, было бы совсем по-другому. Знать бы, где солому подстелить… Деревенский люд жалостлив к тем, кто в беде. Стали делиться с погорельцами всем, чем могли: кто пару курочек принесет, кто посуду, кто овечку с ягненком пригонит, кто одежду подарит. Так и собрали нехитрое хозяйство. И в хлеву не пусто: успели от огня спасти лошадь с жеребенком да корову с теленком, овечек. Только пугливая птица сгорела. Черт с ней, птицей. Слава богу, сами спаслись. Жить можно. Только вот землицы выделила община совсем мало, и то под аренду. Сказали, что совсем нет незанятых земель, все освоено. Но и тут Ивану повезло.

Как-то Филипп Григорьев, его сосед, приземистый, большеголовый, с тупым и властным взглядом мужик, с которым Иван единственно иногда делился своими думами и заботами, при встрече достал заткнутый за кушак кисет с куревом, набил трубку, присел на чурбан возле телеги. Иван посмотрел на него с любопытством. Крепкий мужик! В деревне поговаривали, что жена его, взятая из богатой семьи, еще не старая, как-то странно быстро угасла, оставив мужу принесенное и нажитое богатство и двух сыновей, живших уже своими семьями. Деревня опять бурно заговорила, когда через полгода Филипп купил себе дочь бедняка – юную красавицу Настю и не упускал случая, чтобы ею не полюбоваться. Видать, в нем проснулось стремление догнать уходящую молодость. Жившая от него через два дома женщина Арина, у которой был сладкий, как мед, и едкий, как острый чеснок, язык – змею может усыпить своим неверным языком – рассказывала, что сама, притаившись за окном, видела, как Филипп, оставшись с молодухой наедине, раскрыл шкатулку, достал украшения умершей жены и стал увешивать девушку разноцветными ожерельями, в уши вдел золотые сережки, на пальцы нанизал разные кольца, на запястье надел браслет и заставил ее голой кружиться по комнате. Многие мужики, особенно те, кто был женат давно, тайно завидовали ему. А сейчас Филипп зашел во двор Ивана и завел с ним привычный разговор о хозяйстве, о житье – бытье и, зная, что сосед хочет строиться, спросил: