Полная версия
Когда к ним присоединился Эд, то они все дружно направились к свинарникам, где ещё было полно работы, намного больше, чем даже по сравнению с несчастным кошением сорняков и высокой травы. Отец командовал своими сыновьями, как генерал командует дивизией.
Что-то в этом было действительно, поскольку Джерри Коллинз в прошлом был военным, который когда-то ушёл в отставку. Так что нрав и характер был у него чрезвычайно крепкий и жёсткий одновременно. Давить на жалость при нём было бессмысленным занятием. Об этом прекрасно были осведомлены его дети и жена, им приходилось ходить по стойке смирно под чутким надзирательским руководством. Почти как в военной части, когда Джерри сам был в подчинённом положении. Но теперь-то он здорово отыгрывался на своих дорогих родственничках.
«Покажу всем вам, чёрт побери, кто в доме хозяин!» – яростно провопил он однажды, когда в очередной раз наставлял своих сыновей «на путь истинный». Ему тогда, то есть пару лет назад, показалось, что они посмели перечить ему. Конечно, в глубине души сыновья ненавидели его за это. За невероятную жёсткость и суровость, причём, порой чрезмерную и неоправданную. За любые провинности он хлестал их упругим жгутом, который бьёт больнее любого ремня. Эдвард, Кристофер и в особенности старший сын Дэниел (которому доставалось вдвойне, как оно всегда бывает) не понаслышке знали об этом.
Без пятнадцати шесть они приступили к очистке ангара со свиньями от навоза. «Придётся очищать эти авгиевы конюшни», – пасмурно пробормотал Дэниел, который очень не любил чистить свинарник, бывший, по его мнению, самым грязным местом на земле, от которого жутко смердит. Вскоре им на подмогу подошёл младший сын Коллинза Крис. После очистки свинарника предполагалось начать забивку скота в специально отведённом для этого месте – скотобойне.
5
Через двадцать пять минут после того, как Джерри Коллинз с грохотом замаршировал по лестнице на первый этаж, ото сна, очень глубокого и продолжительного, отошёл преподобный Сильвестр О’Коннор. Он всегда, согласно своим биологическим часам, пробуждался в пять часов. Ложился спать О'Коннор довольно рано – в восемь часов. Таким образом он спал по заветам буддийских монахов девять часов глубоким и крепким сном.
Последнее, что он делал вечером, прежде чем уснуть, так это молился у себя в спальне, стоя коленями на небольшой циновке, которую он решил прикупить, когда путешествовал по Японии двадцать лет тому назад. Всегда, когда священник просыпался, он также приступал к молитвенному ритуалу. Как правило, он использовал классическую молитву «Отче наш».
– …и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твоё есть Царство, и сила и слава вовеки веков. Аминь! – закончил он зачитывать молитву, сидя на коленях и подпирая тело пятками, а затем поднялся и подошёл к окну.
В комнате, где преподобный О’Коннор сейчас находился, было чуть светло от лениво проступающей белизны на небосводе, предваряющей рассвет, до которого оставалось ещё целых полтора часа. Свет был выключен в спальне, и священник был окружён темнотой. Его это вполне устраивало, так как ему нравилось молиться без света, поскольку это, как он полагал, способствует более чистым мыслям во время обращения к Богу.
О'Коннор взирал сквозь прозрачное стекло на стоящий в низине по склону город, ещё практически полностью спящий. Свет горел лишь в находящемся в двух милях отсюда огромном двухэтажном доме, принадлежащем, очевидно, фермеру Коллинзу. Сейчас свет зажёгся и в сарае у его дома. Из окна дома преподобного О’Коннора гигантская ферма была видна полностью. Но его она интересовала меньше всего. С Джерри Коллинзом он был практически незнаком, поскольку тот был пресвитерианцем и не посещал католические мессы. Да и Коллинз не любил, вдобавок, католиков. Так что никаких общих интересов у них не было, да и не могло возникнуть.
Пастор жил на углу Саут-Гринфилд-стрит и Рузвельт-драйвуэй, которое являлось продолжением Рузвельт-авеню, что шло параллельно Вест-Лестер-авеню. То есть пройди он почти одну милю на север, точно бы оказался у гостиницы, где остановился Джек Уоллес. Небольшой коттедж, в котором проживал преподобный О'Коннор, находился в почти что наивысшей точке города, на середине большого холма. Поэтому из окна его спальни, повёрнутого на север, город был виден полностью, даже то, что скрывалось за лесопарком.
Единственным местом, которое было скрыто от взора пастора, являлось, естественно, кладбище Хилтон-Драйв. Самое зловещее место в городе. Пастор также был недалёк от этой мысли. Кладбище было нелицеприятным и сильно гнетущим. Без необходимости он не посещал территорию кладбища, поросшего бурьяном, крапивой и старыми деревьями – дубами, берёзами и тополями. Только когда требовалось присутствие О'Коннора на похоронах в качестве священника, зачитывающего молитву, которая провожает усопших в последний путь.
Он был фактически единственным священнослужителем в городе, поэтому заменить его было некем на такого рода мероприятиях. Несмотря на то, что другого выбора у него не было, он добровольно вызывался зачитывать молитву на похоронных церемониях. Ему не требовалось особого приглашения. Как только до пастора доходило известие о смерти кого-либо из горожан, он немедленно принимался выяснять, когда ему необходимо прибыть туда, чтобы исполнить свою службу.
«Проклятое место… ничего доброго там нет! – отстранённо пробормотал преподобный О'Коннор, кинув свой взор на кладбище Хилтон-Драйв. – Таится на этом чёртовом кладбище что-то нечистое и весьма жуткое… Его лучше обходить стороной». Пастор тяжело вздохнул, покачав головой. Обычно таким жестом он обозначал какую-то внутреннюю тревожность и ощущение чего-то подозрительно недоброго.
А дело вот в чём было. Ночью ему приснился очень странный сон. Пастору виделось, что он якобы ходит по кладбищу и до бесконечности оскверняет могилы. Причём, одну за другой. При этом процессе пастор проговаривал непонятное заклинание на удивительно странном языке, очень похожем на какое-то древнее наречие. О'Коннор ещё во сне сумел определить, что это, вероятно, был вымышленный язык. Сон резко оборвался на том, что из последней раскопанной могилы донёсся невероятно истошный, пробирающий до дрожи вопль.
Проснулся пастор весь в холодном поту, резко усевшись на кровати. Услышанный во сне крик (или нечто похожее на него) до сих пор отдавался в его сознании, а в ушах стоял звон, будто бы ему кричали прямо в ухо и не во сне, а наяву. «Боже мой, приснится же всякое!» – воскликнул сдавленно преподобный О'Коннор, похлопывая себя по горячему, вспотевшему лбу, на котором проступили мелкие капли пота.
Всё ещё отходя от пережитого дурного сновидения, пастор принялся судорожно оглядываться по сторонам. Ему до сих пор мерещилось, что тот, кто кричал во сне, находится в доме и бродит по второму этажу. Но как бы он не всматривался в темноту, никого не обнаружил. Здесь никого, кроме него, не было. Он понял, что это просто обычная реакция нервной системы, выкинувшей подобного рода галлюцинации. Просидев минуты две от силы в одном положении, он, наконец, успокоился и свесил ноги с кровати, пытаясь нащупать мягкий ковёр.
Он подумал, что сон приснился ему из-за духоты, и немедленно встал с кровати. Он прошлёпал босиком до окна и приотворил его, сняв затвор. С улицы подул чистый и очень сильный ветер, да так, что чуть не вырвал окно. Пастору пришлось обратно его закрывать. Он прошёл в ванную комнату и умылся холодной водой, а после вернулся в спальню и вскоре уснул. Когда он лёг, на часах была половина первого ночи. Это он прекрасно запомнил.
К чему ему приснился этот очень дурной сон? Может, этой роковой ночью умер кто-то из жителей города? Или, может быть, дело в том, что в городе пробудилась некая злая сила, существование которой полностью противоречило тем постулатам, на которых зиждется современная наука, не признающая иррациональные начала? Вероятно, этот ответ был ближе всех к истине. Поэтому пастор остановил свой окончательный выбор именно на нём.
Он знал, что этот день и час настанет. Только не знал, когда это событие случится. Преподобный О'Коннор не без основания полагал, что всё произойдёт уже после его собственной смерти. Пастор не мог самому себе объяснить, в чём конкретно должно будет выражаться это зло. Но в том, что оно сюда придёт за своим, он нисколько не сомневался.
В своих домыслах преподобный О'Коннор опирался на собственное – возникшее лишь недавно – стойкое ощущение, что место, где располагался город, было когда-то проклято и оставалось таковым вплоть до сегодняшнего дня, не меняя своей сущности. Город, по его мнению, не должен был возникнуть здесь, поскольку, по его личному убеждению, появление Вест-Хэмпшира произошло вопреки воле Бога. А раз так, то город рано или поздно должен был превратиться в рассадник зла, что, в общем, и случилось со временем. Теперь же город переходил в следующую стадию, становясь своего рода раковой опухолью, которая будет либо разрастаться, либо погибнет в схватке с некой силой.
Сейчас, по мнению пастора, похоже, настала критическая точка, после прохождения которой зло наберёт полную силу, после чего перекинется и на другие города. Этой ночью к нему пришло понимание, что вот-вот он и другие жители города станут свидетелями некоего омерзительного появления зла, которое могло принять абсолютно любую форму. Пастора очень тревожило то, что никому неизвестно, что же, в конце концов, должно случиться. В ближайшие дни. Оставалось строить только предположения.
6
После шести часов начали массово просыпаться все жители города, как по щелчку пальцев. Стартовал новый день. В 06:38 проявились первые лучи солнца, вышедшего из-за горизонта с восточной стороны. Через пятнадцать минут после восхода практически весь город озарился светом. Часть небосвода окрасилась в розово-золотистые тона.
Харви Уинстед, держатель бакалейной лавки на углу Рузвельт-авеню и Саут-Кэррингтон-стрит (данная улица шла через два квартала от улицы-спутника Нью-Кэррингтон-стрит), как ни в чем не бывало вышел из дома около восьми часов и, попрощавшись со своей женой Энни (такой же до неприличия тучной, как и он сам), прошёл к гаражу, отворил его, завёл двигатель у своего потрёпанного жизнью тускло-зелёного Плимута 1970-ого года выпуска и выехал через подъездную дорогу на Форест-Хилл-стрит и направился на запад до поворота на Рузвельт-авеню. Через двенадцать минут он уже очутился на задворках стоянки за зданием бакалейной лавки. Стоянка эта также использовалась для разгрузки фургонов с привезёнными продуктами из Биллингса и Бозмена.
7
В половину девятого на территорию церкви, огороженной решётчатым железным забором, проник преподобный О'Коннор, облачённый в специальное одеяние – чёрную сутану на римский манер с повязанным поясом в виде креста. Она обволакивала его с головы до пят, и это несмотря на то, что рост священника был выше среднего и составлял шесть футов и два дюйма. Вдоль всей сутаны красовалось множество серебристых пуговиц, которые поблёскивали в лучах солнца, когда пастор вышел из-за тенистых дубов, раскинувшихся у ограды.
Преподобный всегда добирался пешком до церкви, стоящей на углу Даллас-авеню и Саут-Кэррингтон-стрит. Обычно эти две мили пастор преодолевал за почти сорок минут. Бывало и дольше, если дули сильные порывистые ветра, сбивающие с ног, или если дорога была покрыта льдом, как это часто бывало в зимние месяцы.
На пасторе сейчас кроме тёмно-чёрной сутаны была одета того же цвета шляпа капелло романо, которую он часто одевал, особенно, когда светило жгучее солнце, чтобы скрывать от его лучей лицо. В левой руке он нёс библию, прижимая к груди. О'Коннор неспешно побрёл по направлению к воротам церкви, которые вскоре распахнул.
Он вошёл внутрь. В зале стояла полнейшая тишина, в которой отчётливо раздавался звук его едва слышных шагов. Здесь они были слышны очень хорошо. В помещении был стойкий запах ладана, исходящий от свечей. Тусклый свет проникал через вытянутое окно, выполненное в виде красно-синих витражей. Пастор ускорил свой шаг и стремительно направился мимо множественных рядов с церковными скамьями в сторону капеллы, находящейся в самом конце храма. Теперь он ожидал первых прихожан, которые должны были прийти с минуты на минуту.
«Интересно, случайно ли Гаррисона начало посещать это странное видение, о котором он мне постоянно твердит?» – задал сам себе вопрос пастор, стоя на ступенях хора со скрещенными руками. Ответа на этот вопрос у него до сих пор не было.
8
Джимми Сомерсет, молодой человек двадцати пяти лет с модным маллетом на голове, в 08:45 прибыл на текстильную фабрику, где, собственно, и работал пять дней в неделю в течение последних трёх лет. После того, как его отчислили из института на предпоследнем курсе из-за неуспеваемости, он вернулся в город. Найти постоянную работу у него всё никак не получалось, и тогда ему от своего знакомого Дональда Кейна поступило предложение устроиться рабочим на фабрику. Особой квалификации там не требовалось, а зарплата хоть и была не сказать, что большой, но вполне приемлемой при таких обстоятельствах. Он немедленно согласился и с тех пор работал там.
Без особого энтузиазма Джимми приходил на работу и так же уходил с неё после восьмичасового рабочего дня. И жил он тоже без энтузиазма, проживая жизнь впустую. Единственным делом, которое вызывало у него настоящий восторг, было хождение в бар с друзьями, где он напивался по полной программе.
9
Самым лучшим в городе местом, где можно было хорошенько выпить, являлся бар «Дарк-Дезайр» (англ. тёмное желание). Этим заведением заправляло двое компаньонов Брайан Кэшфорд и Ллойд Бруклинс. Двое давних друзей решили когда-то организовать общее бизнес-дело. Первой же идеей, которая пришла им в голову, было открытие питейного заведения, но не просто непонятной забегаловки, где все бы напивались до умопомрачения, а потом валялись возле входа, а всё-таки более-менее приличного места, куда местные жители в выходные дни или в будние после утомляющего трудового дня приходили, чтобы расслабиться.
Практически все местные жители так или иначе побывали в этом заведении. Кстати, именно здесь Джек Уоллес провёл свой знаменитый диалог с Гилбертом Сноу в 1972-ом году, когда последний убеждал его покинуть злосчастный город как можно скорее. В выходные бар наполнялся людьми под завязку, и порой в нём было просто не протолкнуться сквозь плотную толпу из желающих выпить.
В помещении бара всё время играла какая-то музыка, что доносилась из стоящего у барной стойки вытянутого новенького голландского радиомагнитофона, купленного Кэшфордом во время посещения Солт-Лейк-Сити, куда он ездил каждые полгода вместе с женой. Возле города было прекрасное место с большим солёным озером, где открывались шикарные виды.
Заведение открывалось каждый день полдесятого утра, кроме Рождества и, разумеется, Дня Независимости, и работало вплоть до десяти вечера. По остальным же особым дням бар «Дарк-Дезайр» открывался на час раньше, а закрывался в четыре утра. Кэшфорд и Бруклинс работали посменно и сменяли друг друга через день. Когда возникал щепетильный вопрос, кому предстоит работать в праздничный день, то они устраивали жеребьёвку, подкидывая пятидесятицентовую монету с изображением Джона Кеннеди. Обычно Бруклинсу везло несколько больше, а потому ему удавалось зачастую отдыхать в праздники. Кэшфорд считал это чудовищной несправедливостью.
Сегодня, двадцать шестого августа, была смена у Кэшфорда. Вот прошло лишь полчаса после того, как бар вновь заработал, а уже все места у барной стойки были заняты. «Господи, неужели все в отпусках?» – невольно подумал Брайан, наливая вторую порцию текилы балагурящему вовсю Эрику Палмеру. Впрочем, ответ на свой вопрос Кэшфорд прекрасно знал. Хотя, например, Палмер работал сегодня, но поскольку он выполнил положенную ему часть работы по разгребанию гор мусора, то у него был в определённом смысле технологический перерыв.
– А знаешь, что мне тогда ответил Билл Эддингтон? – спросил своим обычным осипшим голосом Палмер у сидящего рядом Ричи Далласа.
– И что же? – нехотя произнёс Ричард, желая уже наконец отвязаться от бессмысленной болтовни.
– О, спасибо, Брайан, что налил мне!.. – Палмер придвинул стакан с текилой к себе. – Короче, он мне сказал, что я ни черта не понимаю в машинах. Ещё Билл мне сказал, что из-за этого я езжу на старой железной развалюхе. Но вот тут я не выдержал и врезал ему хорошенько!
– Ну ты даёшь, Палмер! – почти восхищённо воскликнул Ричи Даллас. – Так, а он что? Ударил тебя в ответ?
– Если бы! Этот козёл вскочил и тут же побрёл на выход, матеря меня. На словах-то он на всё горазд, а на деле…
– Палмер, что-то не верится в твою историю. – проскрежетал Даллас. – Знаю я Билла давно, и на него это совсем непохоже. Что-то ты придумываешь!
– Хочешь, не верь, но я говорю как есть! – продолжил настаивать Палмер на своём и выпил залпом очередную порцию текилы на глазах у изумлённого Кэшфорда. – Налей ещё, браток!
– Ты уверен в этом, Палмер? Ты уже на себя сам непохож! – верно заметил Брайан. – И если тебя сейчас обратно вызовут, боюсь, муниципалам не очень понравится твой нетрезвый вид.
– Да не вызовут! Я точно… – тут зазвенел телефон, висевший на стене возле барной стойки. – А, чёрт! Видимо, это меня.
– Алло! – Брайан снял трубку с рычага. – Кто звонит?
– Это я, Милтон Хаггинс… из компании по вывозу мусора. – послышался басистый голос из трубки. – Мне, эммм, нужен Палмер. Он на месте?
– Да, здесь он… Палмер, это тебя!
– Иду-иду! – Палмер вскочил с высокого табурета и поплёлся к телефону, а Кэшфорд терпеливо его дождался и передал трубку ему, после вернулся на рабочее место.
Эрик Палмер выяснил, что контейнеры с неутилизируемым мусором, которые он планировал вечером отвезти в Мизулу (где располагался один из штабов государственной компании по переработке мусора), необходимо вывозить буквально сейчас. Палмер немедленно повесил трубку на рычаг и стремглав выскочил на улицу. Он направился к своей «старой железной развалюхе», как назвал его серебристый форд Уильям Эддингтон, и вскоре, вдавив педаль газа в пол, уехал прочь. Быстро погнав по Хьюстон-авеню, он вскоре исчез из вида. От его автомобиля осталось лишь густое облако, состоящее из пыли и выхлопных газов.
У него действительно была старая машина, но не сказать, что развалюха. Она была выпущена в 1966-ом году. За своим Фордом Мустангом Эрик следил тщательно и в случае малейших поломок отвозил своего «коня» в автосервис, находящийся на углу Спрингс-стрит и Роджерс-авеню. Так что, автомобиль был почти всегда в рабочем, исправном состоянии. С чего Эддингтон решил, что форд Палмера пришёл в негодность, было совершенно неясно. Вероятно, он просто решил подколоть своего знакомого, что обернулось для него ушибом левой скулы. Замах-то у Эрика Палмера, как оказалось, был мощным. Ударил бы сильнее, и Билл получил бы перелом.
10
В тринадцать минут одиннадцатого с небольшим опозданием к воротам кладбища резво подбежал Фредди Циммерман, работавший могильщиком и одновременно смотрителем. Его кладбищенский обход, совершаемый подобно каждодневному ритуалу, всегда начинался в десять часов утра и завершался в три часа дня, после чего его смена заканчивалась, и он уходил, если только никого не приходилось хоронить.
В те же дни, когда проходили похоронные процессии, или перед ними Фредди, помимо обхода территории кладбища, занимался выкапыванием свежих могил, а затем закапывал гроб с телом, уложенный в землю бригадой гробовщиков, присылаемых местным похоронным бюро. Поначалу, когда он только взялся за эту очень специфическую работёнку, требующую много нервов, Фредди терпеть не мог закапывать гробы после окончания похоронной церемонии, поскольку считал это самым противным и где-то жутким моментом. Однако, уже по прошествии восьми лет работы на кладбище Фредди привык к этому и теперь делал это с огромным энтузиазмом. Оглядываясь на прошедшие годы, он и сам недоумевал, как сумел преодолеть столь непреодолимое неприятие.
Фредди достал из кармана своего тёмно-зелёного рабочего комбинезона, подходящего цветом под стать кладбищу, связку ключей, на которой болталось восемь похожих друг на друга ключа. Он нашёл нужный ключ и, вставив его в замочную скважину, отпер им ворота. Затем положил связку с ключами на место и направился по дороге, усыпанной щебнем, в сторону могильных рядов. Прежде Циммерман посетил серый деревянный сарай, где хранились основные инструменты. Он взял секатор, небольшую лопату и мастерок, также нацепил на руки резиновые перчатки.
«Так, наверное, начну обход отсюда», – подумал он, остановившись возле сточной канавы и глядя куда-то вдаль. Затем прошёл вперёд.
Когда он обошёл примерно двадцать могил, то с тревогой поднял голову, бросив взгляд через дорогу, где был следующий кладбищенский сектор. К нему внезапно закралось какое-то недоброе чувство. Что-то отвратительное витало в воздухе, похожее на ауру. Ещё несколько секунд назад такого ощущения у него не было…
«Что за чертовщина?» – возмущённо произнёс он, оглядываясь по сторонам, будто бы искал, к кому обратиться. Но никого, кроме него, здесь не могло быть. И об этом ещё несколько мгновений назад ему было известно. А сейчас ему уже не казалось, что он здесь один. Совершенно не казалось.
«Кто здесь?»
Его стала накрывать какая-то дикая, ничем не объяснимая паранойя. Фредди вдруг ни с того ни с сего решил, что над ним кто-то жестоко подшучивает, прячась за высокими раскинувшимися тополями.
Он напряжённо стал вслушиваться в каждый звук, застыв на месте… Ничего он не услышал, кроме своего бешено колотящегося сердца, которое изнывало от страха.
«Кто здесь, чёрт побери?! Это ты, Дилори?»
Под Дилори подразумевался его друг, который иногда приходил сюда, чтобы поболтать с ним по душам. Рональд Дилори был того же года рождения, что и Гилберт Сноу. Ему было семьдесят три года. Он уже давно был на пенсии. Поэтому у него находилось время, чтобы частенько заглядывать сюда. А поговорить ему было особо не с кем, поскольку все три его дочери давно уехали в другие штаты, а жена Наоми умерла десять лет тому назад от рака кожи.
«Дилори, что это за шутки, мать твою?» – значительно повысил голос Фредди, видимо, пытаясь убедить себя, что за вон тем дальним тополем, за тремя дюжинами могил, скрывается насмехающийся над ним старикан, которому наскучила прежняя серая жизнь.
И в этот раз никто не отозвался. Из чего Фредди сделал вывод, что никого на самом деле не было, а это всё было плодом его взбудораженного воображения. Только он находился на территории кладбища.
«Никого нет здесь, тупица!» – прошептал себе под нос Фредди. Он наконец вышел из ступора и пошёл дальше, продолжая внимательно вслушиваться.
Сделав четыре – от силы пять – шагов, Циммерман почувствовал, что ощущение чего-то мерзкого и неприятного не только не пропало, а даже ещё больше усилилось. Это его не на шутку напугало. Его глаза наполнились и страхом, и одновременно любопытством, от которого можно было сгореть. Фредди пытался понять, что в самом деле происходит. Поэтому волей-неволей ему пришлось преодолевать свой страх, несмотря на судорожное волнение, покрытое мурашками тело и леденящую душу тревогу, набиравшую силу с каждым буквально шагом при приближении Фредди туда, откуда исходила жуткая мистическая энергетика.
«А что, если я пойду в обратном направлении? Будет ли моё странное ощущение исчезать по мере того, как я буду отдаляться… от этого чёртового места?» – внезапно пришла эта идея ему на ум. Ну, или его глубинному подсознанию, чувствовавшему здесь неладное.
Фредди решил проверить свою весьма необычную гипотезу. Он хотя и не верил особо в сверхъестественное, но всё же верил в то, что предчувствие не может лгать. И раз предчувствие возникло, то, значит, надо последовать его рекомендациям. Он, всё ещё крепко, даже спазматически, сжимая в руках инструменты, направился в обратную сторону, бредя по чуть сырой и вязкой земле, не успевшей нагреться в полутени.
Фредди Циммерман, смело сделав дюжину шагов, действительно ощутил, что тревога покидает его сознание, а неприятная аура становится всё меньше и меньше. Сделав ещё дюжину шагов, он учуял, что аура полностью исчезла, будто растворившись в воздухе.
«Хм, пожалуй, я оказался прав… Нечто необъяснимое исчезло. Но всё же я должен совершить полный обход! Не могу же я отказаться от исполнения возложенных на меня обязанностей просто потому, что я чего-то там испугался… Это же просто смешно! Потом в городе будут шептаться, говорить, что я струсил. Нет, мне этого позора ещё не хватало для полной остроты ощущений… Проклятое всё-таки местечко! Как, чёрт побери, меня угораздило устроиться сюда? Эх, ладно. Короче, надо идти вперёд. Хочу узнать наверняка, в чём тут дело», – договорил Фредди в мыслях и направился вперёд.
