Сосновый Бор

Рома стоял в стороне, наблюдая. Его не оставляла мысль: правильно ли он поступил, что за эти дни так ни разу и не подошёл к Лёве, не спросил, всё ли у него в порядке? После той сцены с Михаилом Григорьевичем стоило ли вмешаться? Или наоборот – правильно, что не вмешался?

Эти вопросы душили, пока Рома наконец не решился. Он глубоко вдохнул и подошёл к товарищу. Лёва выглядел так, словно у него не было никаких семейных проблем, будто между соседями не было неловких пауз – улыбался, шутил, держался легко и беззаботно.

Рома почувствовал, как отпускает напряжение: может, действительно всё в порядке? Обычные семейные разборки – с кем не бывает? Поругались, помирились… А в прогулке по заброшенному лагерю не стоило искать скрытый смысл: в любом подобном месте можно найти любую "жуть" или страшную историю.

И всё же – где-то внутри, под этой лёгкостью, теплилось сомнение. Слишком уж естественной казалась непринуждённость Лёвы.

Молодые люди теперь увлечённо разговаривали друг с другом, и Рома почувствовал, что начинает ещё больше привязываться к Лёве. Кудрявый приятель и вправду был словно "луч света в тёмном царстве": Ромка давно не встречал такого жизнерадостного, позитивного, доброго и отходчивого человека. От этого внутри становилось волнительно и даже немного страшно – ведь он давно разучился доверять и тянуться к кому-то. Но в этот раз Рома был готов рискнуть и поддаться этому новому чувству дружеской близости.

– Лёв, а ты на меня не злишься? – внезапно спросил он, под давлением мук совести. Почему же у Ромы было так неспокойно на душе, что он ни разу за эти дни не спросил, что же случилось у соседа?

– Ты о чём? – удивился тот и почесал голову.

– Ну… – Ромка понизил голос, чтобы кроме Лёвы его больше никто не услышал. – У тебя же что-то случилось, нет? Батя твой недавно был такой злой…

Лёва неожиданно рассмеялся:

– Забей! Пустяки, – глаза заблестели, а затем он будто опомнился. – О, а помнишь лагерь?

– Давай забудем, – мягко улыбнулся Ромка, но сердце кольнуло. Не хотелось об этом думать.

– Ты так сильно испугался, что ли?

Рома раздражённо цокнул языком, а Лёва захихикал.

К этому моменту стали заезжать машины – гости приехали! Екатерина Сергеевна окликнула Владимира Николаевича, и они вместе с Михаилом Григорьевичем направились к парадному входу. Рома с Лёвой, услышав шум моторов, последовали за ними.

Рома оглядел приезжих: все были счастливые и излучали свет. Отец тепло обнимался с друзьями детства и приветствовал их семьи, один из них окликнул Ромку:

– Кого я вижу!

Старший Филатов подозвал сына, и тот растерянно подошёл к отцу и его товарищу.

– Как вырос-то, а! Хэ-хэ! – крупный мужчина грубо потеребил волосы Ромы от переизбытка чувств, и тот скорчился от неприятных ощущений. – Помню тебя ещё совсем карапузом!

Владимир Николаевич усмехнулся, а мужчина загоготал и продолжил:

– А меня-то ты помнишь, Ромка?

Рома молча кивнул, хотя понятия не имел, кто перед ним стоит. Усатый толстяк не успел ничего спросить, так как всё его внимание забрала Екатерина Сергеевна, приглашавшая к столу.

Дальше отец крепко обнял стройного мужчину в очках. Тот мягко улыбнулся и протянул красиво упакованный пакет с подарком. Рома не знал, что находилось внутри, но по довольной реакции отца понял: презент оказался весьма ценным. У мужчины был интеллигентный, благородный вид – и это будто заранее подтверждало, что подарок достойный.

Затем друг отца пожал руку Роме, а его красивая жена, держа за пальчики маленькую дочку, сказала старшему Филатову несколько тёплых слов. После этого семья направилась на задний двор, к праздничному столу. Было ещё очень много знакомых и других родственников. Все они радовались встрече с Филатовыми и уже успели произнести прекрасные речи хозяевам.

Заехала ещё одна машина. Отец воодушевлённо распахнул глаза, Екатерина Сергеевна тоже засияла. Рома не мог распознать, кто это мог быть – впрочем, как и до этого. Дверь чёрной машины распахнулась, и из автомобиля вышла красивая, элегантно одетая женщина в зелёном платье, с короткими вьющимися рыжими волосами, и статный мужчина-брюнет в голубой рубашке и синих джинсах. Семьи бросились друг к другу в объятия и живо заговорили. Ромка неловко стоял рядом, пытаясь узнать, кто же перед ним. Какие-то знакомые люди, которых он, вероятно, мог знать раньше…

– Дорогие мои, как я рада, что мы, наконец, приехали сюда спустя столько лет! – ярко-красные губы женщины растянулись в искренней и радушной улыбке.

– Новиковы, ну вы даёте! Я уже думал, вы не приедете! – рассмеялся Владимир Николаевич.

– Да как же? Разве могли мы пропустить праздник нашего дорогого друга и соседа, рядом с которым прожили здесь столько лет? – заговорил статный мужчина. – Ромка-то у вас как вырос! Красавец!

Смутные воспоминания понемногу становились яснее. Рома напрягал память и пытался распознать, кто же эти люди – до боли знакомые семье Филатовых… Люди, которые находились рядом долгие годы и тоже чисто и искренне любили (и любят) края Соснового Бора…

– Лиля, ну ты скоро выйдешь? – повысила голос женщина, затем обернулась к Филатовым и рассмеялась. – Ах, эти девушки… что с них взять?

Лиля… Лиля!

Вот оно – до боли и до дрожи в сердце знакомое имя. Четыре буквы, которые пробуждали такую нежность и такие страдания… Осколки посыпались градом и впились в сердце юноши. Имя, которое заставляло волновать его душу, беспокоить, радовать, плакать от счастья и тоски. Лиля… Как же Рома мог забыть? Разве такое возможно? Разве можно было забыть её – прекрасную, чистую, искреннюю, яркую и неотразимую Лилю?! Ту, к которой Ромка порой даже боялся подойти; ту, чьи голубые глаза выглядели яснее любого голубого неба!

Из автомобиля сначала вытянулась красивая стройная ножка, а затем, элегантно ступив на землю, из машины выпрыгнула девушка в таком же зелёном платье, как у своей матери. Каштановые волосы развевались на ветру необыкновенными волнами; лучи солнца играли на прядях, создавая рыжеватый отлив; голубые глаза были обращены к остолбеневшему Роме. Девушка, словно бабочка, вспорхнула и оказалась возле юноши, а затем заключила его в свои нежные объятия.

Ромка не мог поверить своему счастью… Он медленно положил руку на спину красавицы и сам вздрогнул от собственных неловких прикосновений. Юноша утонул в воспоминаниях…

X. Пыльная тропинка к тебе. Первая – и недосказанная.

Раннее утро. Солнышко ласково пробивалось сквозь окна, а его лучи едва касались детского личика. На мягкой, уютной кроватке крепко спал мальчишка десяти лет.

Золотые нити защекотали чёрные ресницы, спящий мальчик зажмурился, не желая просыпаться. Ему хотелось ещё немного побыть в сладком сне и понежиться в постели, но звонкий смех заставил распахнуть глаза, подскочить на месте и подлететь к окну.

Тот самый смех… Особенный, приятный, любимый, драгоценный! Это был не просто детский девичий смех, а самая настоящая музыка! Мальчик прислонился к окну и стал наблюдать за обладательницей звонкого голоска. Девочка – его ровесница – играла с какой-то собачонкой и излучала искренний задор: её движения были шустрыми, но изящными. Ветер игриво подбрасывал её каштановые локоны, а золотое свечение солнца украшало и без того блестящие пряди волос.

Мальчишка не мог налюбоваться на нежную девочку, которая вся светилась и сияла ярче утреннего солнца. Сердце замирало, вздрагивало, подпрыгивало и взлетало выше. Щёки пылали, а глаза не могли оторваться от изящных движений. Влюблённый подскочил и побежал к тумбочке, открыл ящик, достал ручку и листок бумаги.

Мальчик встал на колени и, опершись о маленькую тумбу, стал писать послание:

Дорогая Лиля! Я тебя люблю!

Ромка.

Рома весь покраснел от смущения. Он нарисовал глупое сердце и от неловкости закрыл руками глаза. Он чувствовал гораздо больше и хотел написать гораздо больше, но не мог. Наверное, этих трёх слов было достаточно для мальчишки, чтобы выразить всё сокровенное, что таилось в его детском сердце.

Ромка достал ножницы из ящика и вырезал листок так, чтобы по форме он выглядел как сердце, затем аккуратно сложил послание пополам и коснулся его губами, а после задрожал… Неужели сейчас он должен подойти к ней и отдать своё сердце? Роме стало внезапно холодно и страшно, по телу пробежал мороз: а вдруг она посмеётся над ним? А вдруг разозлится? Разорвёт его послание и убежит? Ромка стал прокручивать всё самое страшное, что могло произойти после его признания. Что может быть страшнее отказа?

Желание что-либо дарить резко пропало – по крайней мере сейчас. Нужно было дождаться подходящего момента. С утра не стоило отдавать послание: иначе, когда Ромку, вероятно, отвергнут, ему придётся как-то прожить целый день. А вот ближе к вечеру не так страшно: они разойдутся по домам, и Рома сможет спокойно погоревать в одиночестве.

Мальчишка спрятал письмецо в ящик, сел на кровать и заглянул в окно: Лили уже и не было. Ромка развалился на постели и стал глядеть в стену, перебирая тревожные мысли, которые не покидали его голову, а потом стали съедать изнутри. Он не мог больше этого терпеть: встал с кровати, забрал послание и решил прогуляться по лесу – пойти через поле, дойти до реки и после вернуться к озеру. Может, там смелость и настигнет мальчика?

Солнце сегодня светило по-особенному ярко и будто бы улыбалось Роме. Птицы пели по-особенному громко и красиво, пчёлы и стрекозы кружились в особенном чарующем вальсе, а не летали. День был по-особенному хорош, и мальчику было по-особенному чудесно: он шёл вприпрыжку, наклонялся над каждым полевым цветком и вдыхал его ароматы.

Хотелось не просто прыгать – хотелось летать! Оторваться ногами от земли и понестись по голубому небу, рассекая кучевые облачка, любуясь с высоты птичьего полёта бескрайним разноцветным полем, зеркальным озером, длинной речкой и густым-густым лесом! Хотелось смеяться, плакать, петь, кричать, кататься по земле от радости! Внутри было так много всего, что рвалось наружу, что невозможно было хранить это так долго. И вот Рома практически готов! Оставалось только осмелиться и переступить через себя и свои страхи. Не хотелось ужасно, но и таить такой ураган чувств было невыносимо!

Мальчишка старался отбросить пугающие мысли и просто скакал по полю, собираясь с силами открыть своё сердце той самой.

Ромка сидел у реки и кидал гальку: даже такое привычное для него занятие приносило сегодня особую радость. Затем пошёл через поле к озеру и прилёг на берегу, достал из кармана письмо и горячо расцеловал его, положил себе на грудь, а после закрыл глаза и позволил себе утонуть в сладкой, почти приторной радости, представляя улыбку Лили, её небесно-голубые глаза и шикарные каштановые локоны. Мальчишке хотелось заплакать от переизбытка чувств, но он сдержал себя.

Он распахнул глаза и не заметил, как пролетело время: ясное солнце уже садилось, окрашивая небо в персиковый цвет. Нежно-розовые облака лениво тянулись над Ромкиной головой, а в ней возникла мысль, что пора.

Рома побежал по извилистым тропинкам, пролетая над пнями и кочками под ногами: как же легко и свободно было на душе! Мальчик смеялся, к глазам подступали слезы, но сейчас ему было всё равно! Ни единой капли стыда за всё, что он чувствовал: ему больше не было страшно – ведь сейчас самое главное было рассказать обо всём, поделиться этим важным посланием.

Мальчишка выбежал из леса и, запыхавшись, остановился на середине дороги – совсем немного оставалось. Он поднял взгляд и издалека увидел знакомую машину с заведённым мотором, которая стояла за воротами. К автомобилю подошли женщина и маленькая девочка в белом летнем платье и с рюкзачком за плечами – Лиля!

Мать и дочь сели в машину, а Рома стоял, как вкопанный, не шелохнувшись. Автомобиль тронулся, пыль поднялась облаком. Мальчишка распахнул глаза, дыхание перехватило, а сердце тревожно забилось – громко и часто. Ромка побежал. Он бежал так быстро, как только мог: с письмом в руках, трепещущим на ветру.

Хоть бы успеть! Хоть бы успеть!!!

Машина повернула за угол и исчезла. Ромка остановился, оглушённый кричащим сердцем. Ладонь мальчика сжимала глупое сердечко – старательно вырезанное детской рукой. Послание выглядело мятым и почти порвалось, напоминало жалкий клочок старой бумаги. Рома сел прямо на дорогу. Ни слёз, ни крика. Только пустота.

Ромка понимал, что больше никогда не увидит Лилю. Он чувствовал, что это был последний раз, что она больше не вернется в Сосновый Бор. А она даже не попрощалась с ним… Он пришел слишком поздно.

Мальчик встал и побрел в сторону дачи, а, очутившись на ее территории, подошел к исполинской старой сосне: руками раскопал маленькую ямку и зарыл помятое, почти порванное, глупое сердце с надписью "Дорогая Лиля! Я тебя люблю! Ромка.".

"Я опоздал…"

XI. Рвёт изнутри

Рома замер в объятиях Лили. Счастье окутало его и проникло в каждую клеточку тела, но удушливая волна воспоминаний нахлынула, и радость сменилась болью. Но она же тут! Рядом! Спустя пять лет! Стоит и обнимает его! Сладкая нега перекрыла все душевные раны в одно мгновение. Разве важно то, что было в прошлом? Намного важнее то, что сейчас Рома стоял, укутанный в нежные объятия своей первой и недосказанной детской любви. Сейчас Лиля обнимала не пятнадцатилетнего юношу, а бедного десятилетнего мальчишку, который наконец ощутил её тепло, аромат цветочных духов и каштановые локоны, щекотавшие нос.

Объятия длились совсем недолго, но в тот миг они казались для Ромки вечностью: он успел и окунуться в прошлое, и пережить его заново – и всё-таки ощутить то самое счастье после долгой разлуки. За пять лет Рома успел позабыть всё, что произошло в тот трагичный для него вечер: Лиля пропала, как парню тогда казалось, навсегда. А сейчас она здесь! Рядом с ним!

Лиля отпрянула. Она что-то сказала Ромке, но тот ничего не услышал, не в силах прийти в себя. Послышался смех, от которого юноша очнулся.

– Да Ромка тебя не узнал! – рассмеялся Владимир Николаевич, а за ним и все присутствующие.

Не узнал… Да Рома глазам своим не мог поверить!

Семья Новиковых познакомилась с Громовыми, стоящими рядом. Лиля протянула руку Михаилу Григорьевичу и представилась, а тот поцеловал нежную ручку и заговорил:

– О Лиля, светлый майский цвет,

Твой взор – как утро в тихом склоне,

Ты – тумба нежных хрупких лет,

Где сердце отдыхает в лоне.

Новиковы и Филатовы дружно засмеялись, а новая муза Громова сначала растерялась, но всё же улыбнулась. Ромка поморщился, его глаза сверкнули злобным огнём: опять этот Михаил Григорьевич читает свои дурацкие стихи! Так ещё и ей!

Затем Рома обратил внимание, что теперь с Лилей заговорил Лёва. Филатова охватило острое, жгучее чувство, свернувшееся змеёй вокруг шеи, вонзившее клыки и пустившее свой яд по всему телу: было невыносимо видеть, как дружелюбно общаются компанейский, лучезарный Лёва и его – Ромкина – нежная, неотразимая Лиля. Нет! Ну почему она смеётся рядом с ним? О чём они разговаривают? Они же только-только повстречали друг друга! Почему она так улыбается ему? Почему он говорит ей что-то смешное? Почему? Почему?!

Рома застыл и сжал кулаки, пока люди, окружавшие его, с задором переговаривались. Очнулся юноша только тогда, когда оказался за столом: слева от него сидели Лёва и Михаил Григорьевич, справа – мама, а рядом с ней, во главе стола, виновник торжества – отец. Ромка поднял глаза и успокоился: напротив него оказалась Лиля.

Гости говорили тёплые слова Владимиру Николаевичу, трогательные тосты и выражали благодарность за годы дружбы. Отец сиял от счастья и выглядел всё таким же статным, очаровательным и молодым, как в годы прекрасной юности: Роме родители часто показывали фотографии из семейного альбома, и можно было с уверенностью сказать, что старший Филатов с годами только хорошеет.

После всех душевных тостов последовал гвоздь программы – Михаил Григорьевич. Ромка успел успокоиться и даже больше не раздражался – наоборот, с наигранной улыбкой слушал соседа, прямо показывая, что внимает каждому слову.

Сосед встал из-за стола, кивнул головой всем гостям в знак уважения и благодарности, а затем начал:

– Пусть время не коснётся сил,

Пусть сердце вечно будет смело,

Чтоб каждый миг тебе дарил

И мудрость, и любовь, и дело!

Он сделал коротенькую паузу, но её прервали аплодисменты участников торжества.

Рома сдержал тяжёлый вздох, выражавший негодование – почему такие банальные строки вдруг заслужили оваций? Но решил присоединиться к рукоплесканиям и крикнул: "Браво!"

Сидевшая напротив Лиля бросила взгляд на парня и улыбнулась от неожиданного возгласа. Ромка пересёкся с девушкой взглядами и чуть ли не растаял от удовольствия – гордо выпрямился.

Михаил Григорьевич, дождавшись, пока публика стихнет, продолжил:

– Достопочтенный мой сосед, друг и товарищ – Владимир Николаевич!..

"Уже друг?", – мысленно хмыкнул Рома.

– …Примите же мои самые пламенные, искренние и исполненные сердечной теплоты поздравления в сей знаменательный день вашего рождения! – мужчина затем как бы обратился к публике. – Мы знакомы не так уж и много – лесные кроны совершенно случайно, а может, и нет, сплели наши судьбы и свели в этом прекрасном месте. И имею честь и радость являться равным участником сегодняшнего торжества! – тонкие губы вытянулись в улыбку, обнажив маленькие зубки. – С первого дня нашего знакомства я понял, что Владимир Николаевич – это настоящий хозяин, настоящий друг и товарищ! И, по правде говоря, уважаемые, должен признаться, что ужасно вам всем завидую, что вы знаете виновника торжества столько лет! Вам… нам всем неслыханно повезло иметь знакомство с таким Человеком!

Громов посмотрел на старшего Филатова и добавил ещё больше пафоса и торжественности к своей речи:

– Да пребудет с вами неослабевающая бодрость духа, да будет ваш жизненный путь устлан не тернием испытаний, но бархатом благополучия и радости. Пусть каждое утро озаряет вас новым вдохновением, а каждый вечер дарует покой и благодарность за прожитый день. От всей души желаю вам здоровья, неисчерпаемой энергии и, конечно же, мудрого долголетия под сенью наших общих лесных крон!

Послышалось троекратное "ура" и звон бокалов. Рома вздохнул после такой тирады. Уж очень тяжело было её слушать… Парень метнул взгляд на отца – и тот тоже еле заметно выдохнул, встретился взглядом с сыном и подмигнул ему. Ромка улыбнулся.

Да, не каждый смог бы выдержать столько излишнего пафоса, пластиковых слов и пустых хвалебных од. И нет, конечно, отец Ромы был достойным человеком, душой компании, прекрасным отцом, мужем и так далее, но вся речь Михаила Григорьевича звучала так, будто бы он – давний друг семьи. Эта наигранность испепеляла Ромку до костей. Он бросил взгляд на Лёву – всё-таки было ужасно интересно, как сам сын воспринимает реплики своего отца. Тот сидел совершенно непринуждённо, скорее отстранённо, будто бы он не слышал всего, о чём горячо говорил Михаил Григорьевич.

Играла музыка: кто-то танцевал, кто-то продолжал уплетать наивкуснейшие салаты Екатерины Сергеевны, кто-то душевно разговаривал за бокальчиком красного полусладкого, а кто-то – молодые люди и очаровательная гостья – стояли под исполинской старой сосной и общались.

Лиля тоскливо посмотрела в сторону соседской дачи:

– Старый добрый домик… – она печально вздохнула. – Помню его с тех пор, как была маленькой… Каждую комнатку помню! Как жаль, что больше мне туда не попасть…

– Как это – не попасть? – улыбнулся Лёва. – Давай я тебе покажу!

Лиля вопросительно посмотрела на лучезарного парня, а тот пояснил:

– Я же там живу теперь!

– Да?! – распахнула свои небесно-голубые глаза девушка. Они засияли от переполнявшей надежды. – Да ты шутишь!

– Спроси у Ромы, – самодовольно хмыкнул Лёва, скрестив руки на груди.

Лиля расцвела от счастья: она подлетела к кудрявому парню и взяла его за руку. Рому как стрелой пронзило.

– Так веди меня скорее! Я здесь не была целых пять лет! Я так скучала по этим местам!

"А по мне ты не скучала?", – болезненно пронеслось в голове у Ромки. – "Хотя… с чего вдруг, да?"

Сердце защемило от желчи, которая обволакивала всё тело. Тоска. Ревность. Злость…

Рома не хотел смотреть, но взгляд всё равно падал на нежные руки Лили, которые держали пальцы Лёвы, а тот растерянно моргал. Филатов видел, с каким блеском в глазах его пассия смотрит на соседа. Глупое сердце думало, что это не из-за долгожданной встречи Лили с домом после стольких лет разлуки, а из-за её "симпатии" (которую Ромка выдумал сам) к Лёве! Юноше хотелось рвать и метать. Мгновение, в которое Лиля схватилась за пальцы товарища, казалось вечностью.

Радостная девушка потянула Лёву за собой и побежала к дверям домика. В глазах у Ромы защипало, твёрдый ком сдавил горло, щёки запылали яростным пламенем, а биение сердца стало разрывать барабанные перепонки. Ноги не слушались – они не хотели идти. Рома почувствовал себя неожиданно лишним. Лиля взяла и увела Лёву за собой – и ни он, ни она даже не посмотрели на брошенного Ромку! Ему стало до боли одиноко и обидно: хотелось броситься к ним и разметать в разные стороны, накричать на Лилю или пнуть Лёву, но лицо Ромы не выражало абсолютно ничего – всё такой же равнодушный вид, только глазки поблёскивали странным огнём и неустанно бегали.

"Больно надо! Пускай идут себе! Пускай Лёва показывает свой… нет, их дом! Какая разница? Зачем вообще этот идиот рот открыл и сказал, что может провести этакую экскурсию по прошлому дому Лили?! Балбес! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак!.."

Затем в голове крутилась одна сплошная брань, бесконечные ругательства и проклятья. Тут разгневанного Рому окликнули:

– Ром, ты слышишь?! Мы тебя зовём!

Парень поднял взгляд: в дачку ещё никто не заходил. Лёва и Лиля, наконец расцепившись, стояли на пороге и ждали Ромку. Тот встряхнул головой и, очнувшись, пошёл к двоим. Он-то думал, что про него забыли, а оказывается, это было всё только у него в голове…

Роме пришло осознание, что он сам ни разу не был у товарища дома: тот его никогда к себе не звал! А когда здесь жила Лиля, Новиковы порой звали в гости, но Рома очень плохо запомнил обстановку… Да и вообще, судя по всему, он тогда вместе с письмом и все воспоминания о своей пассии похоронил – раз умудрился забыть, что Лиля вообще жила по соседству!

Домик выглядел изнутри аккуратным и светлым. Лиля ходила по гостиной, заглядывала на кухню, была зачарована обстановкой.

– Вроде что-то и осталось, а вроде и изменилось! Так светло и красиво здесь… Жаль, что больше никогда сюда не вернусь. А если и вернусь, то через ещё каких-нибудь пять лет, если повезёт… – невесело хмыкнула девушка, заправляя за ухо каштановую прядь волос.

– Почему? – вырвалось у Ромы. Он не хотел ничего спрашивать, слова сами нашли ход наружу.

– У отца же командировка в другой стране – он дипломат. Мы не так часто можем приезжать сюда, – Лиля запнулась. – Не всегда есть возможность.

Ромка раскрыл глаза от удивления: так вот где Лиля пропадала столько лет! Она же живёт в другой стране! А в какой? И как ей там? Почему он не знал об этом ничего? Как же родители ему ничего не сказали? Не считали, что Роме это будет интересно? Хотя как может идти речь о чём-то, если Рома вообще позабыл о существовании Лили! Парню стало неловко от собственных мыслей, и он не задал девушке ни единого вопроса.

Дальнейшая экскурсия прошла, как в тумане. По правде говоря, Роме было наплевать, как выглядит дом Лёвы изнутри – главное быть поближе к Лиле и не отдавать её в лапы товарища! И вот они уже на втором этаже, в комнате Лёвы. Ромкин взгляд приковала толстая красная тетрадка, лежащая на рабочем столе. Пока Лиля опять воодушевлённо охала и ахала, Ромка подошёл к столу и потянулся к тетрадке, чтобы открыть её и посмотреть, что там. Его руку перехватила чья-то другая – Лёвы. Тот впервые сурово посмотрел на Рому:

– Тебя не учили чужое не трогать?

Ромка опешил от леденящего взгляда товарища и сипло произнёс:

– Прости…

Впервые тот выглядел таким серьёзным. Лёва грубо открыл ящик и закинул туда тетрадь.

В итоге экскурсия по дому прошла. Рома ничего не запомнил, кроме своей любимой Лилечки, красной тетради и сурового взгляда Лёвы. Ладно, с тетрадью и так понятно – просто не стоило даже смотреть на чужую вещь: это явно был личный дневник.

"Если честно, то не так уж и интересно".

Ближе к вечеру все гости собрались с Филатовыми на озеро: кто пешком, а кто на машине, чтобы довезти мангал. Опять шашлыки, музыка, приятная компания, кваканье лягушек и стрекотание цикад… Солнце заходило за горизонт, его тёплый свет едва касался травы; нежно-лиловое, с персиковым отливом небо отражалось в озере.