Сосновый Бор

– Сейчас твой рояль взорвётся! – сквозь смех выдохнул Ромка.

Лёва не ответил – только мощным глиссандо прошёлся вверх по клавишам и на высоком, ярком аккорде резко остановился, как артист, сорвавший аплодисменты в зале.

– Всё! Мой прощальный тур, – проговорил он, театрально кивнув.

Ромка фыркнул и рассмеялся:

– Какой же ты придурок!

– Знаю, зато веселый! – засиял пианист.

– Такие произведения играл, а тут какой-то "Кан-кан"! Умеешь же ты…

– Ну а что? – перебил Лёва. – Смотрю, ты совсем загрустил, решил повеселить. Разве плохо?

– Ничего я не загрустил! – возразил Рома. – Просто ты… очень круто играешь! Знаешь, я… Блин, я не ожидал, честное слово! Какой же ты талант! Тебя в консерватории с руками оторвут!

Ромка не мог сдерживать смех – остаток внезапного кабаре и нотка истерии. Парень был настолько потрясен, что не знал, как выразить весь восторг, который он испытывал.

– Спасибо, Ром! Правда приятно!

Дальше музыкант продолжил играть заводные и энергичные произведения, которые тянули Рому чуть ли не в пляс. До чего же Лёва классно играл!

Солнце уже постепенно садилось, роняя закатные лучи сквозь пыльные окна заброшенного актового зала.

– А теперь последний номер моей программы! – объявил Лёва. – Название ты должен помнить…

Рома заинтересовался и уселся поудобнее на сломанном кресле. Заиграла будто до боли знакомая мелодия, которая шла из его сердца и щемила грудь от светлой печали и легкой ностальгии.

"Это же этот… "Сентиментальный вальс"! Чайковский!", – мысленно обрадовался Рома, узнав произведение. Оно сразу запомнилось ему в их первый поход к заброшенному лагерю. Тогда Лёва сыграл именно его.

В тот день музыка звучала, как ненастоящие воспоминания Ромы о беззаботных годах в летнем лагере, только сейчас в голове перелистывался альбом из воспоминаний, связанных с этим летом: ясное небо, теплое солнце, бескрайнее поле, дремучий лес и увлекательные прогулки, интересное время с Лёвой. Рома тоскливо улыбался, так как мелодия уносила его в ностальгию – светлую и немного печальную. Жаль, что больше не вернуться в прошлое…

Но это же значит, что дальше только интереснее! Теперь у Ромы есть настоящий и верный друг, с которым они неразлучны. Они разные, но чем-то похожи. Может Лёва переведется в его школу, и они вместе закончат её? Да какая школа?! Перед ним сидит настоящий абитуриент консерватории… или колледжа (Рома не разбирался) – только документы подай и готово! Ромка фантазировал, как их крепкая дружба будет жить до самой старости.

Как раз в этот момент вступили уверенные и жизнеутверждающие аккорды: теперь тоска перешла в теплые воспоминания, связанные с этим местом, на душе вновь стало радостно. Однако продлилось это недолго, так как теперь музыка стала тревожить душу Ромы, дергать за невидимые ниточки, на которых держалось что-то хрупкое, готовое вот-вот сорваться, полететь вниз и разбиться вдребезги. Всё как в первый раз…

Далее композиция вновь окунула юношу в сентиментальную грусть и какие-то сожаления и прошлом, но лучи света пробивались сквозь тучи. Стремительный порыв, взлетающие аккорды с широкими скачками в мелодии, и затем переход в интонацию смирения, принятия неизбежности времени… И тишина.

Пианист выдержал паузу, встал из-за инструмента и зал взревел бурными аплодисментами и овациями самого верного слушателя – Ромы.

– Браво! – засиял Ромка и вспомнил цитату своего друга. – "Чайковский – это наше всё!"

– Ты узнал! – обрадовался Лёва.

– Ещё бы!

Закат уже должен был перейти в сумерки, и друзья всё же покинули территорию заброшенного лагеря. Дорога была наполнена смехом и звонкой радостью. Никогда им не было так весело вдвоем.

– …а когда ты "Кан-кан" заиграл, то я вообще обалдел! – засмеялся Ромка, вспоминая прошедший тур.

– Да говорю же, ты совсем тогда скис! – Лёва подрезал друга на велосипеде.

– Сам ты скис! А я – проникся! Понял?!

Солнце скрылось за горизонт, постепенно начинало темнеть. Молодые люди как раз приехали домой, они остановились между двух дач.

– Спасибо за день, Лёв! И спасибо, что простил меня, правда! Я это запомню.

– Да угомонись ты! Сам же сказал "давай забудем"! – рассмеялся товарищ. Его зеленые глаза сияли радостным блеском, который было невозможно скрыть.

– Ладно-ладно! – усмехнулся Рома. – Тогда до завтра? Ты же придешь? Опять пойдем с тобой гулять… Можем снова пойти в лагерь, только в действующий… Ну, из которого мы сбегали! В этот раз нас точно не выгонят! – он поддел друга в бок. – Такие таланты, а вернее талант, нужно продвигать в массы!

У Ромы было поразительно прекрасное настроение. Ещё ни разу он не был таким общительным, оживленным и активным.

– Посмотрим, Ром, – улыбнулся Лёва. – Но ты меня простишь, если завтра так не получится?

– Конечно нет! – прыснул Рома. – Почему не получится? Разве у тебя есть другие дела?.. – он прищурился, а затем ухмыльнулся. – Ага-а-а! Опять ты скромничаешь! Не, понял! Ты боишься, что злые тетки-вожатые побегут за тобой! Ха-ха!

Друзья долго не могли расстаться, так как вспоминали что-то, шутили друг над другом и смеялись. Однако в итоге они крепко обнялись на прощанье и разошлись по домам. Рома смотрел вслед уходящему другу, от которого будто исходил солнечный свет.

Парень ощутил себя сегодня по-особенному счастливым. И сколько ещё таких деньков им предстоит провести вместе!

XX. Река не знает, кого уносит.

Ромка сладко спал в своей кровати. Давно ему не было так спокойно на душе.

Гром.

Парень очнулся от тихих капель, стучавших по окну и крыше. Рома снова закрыл глаза, наслаждаясь этим звуком: какое умиротворение – спать в тёплом доме, пока снаружи идёт дождь. Ромка зарылся в тёплое одеяло и ощутил себя как в детстве. Как же ему не хватало этого простого чувства уюта, когда на улице ливень.

Капли забарабанили по окну ещё сильнее и уже напоминали удар кулака. Рому клонило в сон – он почти провалился в дремоту, но капли стучали всё сильнее и сильнее, постепенно начиная раздражать. Он поднялся с постели, заглянул в окно и побледнел от ужаса – Заяц.

Снаружи у окна сидел мальчик в рваной одежде, в маске зайца. В памяти Ромы всплыли все места, где он прежде сталкивался с этим Зверем.

"И что ему надо? – думал парень в недоумении. – Когда он уже отстанет? И почему я его ни разу не видел с остальными?"

Ромка обратно лёг в постель, а Заяц снова забарабанил в окно.

"Так это не капли! Он совсем спятил?! Я спать хочу!"

Заяц пристально смотрел на Рому своими пустыми бездонными глазами – черными и пугающими. Дождь не прекращался. Филатов распахнул окно.

– Что тебе надо? – выкрикнул Ромка сквозь шум дождя и разразившегося грома.

Заяц молчал и не отвечал. Рома раздраженно вздохнул.

– Ты глухой?! – нервы начали сдавать, и парень отчеканил. – Что. Тебе. Надо?

Ответа не последовало.

– Тогда свалил отсюда! – юноша замахнулся рукой, собираясь столкнуть Зайца, но тот сам ловко отскочил, приземлился на землю и мигом метнулся к воротам.

Мальчик остановился и замер, не шевелясь, будто бы дожидался Рому.

"Я ему нужен? Ну я же не дурак бежать за ним в грозу…"

Рома плюнул и улёгся на кровать, но барабанная дробь вскоре вернулась. Он поднялся и снова увидел в окне Зайца. Тот подпрыгнул и опять очутился у ворот. Теперь он нетерпеливо ёрзал, переминаясь с ноги на ногу, и у Ромы закралось странное предчувствие…

Надо идти.

Невидимая сила потянула и всё-таки заставила парня спуститься вниз и последовать за Зайцем – что, собственно, Ромка и сделал.

Юноша захватил какую-то олимпийку с капюшоном и накинул её на себя, чтобы совсем не промокнуть под ночным ливнем. Капли падали и стремительно ударялись о землю, так что на территории дачи уже образовались лужи.

– Ну чего тебе?! – взъелся Ромка.

Заяц бросился к Лёвинoй даче, и Рома последовал за ним. Ушастый указал пальцем на окно Лёвы на втором этаже и жестом дал понять, что внутри никого нет. Ромка сконфузился и мысленно усмехнулся:

"Неужели играть пошёл на клавишном друге? Вот это тяга к искусству!"

Недоброе предчувствие кольнуло внезапно – остро, без объяснений. Рома не успел даже понять почему.

Заяц сорвался с места. Под ногами влажно зашуршал гравий, дождь забарабанил по воротам, и калитка глухо зазвенела.

– Эй!

Рома бросился следом.

Чем гуще они бежали в лес, тем сильнее нарастала тревога. Жгучее чувство обжигало желудок, а пламя медленно подступало всё выше. Ромка стал дрожать: то ли от тревоги, то ли от холодного ливня, то ли от внезапных раскатов грома.

Путь был знакомым – они бежали к полю, но во мраке и под сплошным дождем знакомая местность была едва узнаваемой. Тропинки превратились в болотные ямки, а пыльная дорога, ведущая к роднику, стала липкой и огромной лужей грязи. Дальше было поле: мокрая трава тревожно щекотала Ромкины колени, а его сердцебиение участилось – и от неустанного бега, и от странного волнения.

Покинув поле, они сбежали вниз по дороге к реке. Не успев полностью спуститься к пляжу, Рома увидел то, что пригвоздило его к земле.

Сквозь грозовые тучи пробивался лунный свет, едва освещая тёмную гладь реки. В воде, по грудь, стоял силуэт – по всей видимости, парень. Он медленно двигался вперёд, шаг за шагом уходя всё глубже.

"Что это значит?.."

Ромка вгляделся – и различил знакомую копну густых, золотистых, мокрых волос, облепивших голову молодого человека. Филатова пронзил ужас: осознание было слишком страшным. Этого просто не могло быть…

Голова стала постепенно скрываться в черной реке. Ромкины глаза расширились, и он помчался с места.

"Этого не может быть. Это не может быть правдой. Это не он", – лихорадочно думал парень, пока бежал к реке. А потом прыгнул в воду и поплыл брассом к тонувшим золотистым кудрям.

Расстояние оказалось приличным, и даже доплыв до того места, где исчезла голова, Рома не нащупал ни тела, ни движения – ничего.

"Может, я сплю?.. Сейчас что-то произойдёт – и я проснусь!"

Гром гремел так, будто небо трескалось надвое. Молнии вспыхивали одна за другой, рассекая тьму мертвенным светом. Дождь лил стеной, без пощады, будто хотел смыть всё живое с земли.

Роме казалось, он пробирается сквозь чернила – лунный свет терялся в бурлящей воде. Было трудно дышать, трудно видеть, трудно понять, где вверх, где низ. Глаза щипало от речной воды, но нужно было убедиться…

Рома разглядел силуэт – расплывчатый, беспомощный. И понял.

В груди обрушился вакуум: воздух исчез. Это был Лёва.

Рома всплыл на поверхность, жадно ловя воздух ртом, но мигом нырнул обратно. Закрыл глаза, нащупал пальцами мокрые кудри, лицо, руки. Они были холодные. Тяжесть друга казалась невыносимой – будто не тело, а сама тьма придавила его. Но Рома тянул. Плыл. Пока не выбрался.

На берегу дождь вдруг ослаб, будто небо устало плакать. Рома уложил Лёву на мокрый песок и замер: на ноге – верёвка, к ней был привязан тяжелый камень. Не просто груз – будто он хотел утопить не тело, а то, что носил в себе. Пальцы дрожали. Рома откинул мокрые локоны с лица и в ужасе вскрикнул.

– Лёва!..

Он начал трясти его, звать, бить по щекам, давить на грудь, надеясь вытолкнуть воду.

– ЛЁВА! Это я! Ты слышишь?! Очнись! Пожалуйста!.. – голос срывался, был надтреснутый, как старая струна, натянутая до предела, что вот-вот лопнет. – Ты не можешь… ты не должен… Почему?!

Ромка не понимал. Не хотел понимать. Камень, верёвка… всё это не могло быть правдой. Это же ошибка. Глупость. Сон!

– Зачем ты?.. Зачем?! – голос его сорвался, ушёл в хрип.

Он прыгал на грудь друга, с силой вжимал ладони, уже почти в истерике. Но грудь молчала. Рот больше не выплёвывал воду. Только ледяная тишина.

Холод тела был иной – не как у купающегося, не как у испуганного. Это был холод, в котором уже не было жизни.

– Я же сплю, да?.. Это всё сон… – шептал Рома сам себе, уже почти беззвучно. – Ну же, про-сы-пай-ся! – на каждом слоге он бил друга по щекам, надеясь, что тот очнется.

Он вцепился в свои волосы, заскреб по мокрому лицу, потом ногтями – в песок, пока пальцы не стали кровавыми.

– Проснись… прошу… ты же не мог вот так… ты же не мог меня оставить!

Слова разлетались в дождь, растворялись, как последнее тепло из его пальцев.

Мир вокруг будто застыл. Только гул воды. Только пустота.

Он опоздал.

Дождь уже не хлестал по коже, а оседал тонкими каплями, почти ласково. Молнии замерли. Гром стих, словно сама буря выдохлась вместе с последним ударом Лёвиного сердца. В мире стало слишком тихо, неестественно. Даже лес замолк – ни стрекота, ни шелеста. Лишь мокрый песок под пальцами, и тяжесть в груди, не уходящая с каждым вдохом.

Рома всё ещё сидел на коленях, сгорбленный над другом. Тело Лёвы лежало рядом, как выброшенная на берег кукла. Волосы слиплись, губы посинели. Но лицо… лицо было спокойным. Слишком.

Ромка положил руку на плечо Лёвы, хотел обратиться к нему, словно надеясь, что тот очнется.

– Ты же… только начал играть. Ты же был счастлив. Мы же смеялись…

Он наклонился ближе и прошептал:

– Почему?

Тишина снова дала ответ – ни да, ни нет, только оставшиеся капли с неба, как отсчёт. Рома чувствовал, что в него вонзили клинки, а в груди образовалась бездонная дыра. Он вспоминал свой проведенный день с Лёвой: каждый миг, каждый взгляд, каждую фразу…

Значит, не просто так друг был таким странным, подозрительно задумчивым… Неужели он знал, что сегодня ночью покончит собой?..

Но зачем? Всё же было так хорошо! Они смеялись, Лёва играл Роме, и впереди их ждало столько интересных летних дней! Товарищ был слишком весел для человека, который собирался покинуть этот мир. Или он хотел запомниться счастливым и радостным для Ромки?..

– Почему ты ушел молча?! Почему ты ничего мне не сказал? Зачем ты это сделал?! – Рома жалобно и со слезами на глазах смотрел на бездыханное тело своего друга, но тот уже не мог ответить.

Ромка не мог догадаться, что привело Лёву к таким действиям.

Он сел рядом, поджав ноги, будто снова стал маленьким. Пустота вокруг была слишком плотной. Как будто мир, зная о трагедии, замедлил ход – из жалости или из уважения. В груди словно зияла дыра – ни боли, ни слёз. Только оглушающая неизвестность, в которой вращался один-единственный вопрос:

Зачем?

И этот вопрос, как эхо, снова и снова звучал внутри.

Зачем он это сделал? Что именно стало последней каплей? Когда это зародилось? Почему не сказал? Почему не дождался?

Ромка знал, что никогда не получит этих ответов.

Он закрыл глаза и прижался лбом к Лёвиному плечу.

– Зачем ты бросил меня?..

Из глаз покатились слёзы. Грудь задрожала и послышались всхлипы. Он дышал судорожно, неглубоко, как будто сам воздух не захотел заходить в лёгкие. Рома плакал по-настоящему. Без сдержанности, без мыслей. Просто оттого, что в теле больше не было сил держать это внутри.

Он просидел так долго. Время больше не считалось минутами – только вздохами, каплями, тяжестью.

А потом… в небесах медленно расцвёл рассвет – холодный, блеклый, будто из жалости. Он не грел, он только подсказывал: жизнь продолжается, даже если ты не готов.

Ромка поднялся на ноги. Его движения были вялыми, как у старика. Он снова взглянул на Лёву.

И понял – теперь он один. Не в мире. В себе.

XXI. Следы в тишине.

Прошло уже три дня со страшной и трагичной ночи.

В тот день наутро, дрожащими руками, Рома принес тело Лёвы его отцу – Михаилу Григорьевичу. Тот долго молчал, словно даже не понял, что перед ним. А потом вдруг закрыл лицо ладонями и, ни слова не сказав, отошёл вглубь дома.

Трагедия разрослась, как чёрное пятно на чистом стекле. Она окутала сразу две семьи: Филатовых и Громовых. Филатовы скорбели по тому, кто стал Роме не просто, как друг, а как брат.

Похороны прошли в городе. Было много молчания, и мало слов. Никто не знал, что говорить. У гроба стоял запах сырой древесины и полевых цветов – тех, что Рома сам собирал с утра.

Самым страшным было то, что Лёву было не узнать: в деревянном ящике лежал худенький, бледный юноша с запавшими глазами. Ромка не мог поверить, что это его друг. Лёва запомнился ему как самый лучезарный, яркий, вечно жизнерадостный человек – с румянцем на щеках, блеском в глазах, ухмылкой на губах и озорством в кудрях…

Это не могло быть правдой. Перед ним лежал чужой, незнакомый парень, которого все почему-то называли Лёвой.

Когда Рома вернулся в Сосновый Бор, его поразила тишина. Казалось, сама природа скорбела. Все эти дни было пасмурно, в воздухе стояла влажная пелена, и ни один луч солнца так и не пробился сквозь хмурое небо. Как будто вместе с Лёвой ушёл весь свет, который освещал это место.

Михаил Григорьевич стал еще более замкнутым. Он не плакал – он словно окаменел. Ромины родители старались навещать его – приносили еду, говорили о погоде, сидели рядом, молчали, но избегали разговоров про младшего Громова.

А Рома… Рома с каждым днём словно гас. Он не находил себе места. Он не мог спать, потому что каждый сон приносил лицо Лёвы – живого, смеющегося, в последний день – особенно светлого. Филатов задавал себе один и тот же вопрос, день за днём, снова и снова:

"Почему?"

И ответа не было.

Ни записки, ни намёка, ни открытого признака – только глухая, удушливая неизвестность. И это было хуже любого прощания.

Иногда Рома шептал:

– Скажи… хоть шёпотом… хоть во сне… зачем?..

Он надеялся, что ему приснится друг – ответит на все мучившие Рому вопросы, поговорит с ним и откроет всю правду.

Сидеть дома было невыносимо. Ромка решил прогуляться и пойти в заброшенный лагерь. Да, будет больно оказаться там в полном одиночестве, но хотя бы старое, расстроенное фортепиано напомнит о друге и его немом присутствии.

Дорогу Рома не помнил: он словно и не шёл вовсе, а только моргнул – и уже очутился у ворот. Та же ржавая табличка «ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ» и такой же ржавый забор. Ромка перелез через него и зашагал мимо домиков с облупленной синей краской прямо к актовому залу. Дверь так и не была заперта.

Юноша зашёл в пыльный зал, в который не проникали лучи света, будто помещение тоже накрыли серые тучи. Рома прошёл мимо пожёванных кресел и поднялся на сцену. Он подошёл к инструменту и внимательно стал рассматривать его, вспоминая, как здесь сидел его друг и играл ему – и как, оказывается, приходил сюда заниматься, пока они были в ссоре.

В голове проносились воспоминания… Как Рома и Лёва гуляли, как смеялись здесь, а потом планировали пойти в тот самый лагерь, из которого за ними погнались вожатые.

– "Но ты меня простишь, если завтра так не получится?", – одними губами произнес Рома, вспоминания фразу Лёвы.

Теперь всё стало понятно. Уже тогда можно было догадаться, что что-то здесь нечисто. Ещё тогда Лёва будто намекнул, что они больше не встретятся. А Рома даже не подозревал…

– Придурок… Конечно, я тебя не прощаю! – истерически хохотнул Рома, но смешок тут же сорвался на всхлип. Парень спустился в зал, сел на старое сиденье и согнулся, положив голову на колени. Его грудь вздрагивала, но слёзы больше не шли – всё выплакал ещё в ту ночь.

И тут послышалась игра на фортепиано.

Рома вздрогнул.

Кто-то играл на инструменте. Парень, не поднимая головы, прислушался – нет, он не спал, не грезил. Звук был настоящий: хрупкий, как стекло, едва дрожащий, но узнаваемый.

«Сентиментальный вальс».

Пальцы касались клавиш так, как касался их Лёва – осторожно, будто прощаясь, будто боясь спугнуть музыку.

Ромкино сердце ударилось о грудную клетку. Он посмотрел на сцену.

– Лёва?..

Звук оборвался. На стуле сидел не Лёва.

На Ромку, чуть склонив голову, смотрел Лис – с привычной полуулыбкой, как будто знал, что Филатов надеялся на чудо. Как будто знал, что именно нужно сыграть, чтобы сердце дернулось и повеяло теплом – тем, которого уже не вернуть.

– Ты… что ты здесь делаешь?! – Ромка в ярости подскочил с кресла, но в голосе его не было угрозы – одна пустота.

– Тут хорошо звучит, – отозвался Лис, постукивая по последней нажатой клавише. – И… тебя ждал.

Ромка прищурился, молча стоя на месте. Он все еще не мог отвести взгляда от клавиш, будто в каждой из них осталась частичка Лёвы. Лис встал и прошёл вдоль сцены, покачиваясь, будто всё ещё слышал вальс.

– Он ведь знал, что ты придёшь, – сказал он негромко. – Заранее. Ещё тогда. Знал, что не сможешь оставить это просто так.

– Кто? – Рома сжал кулаки.

– Тот, кто видел глубже, чем ты думал. Тот, кто умел молчать лучше всех.

Лис остановился, грациозно сел на край сцены, свесив ноги, и посмотрел Роме прямо в глаза.

– Иногда человек уходит не потому, что слаб. А потому, что никто не догадался задать нужный вопрос вовремя. – Его желтые глаза блеснули. – Просто этот "никто" был зациклен только на себе…

Рома помрачнел:

– Ты что-то знаешь?

– Я? – Лис усмехнулся. – Я всего лишь тень. Отголосок. Я не даю ответы. Я оставляю дорожки из крошек.

Он спрыгнул и подошёл ближе, нагнулся к Роме и почти шёпотом произнёс:

– Иногда правда прячется там, где особенно тихо. Где всё застывает и пахнет старыми страницами. Ты ведь бывал там? В его комнате?

– Нет… – Рома нахмурился. – Зачем мне…

– А зря… Тот, кто уходит, иногда оставляет письма для тех, кто опоздал.

Рома задумался и вспомнил: он всё-таки был в комнате Лёвы – тогда друг проводил экскурсию для Лили.

Лис посмотрел на Рому в упор:

– Ты просто не знаешь, как сильно он хотел, чтобы ты знал…

– Знал что?

Лис помолчал.

– Истина редко лежит на поверхности… – загадочно протянул хитрец. – Она зарыта. Между скрипом половиц, между строк. Он оставил след… Последнюю мысль, последнюю просьбу, спрятанную от чужих глаз. Даже от своих.

Рома всё больше терял дыхание.

– Ты врёшь…

Лис заглянул юноше прямо в глаза, хитро прищурившись:

– А если бы? Ты ведь и сам чувствуешь: что-то осталось незавершённым. Что-то зовёт тебя назад… – он наклонился к уху. – Ты не задавал себе вопрос: почему всё было слишком спокойно в его последний день?

Рома молчал. Внутри бурлили тревога, гнев, тоска и подозрения.

Лис тем временем продолжил:

– Открой ящик. Тот, что под подоконником. Слева. Там, где лежат ноты. Он не хотел, чтобы ты знал тогда. Но теперь – должен.

– Откуда ты знаешь?.. – сжал зубы Рома.

Лис нежно рассмеялся и затем томно проворковал:

– Я слышу то, что не произнесено. Я живу в промежутках между ветром и эхом, – хитрец ловко запрыгнул обратно на сцену, уходя в тень, повернул голову и добавил. —Поторопись, Ромка. Память тоже имеет свойство умирать.

Лис исчез в темноте кулис, и только поскрипывание старых досок под его шагами ещё звучало в зале.

Рома остался один. Один – с нерешёнными вопросами. Всё было слишком странно и непонятно, но, чтобы поскорее узнать ответы на все мучившие его вопросы, нужно было проникнуть в комнату Лёвы. Но как? Парень тихо зашагал в сторону выхода из актового зала, задержав взгляд на старом фортепиано, словно прощаясь с ним.

Лес встретил его тишиной, будто выжидал. Между стволами деревьев не пробивались лучи света – солнце так и не появлялось. Под ногами хрустели ветки и сырая хвоя, а вдалеке всё ещё слышался гул реки. Ромке казалось, что каждая тропинка ведёт к тайне, каждая тень наблюдает за ним. Он шагал всё быстрее, будто спешил к чему-то неизбежному.

Очутившись на территории дачи, Рома встретил родителей, выходивших из дома.

– Ромка, ты как раз вовремя! – заговорил отец. – Мы собираемся к Михаилу Григорьевичу.

– Па, ну зачем?.. – Рома никогда не стремился находиться в обществе своего "любимого" поэта.

– Ром, ну ты сам подумай! – нахмурился отец, приводя очевидные доводы в пользу того, что старшего Громова нужно поддержать, но Ромка уже не слушал: в голове вспыхнуло осознание – это был прекрасный шанс проникнуть в комнату Лёвы и достать тот самый дневник, о котором говорил Лис.

Филатовы наконец пришли к Михаилу Григорьевичу. Он сидел за накрытым к приходу гостей столом и смотрел в одну точку.

Когда семья зашла, мужчина задумчиво стал читать:

– Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.[1]

Роме стало дискомфортно: в доме тоска и скорбь были не просто в воздухе – они ощущались физически, будто касались кожи и вызывали мурашки от холода. Гости сели за стол: на нём стоял красивый чайный сервиз и сладкие угощения. Собравшиеся скромно пили чай, словно не понимая, что делать и как себя вести.