Сосновый Бор

Эти слова били прямо по Ромкиному эго и его воспоминаниям. Он отвернулся, ничего не ответив, но внутри вспыхнули неоднозначные чувства, закрались разные мысли. Юноше было невыносимо противно слушать Лиса, чтобы ему отвечать. В ушах звучали обидные фразы Лёвы, и у Ромки вспыхнуло внутри ледяное пламя, языки которого жадно облизывали все внутренности и прожигали сердце: парень вспомнил полёт по звёздному небу и в который раз убедился, что он не жалкий, не никчёмный, а наоборот – сильный и уникальный, превосходный и могущественный. Проще говоря, особенный.

Покров ночи внушал ему веру в себя и в свои силы, звёзды направляли его и указывали ему истинный путь, а холодный ветер шептал откровения, которые Ромка сам для себя открыл в ту незабываемую ночь. Никакой Лёва никогда не сможет его понять. Никогда. Ему не дано окунуться в тайны Соснового Бора, в которых Рома уже утопает.

Лёве никогда не познать простой истины, в которой кроется тот путь, о котором рассказывал Лис, – путь равнодушия. Чувства только затуманивают разум – и это факт. Они мешают жить, мешают думать рационально. Люди и правда слишком глупы, раз до сих пор этого не поняли. А Рома понял – он особенный. Если бы не Звери, то он бы никогда не узнал такую простую истину.

На плечо Ромы упала чья-то рука.

– Не оставляй его одного. Он… слабее, чем кажется, – Ассоль шептала с теплотой и тихой печалью.

"Конечно, он слабее! – думал Рома. – Он слабее меня. Ему чуждо всё то, что я испытываю. Он только старался делать вид, что меня понимает, но в итоге показал своё истинное нутро".

Обида полыхала внутри Ромы.

"Он меня бросил, как и все остальные мои друзья! Даже он не смог меня понять так, как мне это было нужно. Я в нём ошибался…"

– Ты сможешь быть рядом, не теряя себя, – пробормотала Ассоль, и внутри у Ромки что-то екнуло.

А сможет ли он? Кажется, он уже себя теряет…

Рома огляделся и только сейчас осознал, как далеко он зашёл. Куда его занесло? Почему ночью он ходит с этой странной компанией на какие-то ритуалы? Он же так этого боялся… Но разве есть другой выход, если они – единственные, кто смогли его понять?

Рома молчал. В груди у него таились тяжесть и злоба, сожаление и разочарование. Он шагнул вперёд. Глаза ослепил яркий свет, а в лицо пахнул жар. Ромка слабо поморгал и прищурился, пытаясь привыкнуть к освещению. Он увидел костёр невероятных размеров, а сквозь языки пламени виднелись те, кто создавал ту самую возню, – люди в масках. Только по сравнению со Зверями их образы были более уродливыми, даже устрашающими: маски потёртые, у кого-то с огромными клыками, у кого-то с гнилыми рогами и так далее – словно это были не картонки с мордами зверей, а личины чертей.

Неизвестные то переговаривались, то бубнили себе что-то под нос. Постепенно Ромку стало втягивать в медленный хоровод. Ему было страшно, но ужасно интересно разглядывать маски остальных. Затем послышалось монотонное бурчание – тихое и непонятное. Рома посмотрел по сторонам, и вместо Ассоль с Лисом с одной стороны стоял человек (а человеком ли он был?) с гнилой маской козла, а с другой – медведь с перекосившейся пастью и уродливыми клыками. От них воняло гнилью, и Рома поморщился.

Парень был растерян, что вместо знакомых ему спутников его окружали неизвестные уродцы, но немного успокоился, услышав мелодию известных ему музыкантов: Кабан бил в бубен, Ассоль играла на дудочке, Сова разжигала и без того большой костёр, а Лис с Лисицей возглавляли некий хор, исполняющий какофоничную мелодию. Остальные подхватывали и завывали ту же композицию, знакомую Ромке по первой встрече со Зверями.

Внутри он снова почувствовал животный страх, с которым столкнулся в тот день. Хотелось убежать. Становилось душно и жарко. Но бежать нельзя – иначе это обернётся позором: ни в коем случае Ромка не мог себе позволить свалить, поджав хвост. Он же сильнее.

Окружающие уроды нагнетали атмосферу и вынуждали Ромку сорваться с места или хотя бы забиться под дерево, плотно закрыв уши, но нельзя. Он не должен упасть в глазах Зверей, а особенно – заносчивого Лиса.

Темп музыки ускорялся, мелодия искажалась и приобретала всё более странное и пугающее звучание, подобное вою дикарей и стонам боли. Голова кружилась, хоровод становился живее, Ромке наступали на ступни, так как ноги его начинали подкашиваться. Нельзя падать. Он сильнее.

Уродцы стали плясать. Наконец Ромкины руки были свободны, но от этого легче не становилось. Маска стягивала лицо, которое под ней стало мокрым. Хотелось поскорее снять мохнатую картонку и выбросить её в огонь. Нет, нельзя. Он же сильнее. Он был избран, разве нет?

Безумие продолжалось, но постепенно затихало. Ромка мужественно держался на ногах, а, встретившись взглядами с Ассоль, ощутил облегчение: в её глазах была безмолвная поддержка – хоть и с тенью тревоги – и вера в него.

Губы девушки слабо зашевелились. Она перестала играть и плясала с остальными:

– Ты должен помнить о нём… Но ты – больше, чем он.

Рома моргнул – и уже оказался в середине круга, образовавшегося рядом с костром. Парня пробирала дрожь, которую он тщательно пытался скрыть. К нему подошёл высокий неизвестный в чёрном плаще. Личность была так хорошо скрыта, что Ромка даже не мог разглядеть маску – выглядывало только что-то наподобие клюва. Неизвестный протянул Роме белую фарфоровую птицу.

– Настал твой черёд, – послышался над ухом Ромы тихий голос Ассоль.

Ромка растерянно смотрел на птицу и, даже не успев подумать, принял её в руки. Юноша не понимал, что он здесь делает и в чём заключается смысл ритуала. В голове была пустота, глаза пощипывало, а по спине стекал липкий пот. Птица была холодной, как лёд. Всё неожиданно замолкли и бросили взгляды на Рому.

"Что я должен с ней сделать?! Почему они все на меня смотрят?!", – мысленно кричал парень. Ему было невыносимо страшно и тяжело скрывать свою панику, но он продолжал ровно и твёрдо стоять на ногах.

Сзади к нему подошла Ассоль. Её голос звучал мягко и властно, как шёлковая петля:

– Звери сильные, – шептала она над самым ухом. – Но ты… ты другой. Ты не просто Зверь. Ты – проводник.

Она положила руку ему на запястье, сжимая пальцы вокруг хрупкой фарфоровой шеи птицы.

– Ты тот, кто может уводить слабых из тьмы. Ты понимаешь, о чём я?

Рома сглотнул. Внутри холодно, будто ледяная вода заполнила его грудь.

– Не совсем, – выдавил он одними губами.

Ассоль слегка склонила голову, будто улыбаясь под маской, а её дыхание Ромка ощутил ещё ближе.

– Не бросай того, кто рядом, даже если он слаб… – она сделала короткую паузу. – Великий не теряет доброты, иначе он всего лишь зверь.

Она убрала руку, оставив его одного с птицей.

– Только ты достоин совершить этот обряд. – Её голос становился почти неслышным. – Ты и есть тот, кто освобождает.

В этот момент послышались слова, которые ощущались, как тонкие лезвия:

– Сломай ей крыло… Ты же знаешь, так должно быть, – другое ухо обдало горячим дыханием Лиса, голос которого густо растекался.

Сердце колотилось, как бешеное.

Уродливые маски жадно пожирали Рому взглядом, и у него начинала кружиться голова. Фигура в чёрном плаще отошла в сторону. Парень поднял руки…

Взгляд упал на тень в кустах – опять этот ушастый! Он смотрел пристально, внимательно, словно немой участник представления. Глаза за застывшей маской казались пустыми, как чёрные дыры, затянутые мёртвым блеском. Там не было ни искры, ни жизни – только холодная тишина. Зайца будто никто больше не замечал: он оставался тенью среди теней, вечным наблюдателем, которому не дано вмешаться. Лицо-маска было неподвижным, а в этой неподвижности чувствовалась обречённость, будто мальчик давно умер, но продолжал присутствовать здесь, запертый в зрительском кресле чужой пьесы.

Рома опустил взгляд, чтобы больше не видеть Зайца, немного поколебался, а затем, дрожа, бросил фарфоровую птицу на землю. Она раскололась, и из трещин потекла густая алая жидкость, напоминавшая кровь.

Все вокруг взревели и заплясали. Рому одолевали странные чувства: он ощутил собственную силу и мощь. Это осознание обжигало – из живота в самое сердце распространилось живое пламя.

Парень посмотрел под ноги и увидел, как языки огня постепенно поглотили разбитую птицу. Он поднял взгляд и развернулся, увидев Ассоль, стоявшую на некотором расстоянии от него. Она молчала, тоскливо глядя ему в глаза. И тут Рома понял…

Он не освободил – он уничтожил.

XIX. Тот день.

Утром Рома сидел и размеренно завтракал с родителями на балконе – он уже забыл, каково это. В последнее время парень либо ел наспех и в одиночестве, либо вовсе пропускал этот приём пищи и уходил гулять в лес.

Голова находилась в напряжении, нудящая боль пульсировала в висках, глаза слипались, но даже если бы Ромка вернулся в постель, он всё равно не заснул бы. Ужасное состояние между сном и бодрствованием: и спать не хочется, но глаза упорно не желают открываться.

– Ромка, что же ты такой сонный? – хохотнул отец. – Вроде отдыхаешь в лесу, дышишь свежим воздухом, а выглядишь, будто вагоны таскал!

Роме было лень даже рот открыть, чтобы ответить.

– Сынок, ты себя нормально чувствуешь? – с беспокойством спросила мать. – Вид у тебя правда неважный… Голова не болит?

– Болит, – заскрипел несчастный.

– Переизбыток сосен? – улыбнулся отец. – Переборщили с кислородом. Пора возвращаться в пыльный город…

Екатерина Сергеевна шутливо цокнула языком и ушла за таблеткой от головной боли. Рома уныло глядел в тарелку с овсянкой и пытался протолкнуть её в себя – спасал только сладкий чёрный чай. В голове копошились мысли, крутились воспоминания о прошедшей ночи.

Столько странного, непонятного и пугающего… Уродцы в масках, крики и вой, непонятная музыка, нескончаемые хороводы, тревожный ритуал. Разбитая птица, шёпот Лиса и Ассоль… Сердце окутала тоска. Теперь слова Ассоль чётко въелись в память, и Рома почувствовал укол вины: может, и правда не стоило оставлять Лёву? Может, пора уже помириться? Разве их ссора стоит такого долгого молчания?

Они будто исчезли из жизней друг друга, и только сейчас Рома ощутил весь дискомфорт пустоты. Не было больше ни гордости, ни показной обиды. Ромка вдруг понял, что вёл себя заносчиво и высокомерно – точнее, мысли его были такими. Всё яснее приходила мысль, что с другом надо помириться. Да, Лёва был резковат, но ведь и сам Рома был не лучше. И вдруг стало так пусто – будто в душе не хватало светлого и доброго… Лёвы.

Ромка выпил таблетку, которую принесла мать, доел завтрак, немного поболтал с родителями и вышел на улицу. Воздух был прохладным и свежим, но в груди стоял застарелый ком. Он шагал медленно, будто откладывая момент истины. Живот скрутило от подступающего волнения, кончики пальцев похолодели.

"Да чего я так переживаю? – сердито подумал Рома. – Не к тиграм в клетку иду, а к своему другу. Помиримся – и всё… пустяк же. Глупая обида".

Он повторял это снова и снова, но сердце не слушалось. При каждом шаге Рома мысленно перебирал фразы: с чего начать? С "привет"? С "давай забудем"? Или просто протянуть руку?

На полпути он заметил знакомую фигуру. Сердце бухнуло в груди. Лёва шёл навстречу. Парни одновременно замедлили шаги. Взгляды встретились – и Рома заметил в глазах товарища ту же тень волнения.

Лёва первым нарушил тишину:

– Ром, прости меня, пожалуйста, – выдохнул он, будто сбросив тяжёлый камень с плеч. Его голос дрогнул, но в глазах стояли надежда и тихая печаль. – Я тогда такую ерунду тебе наговорил…

Рому будто пронзило током. Он хотел что-то сказать – оправдаться, объяснить, возразить, – но слова Лёвы опередили его. Простые, короткие, искренние. И прозвучали так естественно, будто Лёва только и ждал встречи, чтобы всё исправить.

Сердце Ромы болезненно сжалось. Стало невыносимо стыдно за свои "возвышенные" мысли последних дней. Они рассыпались мгновенно – как трухлявая шелуха, обнажив что-то мелкое и грязное внутри.

Лёва не догадывался, какие обидные и несправедливые слова Рома мысленно бросал ему в спину. Считал слабым, недальновидным… недостойным. И всё это – чтобы самому казаться "исключительным", будто именно он был "отмечен" чем-то свыше.

Но теперь стало ясно: слабым был не Лёва. Слабым был сам Ромка – который не находил в себе сил протянуть руку первым.

Юноша опустил голову. Лёва смотрел с тревогой и надеждой.

– Нет, Лёв, ты был прав. Не нужно извиняться, – слова едва вылезали наружу. – Это ты прости меня. Давай… просто забудем?

Друг сначала сконфузился, а потом мягко улыбнулся, и товарищи пожали друг другу руки. Рома не сказал точно, за что просит прощения – да и не хотел. Ему было невыносимо стыдно за все поганые мысли о друге, которые копошились в голове всё это время. Это ощущалось как грязь, как тина, от которой невозможно отмыться.

Оба взяли велосипеды и выехали в лес, как обычно любили делать. Сначала товарищи были немногословны, и оба ощущали странную неловкость: будто шли по тонкому льду, опасаясь снова оступиться. Велосипеды скрипели, колёса глухо шуршали по песку – и только этот звук заполнял пустоту между ними.

Но Лёвины оптимизм и отходчивость сделали своё дело. Он то и дело подмечал что-то по дороге – пугливо выпрыгнувшую из кустов куропатку, облако странной формы, сбившуюся стаей воробьёв – и каждый раз говорил об этом с таким жаром, что Рома не выдерживал и усмехался.

– Видал? Настоящий кулак в небе! – улыбнулся Лёва.

– Ну да… тебе бы только кулаки везде видеть.

– А что? Символично. Друзья же не ссорятся кулаками.

С каждой минутой ехать становилось легче. Сжатость в груди отпускала, и Рома поймал себя на том, что почти не думает о ссоре. Голос Лёвы звучал рядом привычно и тепло, словно возвращая в то беззаботное "всегда", где они были просто друзьями, без обид и гордости.

Когда они въехали в тень леса, воздух вокруг будто очистился. Солнечные пятна прыгали по земле, а ветви сверху то смыкались, то снова раскрывались, как если бы сам лес приветствовал их. Рома глубоко вдохнул свежесть хвои и подумал: как же хорошо, что всё это не потеряно! Ведь потерять такого друга – настоящее несчастье.

На душе и в теле ощущалась привычная лёгкость. Солнце светило ярко, мягко касалось макушек сосен и скользило по траве. Птицы пели мелодично, ветерок ласкал кожу. Рома снова ощутил ту беззаботность и простое счастье. Они шутили с Лёвой, подкалывали друг друга; Ромка журил друга, а тот улыбался и отвечал в тон.

– Ну и чем ты занимался всё это время? – хмыкнул Рома.

– Да так… занимался фортепиано.

– Фортепиано? – удивился парень. – Это где ты его откопал?

– Вот это у тебя с памятью проблемы… – протянул Лёва и усмехнулся, не сбавляя скорость. – Заброшенный лагерь.

– А, ну да! Ты же пианистом хочешь стать… Видишь, с этой молчанкой почти забыл!

Лёва невесело посмеялся.

– Ну, сыграешь мне сегодня что-нибудь? – поинтересовался Рома. – Давно тебя не слушал!

– Не поверишь, как раз собирался! Но давай потом, ладно?

Друзья выехали на неровную пыльную дорогу и вскоре достигли родника. Солнце припекало по-особенному, и обоим невыносимо хотелось пить. Они остановились у деревянной пристройки и спустились по косым каменным порожкам к источнику. Священная прохлада сладко растеклась по горлу, и, чтобы освежиться окончательно, оба умылись. У Ромы было приподнятое настроение, словно всё живое внутри него пробудилось после зимней спячки, и из-под ледяных глыб показались подснежники.

– Знаешь, Ром… – неожиданно заговорил Лёва.

– Что?

– Иногда я думаю, что самые чистые вещи – они ведь бесплатные. Вот вода из родника. Или солнце. Или дружба! Просто их надо вовремя заметить…

Рома хмыкнул, утер капли с лица и запрыгнул наверх, сев на пол пристройки и свесив ноги над потоком, глядя на Лёву.

– Да ты прям философ, – поддел он.

– Я всегда таким был! Ты просто не слушал, – ухмыльнулся Лёва и плеснул водой.

Рома зажмурился и смахнул капли.

– Давай, философ, поднимайся и пошли купаться!

Парни снова сели на велосипеды и поехали к озеру. Они прыгали с пирса, глубоко ныряли и лежали на воде. Доносились смех и всплески, и двум друзьям было весело – почти как в детстве.

Некоторые отдыхающие недовольно косились: молодые люди нарушали покой и будоражили тихую озёрную гладь. Рома с Лёвкой бы и не ушли, если бы не грузный мужчина, который заорал с берега, что сейчас вытащит их на сушу за плавки. Оба друга громко рассмеялись и сначала не обратили внимания на недовольного отдыхающего, но, когда тот угрожающе зашагал к спуску, чтобы подтвердить свои слова, парни метнулись к пирсу, схватили вещи, вскочили на велосипеды – и умчались прочь.

Они летели вдоль поля и решили теперь искупаться в реке, чтобы не портить день неудавшимся купанием в озере. Оба сели на песок у самого берега. Перед ними раскинулся чудесный речной пейзаж: на противоположном берегу стоял густой лес, а за ним виднелись деревянные домики, трубы фабрик, и был слышен гул моторов.

Рома повернулся к Лёве, который пристально и долго смотрел в воду.

– Ну что, идём купаться?

– Да что-то прохладно становится… Давай просто полежим, а потом пойдём в лагерь? – предложил товарищ, заправив мокрую кудрявую прядь за ухо.

Ромка кивнул и разлёгся на земле, заложив руки за голову. Он прикрыл глаза и ощутил настоящее наслаждение: шум воды, стрекот цикад, пение птиц. Загудел мотор, раздался протяжный вой. Рома открыл глаза и увидел медленно проплывающую баржу – ту самую, что он помнил с раннего детства, когда приходил сюда с родителями. Баржа была ржавая и казалась готовой развалиться в любой момент, но всё равно сохраняла могучий, исполинский вид. За ней промчался катер, подняв резкие волны, которые ударились о берег.

Рома осмотрелся и понял, что этот миг – прекрасен. Он сидел рядом с другом, и тишина вокруг будто отодвигала всё лишнее. Они оба наслаждались тягучим течением времени – неторопливым и размеренным.

– Так хорошо… – зевнул Ромка от приятной лени.

– Да-а-а… Иногда мне кажется, что если и есть рай, то он должен быть похож на это, – Лёва поднял лицо к небу и с умиротворением прикрыл глаза. – Велосипеды, солнце, речка… И друг рядом.

– Ага. И комары.

– Даже комары. Считай, что это плата за счастье, – улыбнулся товарищ и шлёпнул себя по ноге, прикончив насекомое.

Молодые люди сидели и нежились на солнце – то в тишине, то в болтовне, то снова в сладком безмолвии.

– Я так рад, что мы снова гуляем вместе, – вздохнул Рома с мягкой улыбкой. Он был счастлив – по-настоящему – что тень былой ссоры рассеялась, будто растворилась в летнем воздухе. Теперь их окружала беззаботная дружеская атмосфера лета и бесконечных каникул. Сейчас ведь только середина лета! Сколько ещё радостных деньков ждёт его в Сосновом Бору вместе с Лёвой!

– И я рад, Рома, – чуть тише сказал товарищ. – Надо ценить такие моменты… особенно когда разделяешь их с близкими. Время беспощадно.

– Это точно! – хмыкнул Ромка. – А то опять поругаемся из-за фигни – и всё, гуляй один.

Лёва больше не смотрел в небо; он задумчиво глядел вдаль, с сияющими глазами и лучезарной улыбкой. Его золотистые кудри уже высохли и теперь развевались на ветру, переливаясь на солнце.

– Ладно, философ. Ты что-то заскучал! – Рома встал и похлопал друга по плечу. – Может, теперь побудешь музыкантом? Без клавишного друга тебе и речка надоела, как я вижу.

Лёва посмеялся. Товарищи оделись и поехали на велосипедах в лес, к заброшенному лагерю.

Снова знакомая табличка "ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ" и ржавый забор, через который парни легко перелезли. Они шли в тишине, поглядывая на голубые домики, давно освоенные ими вдоль и поперёк. Рома заметил, что Лёва периодически оглядывается – так, будто боится, что за ними кто-то наблюдает.

Наконец показалось большое здание – тот самый актовый зал. Друзья вошли внутрь, и их встретил пыльный свет, изодранные сиденья и старое фортепиано на сцене. У Ромки загорелась идея – он побежал вперёд, ловко запрыгнул на сцену, выпрямился во весь рост.

– Добрый день, уважаемые дамы и господа! – его голос эхом прокатился по пустому залу. – Сегодня для вас выступит величайший и известнейший пианист всех времён и народов – Лев Громов!

Рома резко поклонился, изображая, что выслушивает бурные овации невидимых слушателей.

– Сегодня он исполнит для нас свою эксклюзивную программу! Прошу любить и жаловать! – он бросил взгляд на Лёву, который медленно подходил к сцене, скрестив руки на груди, и глядел на друга, еле сдерживая смех. – Маэстро, прошу! Публика вас ждет!! – Рома жестом пригласил музыканта на сцену, взревел и зааплодировал, изображая восторг невидимых почитателей.

Лёва подхватил непосредственную и живую атмосферу. Он с важным видом поднялся по лестнице, прошел к инструменту и сел за него, протерев пыльные клавиши рукой.

– Шопен "Фантазия-экспромт"! – объявил музыкант и его голос раздался по всему залу.

Лёва закрыл глаза и поднял руки над пожелтевшими клавишами. В здании будто замер воздух. Ромка сел на покоцанное, старое сиденье, наблюдая, как друг слегка склоняет голову, опускает пальцы – и…

Зазвучала музыка.

Сначала она была, как вихрь, как листва, подхваченная ураганом – быстрая, нервная, неуловимая. Казалось, клавиши убегают под руками Лёвы, а он только и успевает ловить их душой. Пальцы его метались, будто сражаясь с чем-то невидимым. То ли воспоминания, то ли мысли, то ли боль, которую никак нельзя выговорить вслух. Но внезапно всё стихло. Мелодия перетекла в тихое, почти детское напевание – хрупкое, как шелест травы у родника. В этом звуке было всё: и солнце, пробивающееся сквозь кроны деревьев, и тёплая ладонь на твоём плече, и… прощание.

Ромка будто впервые услышал, как играет Лёва. Он играл совсем иначе, он играл во-взрослому, как настоящий абитуриент консерватории или выпускник музыкального колледжа. Он играл так, что Ромка едва верил своим ушам – это было небо и земля по сравнению с тем, как звучал Лёва в их самую первую встречу в актовом зале. А потом снова – буря. Впервые по Ромкиной коже бежал мороз, который иголками проникал в самое сердце. Юноша весь сжался, он забыл, как дышать, весь его взгляд был прикован к одухотворенному, серьезному лицу Лёвы, чьи брови то сдвигались, то поднимались вверх, и его беглым пальцам, усердно натренированным и безумно красивым.

Финал, как будто кто-то, уже уходя, оборачивается на прощанье, чтобы успеть – нет, не сказать – вскрикнуть: "Не забывай!". Последняя нота затихла, как сердце. Лёва не обернулся, его грудь вздымалась от напряжения, будто бы через музыку он высказал всё, что жгло внутри.

Рома не смог произнести ни слова. Внутри клубилось что-то странное: восхищение, тревога и какое-то острое непонимание, что же сейчас произошло. Он хотел было поднять руки, чтобы выразить свою благодарность и восторг, но музыкант приступил к следующей композиции, словно ему не было дела до бурных оваций. Будто всё, что сейчас имело значение – это он и музыка.

– Клод Дебюсси "Ревери", – объявил пианист следующий номер своей программы.

Если Шопен звучал, как исповедь, порыв, трагедия, то это… это было забвение. Звуки скользили по полу, вспархивали под потолком, рассыпались в пыли. Лёва играл так, будто пальцы его касались не клавиш, а воспоминаний, тонких, хрупких, почти забытых. Он сидел немного склонившись, закрыв глаза. В этой музыке не было борьбы – была только тишина, принятая с покоем, как если бы он просто разговаривал с утренним светом.

Рома вдруг поймал себя на мысли, что будто подглядывает за чем-то слишком личным, слишком чистым, и это рождало в груди щемящее уважение. Музыка не звала – она прощалась, но не трагически – как утро прощается с ночью, зная, что впереди рассвет.

В последний аккорд Лёва вложил что-то светлое, едва уловимое, как улыбка души. Он отпустил клавиши, но какое-то время ещё сидел неподвижно, будто прислушивался к звуку, который мог слышать только он.

Дебюсси нежно растаял в воздухе… Рома завороженно глядел на своего талантливого друга и не проронил ни слова. Тот наконец повернулся к своему единственному зрителю, подозрительно улыбнулся, вернул взгляд к инструменту и…

– Оффенбах "Кан-кан"!

Пыль в лучах солнца закрутилась в маленький вихрь. Музыкант заиграл.

Ромка вздрогнул – знакомая до абсурда мелодия, взмывающая, как фейерверк в разгар бала-маскарада. Лёва ударил следующую фразу и широко усмехнулся, будто принял вызов самой весёлой пьесы на свете. Пальцы скакали по клавишам, как канканщицы по сцене, – точно, остро, почти дерзко.

– Ты сдурел? – рассмеялся Ромка. – Ты что, кабаре открыл?

– Ага. Ты ведущий. Танцуй! – выпалил Лёва, не сбавляя темпа.

Мелодия крутилась в вихре, будто их обоих затянул карнавал: бесконечная череда пассажей, блестящих скачков, звенящих поворотов то вверх, то вниз. Он играл, как будто уговаривал жизнь не быть слишком серьёзной. Лицо его озарял озорной свет – не тот, что приходит от счастья, а тот, что вспыхивает напоследок, как конфетти в финале праздника.