Человек из будущего

Дмитрий усмехнулся.

«Ну конечно, — подумал он. — Мистическая история для туристов. Волшебные очки, через которые видно прошлое. Сейчас ещё скажут, что они исполняют желания».

Но рука снова сама собой потянулась к очкам. Взяла их. Поднесла к глазам.

«Что я делаю? — подумал Дмитрий. — Зачем мне надевать какие-то старые очки? Это же глупость, детская игра».

Но что-то внутри — какое-то непонятное чувство, смесь отчаяния и надежды, тоски и любопытства — заставило его надеть очки. Стекла были слегка запотевшими, словно кто-то недавно дышал на них. Дмитрий протер их краем рубашки и снова надел.

И мир изменился.

III. Видение

Сначала он увидел ту же самую комнату, но словно в другом свете — не в тусклом желтоватом, а в ярком, почти режущем. Потом стены начали расплываться, словно написанные акварелью картины под дождем. Цвета потекли, смешались, исчезли.

«Галлюцинация, — подумал Дмитрий. — Я точно сошел с ума».

Он попытался снять очки, но руки не слушались — словно парализованные, они висели плетями вдоль тела. Ноги тоже не двигались. Он стоял посреди исчезающей комнаты и чувствовал, как земля уходит из-под ног — не метафорически, а буквально.

Страх захлестнул его — животный, первобытный страх смерти, исчезновения, растворения в пустоте.

«Нет! — закричал он про себя. — Нет, я не хочу! Остановите это! Верните меня обратно!»

Но голоса не было — он кричал беззвучно, в пустоту, которая поглощала все. И вдруг, в этой пустоте, он услышал Голос. Не тот шепот, который звал его из-за двери, — а настоящий Голос, громкий, торжественный, идущий отовсюду и ниоткуда одновременно:

«Дмитрий Сергеевич Комаров, ты устал от своей жизни. Ты считаешь, что твое существование лишено смысла. Ты думаешь, что родился не в ту эпоху, не в том месте, не в том времени».

«Да, — мысленно ответил Дмитрий. — Да, это правда. Я устал. Я не хочу больше так жить». «Я даю тебе возможность, — продолжал Голос. — Возможность уйти из твоего времени и попасть в то, о котором ты мечтаешь. В XIX век. Но помни: это не игра. Это не сон. Ты попадешь туда по-настоящему. И не факт, что сможешь вернуться». «А мне есть куда возвращаться? — горько подумал Дмитрий. — У меня нет ничего в этом времени. Никого и ничего».

«Тогда иди, — сказал Голос. — Иди и найди себя. Или погибни в попытке».

IV. Падение

И Дмитрий упал.

Не вниз, не вверх, а куда-то в сторону, в какое-то неизвестное измерение, где не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы. Он летел сквозь пустоту, чувствуя, как разум его цепляется за последние обрывки реальности.

«Я умираю, — понял он. — Это смерть. Мозг умирает, и мне кажется, что я куда-то лечу». Но потом пустота начала заполняться. Сначала появились звуки — отдаленные, неясные. Шум, похожий на шум большого города, но какой-то другой — без рева моторов, без визга тормозов.

Стук копыт, скрип колес, крики уличных торговцев, церковный звон.

«Церковный звон? — удивился Дмитрий. — Откуда церковный звон?»

Потом появились запахи. Резкие, сильные, непривычные. Запах лошадиного навоза, запах дыма от печей, запах немытых тел и дешевых духов, запах реки, запах хлеба, запах керосина.

«Керосина? — Он попытался вспомнить, где он мог чувствовать этот запах. — Нет, это что-то другое. Это запах масляных ламп».

Потом появились цвета. Серый. Желтый. Коричневый. Черный. Небо — затянутое тучами.

Стены домов — облупившиеся, грязные. Мостовая — мокрая, в лужах. Люди — в длинных пальто, в шляпах, в платках.

«Господи, — подумал Дмитрий, — я правда…»

И в этот момент он упал. По-настоящему упал — на твердую, холодную, мокрую мостовую. Ударился коленями, руками, едва не расшиб лицо. Очки слетели и покатились по булыжникам. Он лежал несколько секунд, не в силах пошевелиться. Потом медленно поднял голову и огляделся.

Он был на улице. На узкой, грязной, мощеной булыжником улице. Вокруг стояли дома — старые, четырех-пятиэтажные, с облупившейся штукатуркой и темными окнами. По улице шли люди — мужчины в длинных сюртуках и цилиндрах, женщины в пышных юбках и шляпках, дети в коротких штанишках и чулках.

На углу улицы стоял фонарь — старинный, масляный, ещё не зажженный. Рядом с ним нищий в лохмотьях просил подаяние, протягивая грязную руку прохожим.

«Это невозможно, — подумал Дмитрий. — Это не может быть реальностью. Я сплю. Или галлюцинирую. Или умер».

Он попытался встать — и тут заметил свою одежду. Джинсы. Свитшот. Кроссовки. Современная одежда, которая здесь выглядела как костюм инопланетянина.

Прохожие смотрели на него с недоумением и страхом. Какая-то старуха перекрестилась и поспешно отошла прочь. Извозчик, проезжавший мимо, едва не выронил вожжи, увидев странно одетого человека, лежащего на мостовой.

— Барин, вы живы? — спросил кто-то на чистом русском языке, но с какой-то необычной интонацией. — Вам плохо?

Дмитрий поднял голову и увидел мужчину лет сорока в потертом сюртуке и заломленной шляпе. Лицо доброе, озабоченное, но глаза смотрели с недоверием — словно не понимали, что за тип перед ними.

— Я… кто?… — начал Дмитрий и осекся. Потому что понял: это не сон. Это не галлюцинация. Это реальность.

Он действительно попал в XIX век.

V. Первые минуты

Дмитрий медленно встал на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Мужчина в потертом сюртуке поддержал его под руку.

— Осторожнее, барин, — сказал он. — Вы, видать, здорово ушиблись. Может, к лекарю сходить? Али домой вас проводить?

— Я… нет, я в порядке, — пробормотал Дмитрий.

«Как он меня называет? Барин? Значит, принимает за дворянина. Или просто так обращается ко всем прилично одетым людям?»

Он огляделся ещё раз — более внимательно, пытаясь понять, где находится. Улица была явно петербургская — узкая, мрачная, с высокими домами по обе стороны. Вдали виднелся купол какой-то церкви. Пахло Невой — он узнал этот запах, специфический, речной, с примесью промышленных стоков.

«Петербург, — понял он. — Я в Петербурге. Но в каком году? В какой части города?»

— Извините, — обратился он к мужчине, который все ещё стоял рядом, с любопытством разглядывая его странную одежду. — Скажите, пожалуйста, какое сегодня число?

Мужчина удивленно посмотрел на него:

— Число? Да семнадцатое октября, барин. Понедельник.

— А год?

Дима начал щупать бордюр и камни на дороге, пытаясь понять, не макет ли это, может розыгрыш?

Теперь мужчина посмотрел на него с явным недоумением, даже с опаской:

— Год? Да как же, тысяча восемьсот пятьдесят шестой, барин. Вы точно в порядке? Может, всё-таки к лекарю?

«1856 год, — повторил про себя Дмитрий. — Семнадцатое октября 1856 года. Достоевский ещё не написал „Преступление и наказание“. До убийства царя ещё двадцать пять лет. До революции — шестьдесят один год».

Голова закружилась — не от физической слабости, а от осознания произошедшего. Он действительно здесь. В прошлом. В реальном, настоящем прошлом.

— Спасибо, — сказал он мужчине. — Я правда в порядке. Просто… просто немного оглушен.

— Оно и видно, — согласился мужчина. — А вы, барин, извините за нескромность, откуда будете? Одежда-то у вас какая-то… необычная.

«Одежда, — спохватился Дмитрий. — Да, мне срочно нужно переодеться. Иначе меня сочтут за сумасшедшего или за беглого из психиатрической больницы». — Я… я иностранец, — быстро соврал он. — Из Америки. Только приехал. Одежда у нас там такая… модная.

— Из Америки! — мужчина присвистнул. — Вот это да! Далеко же вы забрались. А по-русски говорите чисто, даже акцента не имеете никакого.

— Учил долго, — пробормотал Дмитрий.

«Надо уходить, — подумал он. — Надо найти место, где можно прийти в себя, обдумать ситуацию. И срочно найти одежду».

— Извините, мне пора, — сказал он и поспешно двинулся по улице, не зная, куда идет.

Мужчина в потертом сюртуке смотрел ему вслед с недоумением, потом покачал головой и пошел дальше своей дорогой.

VI. Первые шаги по XIX веку

Дмитрий шел по мокрой мостовой, стараясь не обращать внимания на взгляды прохожих.

Каждый, кто видел его, останавливался и смотрел с изумлением — словно увидел привидение или диковинного зверя.

«Я должен быть осторожен, — думал он. — Если меня примут за сумасшедшего, могут отправить в больницу. Или ещё хуже — в полицию. А что я скажу? Что я из будущего?»

Холодный октябрьский ветер пронизывал насквозь — свитшот не защищал от петербургской сырости. Дмитрий поежился и ускорил шаг.

Вокруг был настоящий XIX век — не музейный, не книжный, а живой, реальный. Вот идет купец в бобровой шапке и шубе, толстый, с окладистой бородой. Вот бежит мальчишка-посыльный с пакетом в руках. Вот стоит городовой в форме, внимательно разглядывая прохожих. Вот просит милостыню инвалид без ноги, опирающийся на костыль.

«Господи, — думал Дмитрий, — это же все по-настоящему. Эти люди живые. У них свои жизни, свои судьбы. И я попал сюда. Но зачем? Для чего? Что я должен здесь делать?»

Он свернул на набережную — узнал ее сразу. Нева текла так же, как и в XXI веке, но набережная выглядела иначе — не такая ухоженная, без современных фонарей и асфальта.

Зато были те самые гранитные парапеты, о которых он читал в книгах.

Остановился, положил руки на холодный камень и посмотрел на воду. Мутная, темная, она медленно текла к заливу, унося в себе отражение серого неба.

«Что мне делать? — спрашивал он сам себя. — Куда идти? У меня нет денег — точнее, есть современные деньги, но здесь они бесполезны. Нет документов. Нет одежды. Нет крыши над головой. Я совершенно один в чужом времени».

Страх снова начал подниматься изнутри — холодный, липкий, парализующий. Но вместе с ним пришло и другое чувство — странное, непонятное. Восторг? Надежда? Ощущение, что наконец-то случилось что-то настоящее, не выдуманное, не иллюзорное? «Я свободен, — вдруг подумал он. — Впервые в жизни по-настоящему свободен. Нет работы, нет обязательств, нет этой серой рутины. Есть только я и это время, которое я так любил в книгах. И теперь я могу жить в нем».

Но следом пришла трезвая мысль:

«Чтобы жить, нужны деньги, одежда, жилье. И мне нужно как-то объяснить, кто я такой. Иностранец из Америки — это хорошая легенда, но она не будет работать долго. Рано или поздно кто-то спросит документы. Что я скажу?»

Он достал из кармана джинсов кошелек и посмотрел, что в нем. Три тысячи рублей современными купюрами. Банковская карта. Водительские права с фотографией. Все это здесь абсолютно бесполезно.

«Водительские права, — усмехнулся он. — Представляю, как городовой будет рассматривать этот пластик с непонятными буквами».

Внезапно он вспомнил об очках. Тех самых, которые привели его сюда. Он упал, они слетели, покатились по мостовой…

«Где они? — с паникой подумал он. — Я их потерял! А вдруг они нужны, чтобы вернуться?»

Он быстро ощупал карманы — ничего. Развернулся и побежал обратно, к тому месту, где упал.

Но улица была уже другая — или он запутался в переулках? Прошло всего минут двадцать, а он уже не мог вспомнить дорогу.

«Спокойно, — приказал он себе. — Спокойно. Сначала нужно решить проблемы выживания. А очки… может быть, они и не нужны. Может быть, вернуться вообще нельзя».

И странное дело — эта мысль не испугала его. Наоборот, принесла какое-то облегчение.

«Может быть, это и есть то, что мне было нужно? — подумал он. — Возможность начать сначала. В мире, где никто меня не знает, где я могу стать кем угодно?»

VII. Первая встреча

Он шел по набережной, погруженный в размышления, и не заметил, как столкнулся с человеком, шедшим навстречу.

— Извините! — сказал Дмитрий, отступая.

— Ничего, ничего, — ответил человек, и Дмитрий поднял на него глаза.

Перед ним стоял мужчина лет двадцати семи-восьми, худой, бледный, с горящими лихорадочными глазами. Одет был бедно — в потертый сюртук, в стоптанные сапоги, без шляпы. Волосы темные, растрепанные. Лицо умное, нервное, измученное.

«Студент, — подумал Дмитрий. — Или бывший студент. По внешнему виду — бедняк».

Мужчина смотрел на него с недоумением, разглядывая странную одежду.

— Вы… иностранец? — спросил он. — Да, из Америки, — машинально ответил Дмитрий.

— Америка, — повторил мужчина, и в его голосе прозвучала какая-то странная нотка — презрение? насмешка? — Да, конечно, Америка. Там, говорят, все свободны и равны. И одеваются как хотят, не соблюдая приличий, расталкивая прохожих.

Дмитрий почувствовал укол раздражения — в тоне незнакомца было что-то вызывающее.

— А что, здесь одежда определяет человека? — резко спросил он.

Мужчина усмехнулся — горько, зло:

— Здесь все определяет человека. И одежда, и деньги, и положение в обществе. Вы это ещё поймете, если задержитесь в нашем городе.

«Странный тип, — подумал Дмитрий. — Что-то в нем есть… знакомое. Словно я уже видел его где-то».

— А вы сами… местный? — спросил он.

— Местный, — кивнул мужчина. — Петербургский. Родился здесь, вырос здесь, и, наверное, умру здесь. В этом проклятом городе, где человек человеку — волк.

Он говорил с какой-то затаенной злостью, и Дмитрий невольно вспомнил строки из «Преступления и наказания»: «Я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил».

«Боже мой, — вдруг понял он. — Да это же… нет, не может быть. Это же просто похожий тип. Раскольников — вымышленный персонаж. Он ещё даже не написан».

Но что-то внутри подсказывало: Достоевский не придумывал своих героев из воздуха. Он брал их из жизни. И вот он, один из этих несчастных, измученных, гордых и больных людей, которые населяли страницы его романов.

— Извините, — сказал Дмитрий тихо, — я вас задержал. До свидания.

Он пошел дальше, но мужчина вдруг окликнул его:

— Постойте! Вы… вы куда идете?

Дмитрий обернулся:

— Не знаю. Я только приехал, ещё не нашел гостиницу.

— Гостиницу, — мужчина усмехнулся. — А деньги у вас есть? Здесь все дорого. Очень дорого.

— Немного есть, — соврал Дмитрий.

«Хотя куда уж больше врать — у меня вообще нет здешних денег».

Мужчина посмотрел на него внимательно — долго, изучающе, словно пытался понять что-то важное. Потом сказал: — Знаете что? Если хотите, я могу вас проводить. Покажу, где можно остановиться недорого. У меня есть знакомая хозяйка, сдает углы студентам и приезжим.

«Зачем ему это? — подумал Дмитрий с подозрением. — Зачем незнакомому человеку помогать мне?»

Но выбора не было. Он действительно не знал, куда идти, и помощь любого человека сейчас была бесценна.

— Спасибо, — сказал он. — Я буду очень признателен.

— Идемте, — мужчина повернулся и зашагал вдоль набережной. — Меня, кстати, зовут Родион. Родион Романович.

«Родион Романович, — повторил про себя Дмитрий. — Господи, да это же…»

Но договорить он не успел — потому что в этот момент прикусил язык и мир снова начал расплываться перед глазами.

VIII. Потеря сознания

Дмитрий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не метафорически — буквально. Ноги подкосились, перед глазами поплыли черные круги, в ушах зазвенело.

«Что со мной? — успел подумать он. — Сердце? Инсульт?»

Последнее, что он увидел, — лицо Родиона Романовича, склонившееся над ним.

Обеспокоенное, испуганное лицо. И чьи-то руки, подхватившие его под локти.

Потом — темнота.

Он очнулся от резкого запаха. Что-то острое, едкое било в ноздри, заставляя закашляться и морщиться.

— Нашатырь, — услышал он чей-то женский голос. — Сейчас полегчает, батюшка, не волнуйтесь.

Дмитрий открыл глаза. Над ним склонилась пожилая женщина в темном платье и белом чепце.

Лицо добродушное, круглое, с мелкими морщинками у глаз.

— Ну вот, очнулся, — удовлетворенно сказала она. — А мы уж думали, как бы чего не вышло.

Господин Родион Романыч говорит, что вы иностранец, только приехали. И сразу в обморок.

Оно и понятно — дорога дальняя, устали небось.

Дмитрий попытался сесть. Голова кружилась, но не так сильно, как раньше. Огляделся — он лежал на узкой кровати в маленькой комнате. Стены — покрашенные желтой краской, местами облупившейся. Окно — маленькое, грязное, за ним виднелся двор-колодец и стены соседних домов. Мебель — кровать, стул, комод, умывальник с кувшином.

«Съемная комната, — понял он. — Та самая, про которую говорил Родион».

— Где я? — спросил он хриплым голосом.

— Да у меня-то дома, батюшка. Я Прасковья Павловна Зарницына, углы сдаю. А вас-то господин Родион Романыч привёл, говорит-де, жильё вам надобно. Так я и согласилась, места как раз освободилось-таки. Студент один съехал, в долгу-то остался, ну да уж что поделаешь. Может, вы хоть честнее будете-то? «Она думает, что я сниму у нее комнату, — понял Дмитрий. — Родион сказал ей это. Зачем?»

— А где… где господин Родион Романыч? — спросил он.

— Ушел, батюшка. Говорит, дела у него срочные. Но велел передать, что завтра зайдет, проведает вас.

Дмитрий попытался встать. Ноги дрожали, но держали.

— Та, полегоньку, полегоньку, — заволновалась Прасковья Павловна. — Вы ещё слабый. Может, чаю хотите? Или супцу?

«Чаю, — подумал Дмитрий. — Да, чай был бы кстати. Но чем я заплачу? У меня нет ни копейки местных денег».

— Спасибо, — сказал он осторожно. — Только… я сейчас не могу заплатить. Деньги у меня… в банке. Завтра получу.

«В банке. Какая глупость. Какие банки? Но что ещё сказать?»

Прасковья Павловна посмотрела на него с недоверием:

— В банке, говорите? Ну да ладно. Только вы смотрите, не обманывайте то меня. А то вон, предыдущий жилец тоже обещал завтра-послезавтра, а потом взял и сбежал то. Так и не получила с него за два месяца платы то.

— Я не сбегу, — твердо сказал Дмитрий.

«Хотя куда мне бежать? Я вообще не знаю, где я и что мне делать».

Прасковья Павловна ушла, пообещав принести чай. Дмитрий остался один.

IX. Осознание

Он сел на кровать и обхватил голову руками. Мысли путались, накатывали одна на другую, не давая сосредоточиться.

«Итак, — попытался он упорядочить ситуацию. — Я в 1856 году. В Петербурге. У меня нет денег, нет одежды (кроме той, что на мне, и она привлекает внимание), нет документов, нет знакомых. Есть только некий Родион Романович, который почему-то решил мне помочь, и хозяйка, которая ждет с меня денег за жилье».

Ситуация была катастрофической. Но странное дело — вместо паники Дмитрий почувствовал какой-то холодный азарт. Словно это была игра, головоломка, которую нужно решить.

«Что мне нужно в первую очередь? — рассуждал он. — Одежда. Я не могу ходить в джинсах и свитшоте. Второе — деньги. Без денег я умру с голоду. Третье — легенда. Кто я? Откуда? Зачем приехал?»

Он встал и подошёл к окну. За ним был типичный петербургский двор XIX века — узкий, грязный, с кучами мусора в углах, с развешенным на веревках бельем, с детьми, играющими в грязи. Пахло помоями, дымом, чем-то кислым и затхлым. «Вот она, романтика XIX века, — с горечью подумал он. — В книгах все выглядело красиво — балы, дуэли, благородные чувства. А в реальности — грязь, нищета, вонь».

Прасковья Павловна вернулась с подносом, на котором стояли стакан чая в подстаканнике и несколько кусочков черного хлеба.

— Вот, откушайте, батюшка, — сказала она, ставя поднос на комод. — Чай то горячий, с сахарком. И хлебушек свежий, сегодня испеченный.

— Спасибо, — Дмитрий взял стакан и отпил.

Чай был крепкий, горячий, очень сладкий. Непривычный вкус — не такой, как современный чай.

Более терпкий, с каким-то дымным привкусом.

«Это же настоящий русский чай, — понял он. — Заваренный в самоваре, кипяченый на углях».

Хлеб был тоже другим — плотный, тяжелый, пахнущий кислым тестом. Но вкусный — настоящий, живой, не то что магазинный XXI века.

— Скажите, Прасковья Павловна, — начал он осторожно, — а сколько стоит… ну, снять такую комнату на месяц?

— Снять то? Ну десять рублей, батюшка, — ответила она. — Что ещё дешево, потому шо комната маханькая, без мебли то. А так то в других местах и пятнадцать то берут.

«Десять рублей, — повторил про себя Дмитрий. — Это сколько в современных деньгах? По паритету покупательной способности… наверное, тысяч тридцать-сорок. Немало. А у меня ноль».

— А если я хочу купить одежду? — продолжал он. — Где это можно сделать и сколько стоит?

Прасковья Павловна посмотрела на него с интересом:

— Ай, Одежду? Да вы что, батюшка, в чем приехали-то? Али ограбили-с?

— Нет, просто… моя одежда… — Дмитрий запнулся, не зная, что сказать. — Она не подходит для здешнего климата.

— Ну так-то да, точно, — согласилась она, окидывая взглядом его джинсы. — Штаны-то у вас какие-то диковинные. Облехающие. У нас такое не носят то. Неприлично очень-с.

«Неприлично, — повторил Дмитрий. — Боже, как же все по-другому. Даже одежда — вопрос морали».

— Так вы скажите, — попросил он, — где купить нормальную одежду?

— Да на Сенной, батюшка, старьевщики торгуют. Там можно недорого купить. Сюртук подержанный рублей за пять найдете-с, штаны за три, рубашку за рубь. Сапоги правда дороже — рублей семь-восемь за приличные. «Итого минимум шестнадцать рублей за одежду, — подсчитал Дмитрий. — Плюс десять за жилье. Плюс на еду хотя бы рубль в день. Мне нужно минимум тридцать рублей в ближайшее время. Где взять?»

Прасковья Павловна ушла, сказав, что вечером зайдет проверить, как он себя чувствует.

Дмитрий остался один со своими мыслями.

X. План выживания

Он лег на кровать и уставился в потолок. Нужен был план. Четкий, реалистичный план выживания.

«Вариант первый, — начал он размышлять. — Найти работу. Но какую? Я системный администратор, но здесь нет компьютеров. Я историк по образованию, но без документов меня никуда не возьмут. Могу преподавать английский? Нет, в XIX веке английский знали все образованные люди. Могу работать физически? Грузчиком, например? Но для этого нужна сила, а я не привык к тяжелому труду».

«Вариант второй, — продолжал он. — Использовать знание будущего. Я знаю, какие события произойдут в ближайшие годы. Могу на этом заработать? Как? Ставки на скачки? Но нужен первоначальный капитал. Предсказания? Но меня примут за шарлатана.

Изобретения? Я не инженер, не могу создать даже простейший механизм, да и как его потом продать, это же совсем другое время».

«Вариант третий, — соображал он дальше. — Продать что-то из того, что у меня есть.

Но что? Джинсы? Кто их купит, они же здесь невиданная вещь. Телефон? Но он без зарядки бесполезен. Часы? У меня обычные электронные часы, тоже непонятная вещь для XIX века».

Он достал телефон из кармана и посмотрел на экран. Батарея — 67%. Связи, естественно, нет. Но в памяти есть фотографии, музыка, книги.