Археология пути

Некоторое вытеснение дороги в физическом смысле началось в информационную эпоху, когда пространственные перемещения стали заменяться сначала на текстовые, а затем в звуковые, телевизионные и наконец на сетевые (например, по статистике за 2002-2018 годы пассажиропоток в России уменьшился в 2,4 раза с 42,6 до 18,1 млн. человек в год, хотя при этом за счёт воздушного транспорта покрытое расстояние в пассажиро-километрах увеличилось [Росстат – Транспорт, 2025]). Реклама продолжает здесь оставаться частью пути, используя любое стремление к продолжению перемещения, эти участки сознательной привязанности к истории или сюжету или просто к ежедневной информационной и эстетической привычке, которые заставляют не отвлекаться от физического носителя, и захватывает внимание смотрящих и слушающих, вступая в пространственную символическую игру. Рекламу можно считать даже своеобразным проявителем тех участков наибольшей проходимости общественных открытых информационных пространств, где информационные общественные дороги наиболее широки и существенны (но конечно не для всех видов деятельности, например, мы обычно не увидим рекламу на страницах учреждений (кроме собственно общественно направленной), и кроме того рекламодателей интересуют отдельные целевые группы, поэтому она не везде будет столь показательна как в поисковой строке или при просмотре новостных страниц).

Тем не менее, исследование археологии троп говорит о том, что не стоит идеализировать рекламу: она может быть характерной чертой для существующих рынков, и может выступать как доказавший свою обществообразующую функцию инструмент, но вряд ли она служит надёжным информационным источником и тем более рычагом для проведения даже ограниченной рациональности. Тем не менее, она становится важной частью габитуса для рыночного пространства и не так много возможностей, чтобы заменить или исключить этот инструмент, встроенный в сознание уже множества поколений. Тем более, что изначально он мог быть более органичен и рационален, когда на ярмарках формировалась сеть взаимодействий и взаимовлияний покупателей и продавцов. Ярмарки и форумы существуют и сегодня, но проблема состоит в том, что количество обмениваемых благ, их разнообразие и пути перемещения, создания настолько усложнились, что ярмарочная площадка больше не может их вместить, а форумы также становятся отраслевыми и специализированными (и остаются существенной частью рекламы уже для отраслевого взаимодействия организаций и экспертов, хотя и публика на них может присутствовать, но не для всех отраслей и площадок).

Но обращаясь к подобной рыночной археологии мы должны снова и снова спросить себя вслед за Пьером Бурдьё: что такое рынок и имеет ли смысл его определение? Просто потому что генеалогически рынок означает средоточие путей, а то, что в этом средоточии обнаруживаются особые способы взаимодействия – это уже историческое наслоение того или иного общества. Ярмарки конечно и напоминали и фестивали и праздники, так что они должны бы были сохранять символическую театральность, давая представление о том, как наглядно выглядит магический театр. Возможно, что природа изменившегося и переродившегося рынка стала совсем иной после того, как исчезли архетипические отсылки к силам природы и им на смену пришла вера в человека, в его будущее, в способность создавать любые блага. На ярмарке у каждого товара стоит его производитель или представитель, либо непосредственный посредник (купец), на рынке же всё чаще мы встречаем обезличенную модель или робота. Новое пространство может побуждать нас и позволять открывать новые блага, но оно всё больше отдаляет от надёжной связи с местной и планетарной устойчивостью. То же, к чему должны стремиться рынки в будущем – это и возврат к археологии вопроса и к новому уровню понимания природной значимости, к возвращению человека на землю, к связи с каждой дорогой, которая его сюда привела. Будет ли это место названо рынком, площадкой, мыслительным театром – не важно, но на этом пути предстоит новая значительная работа как информационная, так и символическая. И на сегодня многое зависит как от площадок, их развития и совершенствования, так и от покупателей, которые должны дополнить мышление функцией и дробью ответственности, ведь каждому теперь доступна одноквартирная дорога, выстроенная системной по личным и семейным предпочтениям, но подлежащая испытанию и проверке, а значит и археологическому исследованию.

Правда если мы таким образом определяем новый рынок одноквартирных (односемейных) путей, то само понятие рынка окончательно переходит как у Пьера Бурьдё к интеллектуальной или символической полевой области, поскольку связь между действователями и связь их закупочной деятельности должна вытесняться за пределы самих информационных площадок и баз данных, которые тем самым обрастают дополнительными средствами обсуждения и взаимодействия (такими как форумы и общательные сети, сообщеньейки, узлы, обеспечивающие сопоставление благ и цен, а также и новые рассказчики, выступающие и общественными влиятелями, которые заняты передачей накопленного опыта и сравнением, а новым эмоциональным дискурсом замещающим оживлённость физической топологии), если встроенных в площадки средств оказывается не достаточно.

И можно было бы определить новое рыночное пространство как совокупность однопутевых дорог или средоточий дорог, важных для каждого или для некоторого сообщества, поскольку мы уже вступили в эпоху рекламы, нацеленной на каждого, на тот путь, которым могут пользоваться как организации, так и учреждения, системные и политические институты. В этом смысле каждый дом превратился в рынок, на который приходят продавцы (хотя приносить и рассылать они могут одни и те же каталоги, поэтому физически рынок сливается с дорогой, которая на время проникает в жилище). Но в этом смысле пространство больше не является единым рынком, потому что это своеобразная вещательная информационная сеть, в которую теперь встраиваются все действования, все записи путей перемещения снаружи и внутри зданий, все перемещения по поверхности экрана и пока что ограниченно – мыслительный путь общения. Но такая сеть поддерживалась и в доинформационную эпоху с помощью символического отождествления на основе обратной связи по отношению к передаваемым образам, хотя символы и образы могли быть в местах средоточия сетей (такие как рекламные плакаты или привычные надписи). Рынок в этом смысле выступал важным местом пересечения жизненных путей, особенно тогда, когда эти пути приводили к крупным приобретениям, но рынок домов в этом смысле не был типичным: дом мог выступать предметом общественных вложений в том или ином смысле, а само строительство можно воспринимать скорее как ритуал, чем как вложение. Любой же продолжительное время существующий рынок можно считать продолжением производственных и торговых путей, отображённых в виде символических дробей, между которыми происходит выравнивание с учётом вкусов и габитусов, скорее, чем только определяется прагматическое значение текущей цены. Так и сегодня стремящиеся выстроить путь до каждого человека продавцы сталкиваются с неопределённостью символизма, который им хотелось бы изложить в виде сценария и ключевых слов, хотя жизнь зачастую не имеет ключевых слов.

На сегодня проблема и может заключаться в том, что площадки являются наследниками разобщённости отдельных торговых сетей в эпоху, когда сравнение и сопоставление должно быть универсальным на уровне информационной прозрачности (несмотря на всю утопичность этого начинания, но здесь по крайней мере могли бы возникнуть новые символические пространства). Некая попытка преодоления этого тупика была связана с домашним и сетевым распространением товаров, но в этом случае также сложно достичь того, чтобы экспертность была более значима, чем эмоциональность и продажный напор, опирающийся на символический капитал личной связи. Личные продажи конечно имеют место, вопрос в том, что личный символический капитал не должен заменять собой культурные и природные взаимосвязи, а стремиться к новому уровню открытости. И до сего дня мы продолжаем находиться в информационной разделённости между поисковыми и смысловыми (семантическими) сетями, ища новый подход к рациональности человеческо-природного габитуса, причём отдавая смысловую часть на откуп машинным моделям, тогда как стремление всё больше упирается в множественность человеческого взаимодействия.

Меньше или больше

В этой главе мы искали места соединения или средоточия путей, которые принимают на себя некоторую системную, управляющую и символическую роль. На самом деле это далеко не тривиальная задача в современности, где основной направленностью можно считать рассредоточенность. Но в этой разбегающейся вселенной мы находим всё же приближение к планетарному мышлению и действованию, к обнаружению модуса бесшовности, определяющем жизнь через бесконечное путешествие, где целевая система следовательно напоминает всё время прорастающие друг в друга ризомы. И недавние исторические сдвиги можно считать оставившими значительный культурный и символический базис для дальнейшего движения вперёд.

Одним из сдвигов стала пандемическая рассредоточенность, которая позволила осмыслить соотношение рабочего и домашнего жилища в одном абстрактном путевом пространстве. Привело ли это к иному представлению дроби пути? По-видимому исключение прагматики не привело к исключению символизма, в противоположность этому значения брошенности и опасности вновь проявились и сформировали различные ответы: от бесстрашия до боязни и бессилия. То есть символическое представление пути по которому почти никто не перемещается, но который привлекает самой своей непройденностью и напоминает исторический смысл баланса неувиденного [см. https://jenous.ru/blog/balans_neuvidennogo/2025-09-07-266], который направлен на будущее восполнение прошедшего времени, даже если его не существовало и на символическую ответственность, солидарность всеобщей защиты против угрозы, защиты состоящей в том, чтобы бездействовать физически, но быть рядом символически. По крайней мере эта временная исключённость позволила задуматься над тем, нужно ли соблюдение ежедневного посещения рабочего пространства как когда-то спад на рынке недвижимости позволил Пьеру Бурдьё утверждать, что произошло углубление символизации по сравнению с основной составляющей дома и оказалось, что вторично прагматически переосмыслить символизм клинкерных листов, то людям нужен скорее образ сделанного вручную, чем само ручное производство. Посещение работы в этом смысле сохраняет свою символичность как образ посещения, как соблюдение расписание и готовности действовать, но это уже уводит нас в сторону проблемы трудовых отношений в принципе. А с другой стороны это проблематизирует гиперсубъекта как бездейственность, как неувиденное общественное действие, которому не нужны ни исторические, ни практические действователи. Пандемия стала вместе с вызовом замещения человеческого интеллекта машинными моделями точкой преломления, начиная с которой люди смогли на миг остановиться и осознать, что символическое действие общества продолжается, даже если люди отходят на второй план и это определяет не машинное единеньейство, а скорее даже рационально-эмоциональное, когда рациональность ношения масок дополняется симвлизацией, а эмоциональные и символические связи места, пересечённости рабочих путей наблюдаются как бы со стороны, если конечно кто-то готов был разглядеть это со стороны. Что же касается собственно дорог, то они конечно несут на себе в часы пик следы этой трудовой символизации, от которой они тем не менее могут со временем избавляться по мере осознания возможностей гибкого сочетания расписаний и иных способов символического переключения движения.

Изменение политических установок стало пожалуй ещё одной вехой в смысле нахождения человечества на дороге или на пересечении дорог. Новая политика может прослеживаться по формированию путей обмена и символического воздействия, причём особенно заметно это может проявляться для самих путей перемещения и инфраструктуры, которая сама становится предметом скорее политическим, чем хозяйственным. Причём, учитывая снижение значимости общемировых институтов устойчивости, таких как правовые и финансовые, роль символического возрастает, даже если она не становится пока основой новой функции международной справедливости. Кроме того, любое перемещение людей, их отдых также становится всё в большей степени политическим действованием для самих путешественников, хотя раньше они могли относиться к этому нейтрально – в том смысле, что они могут оглядываться на элементы функции справедливости в этой области, на то какую политику ценообразования применяют курорты и авиакомпании, на то, какие направления являются наиболее популярными в этом сезоне (что с другой стороны существовало всегда в рамках формирования габитуса путешественника, который хотел исследовать те или иные культуры или просто перенестись в ту или иную страну как «среду обитания»). Поэтому нельзя недооценивать ту политическую роль, которую способы играть в будущем сами путешественники, для которых привычно определять будущее с оглядкой на некоторое личное и общемировое определение справедливости, если это затруднительно сделать для политиков. Но ещё важнее не роль собственно путешественников, а их сплочённость и отсылки к представлению о символическом или информационном гиперсубъекте, с которым они отождествляют и движение и мышление.

Как мы рассмотрели ранее, питание с его «ручной» вселенной может замещать двигательное пространство и в основе этой устойчивости лежит особый габитус, пищевые построения, такие как любовь к сахару, на которую ссылается и Пьер Бурдьё, замечая, что «вкусы складываются за продолжительное время под влиянием организации производства и потребления»[Бурдье, 2019, с. 311]. Однако как стало ясно сегодня, потребители могут сплачиваться и противостоять этой общественной предопределённости вкусов, отказываясь от сахара и даже выбирая каким образом изменять привычки, параллельно изучая то, какие научные исследования выходят в тот или иной период, а также и изобличая заказные статьи[Лугавер, Макс, Гревал, Пол, 2021], ставя тем самым вопрос о том, что общество может быть контролёром не только для государства, но и для науки. Но если люди начинают ставить вопрос о правильности и научности их привычек, то они изменяют тем самым и габитус и снова приходят на развилку дорожного и универсального инструментального путей мышления. С этой развилки, следовательно можно восстанавливать археологию пути, наблюдая историчность габитуса других и сочетаний вкусов, вкусов, начинающихся с пищевых привычек, но завершающихся неизменно всеми входящими в жизнь материальными и нематериальными потоками. Отныне ручной пищевой путь, может получать историческую встройку дорожной топологии, ведущей к природному производству, избавляющемуся как от навязчивости символизма упаковки, так и от её ложной функциональности (пытающейся произвести разделение 50 видов пластика).

Сегодня по одну сторону пути оказались привлекательный функционализм полок низкостоимостных лавок и улыбчивых доставщиков, привозящих еду по волшебным словам в 2 раза дешевле, тогда как по другую находится содружество коренных народов Индонезии, пытающихся противостоять добытчикам пальмового масла, уничтожившим местные леса и сделавшими реки непригодными для вылова той самой рыбы, которая сохраняла здесь до настоящего времени древнюю лодочную дорогу дара природы человеку. Человек больше не хочет получать дары, он уничтожает дорогу самим функциональным абстрактным образом через глянцевый рационализм принятия корпоративных решений, основанных на смеси рациональности и символизма. Сегодняшнее противоборство нельзя вести через посещение тех или иных магазинов и выбор тех или иных товаров – у потребителя просто нет информации о том, откуда поступили все составляющие большинства продуктов, но мы можем начинать с восстановления экономики дара на местном уровне и противостояния экономике псевдорационализма на уровне интеллектуальном.

Что касается переработки упаковки и вообще символической деконструкции любой функциональности, то характерным ответом на символическую предопределённость и попытку формировать со стороны производителей привычки стало появление отрасли «сделай сам», ставшей средоточием возможностей для перестроения потребительского габитуса, превращая готовое изделие в объект сделоготовочного [примечание 3] искусства или почти что сделанного. Но она остаётся в тени основных значений дробей, поскольку её дополняющая функциональность не ставит вопрос принципиально. Да, мы можем собрать и отремонтировать шкаф или выращивать зелень под лампой, но это не изменит отрасли само по себе, но появление удобной доставки почти с фабрик до потребителей открывает новые возможности для понимания путей, хотя требует обязательного применения функций справедливости и ответственности, который в некоторый момент может позволить заглянуть по ту сторону как упаковки, так и страницы описания, а также и самого процесса производства.

***

Когда Канчха Шерпа начинал свой путь проводника в 1953 году, он не задумывался, к чему это приведёт и какой загадочностью будет охвачена народившаяся вокруг Эвереста отрасль. Порой даже побывавшим там сложно ответить на вопрос «зачем?» Но в сущности это тот же вопрос, который задаёт себе каждый идущий по пути, просто самые труднодоступные пути подобны соединению путей, которые происходят и в любом общественном институте, где на вершине города находится та или иная организация, тот или иной товар, та или иная технология. Но в отличие от общественных путей вершин не так много и пока для людей их покорение не становится самоцелью, это попытка не доказать что-то, а ответить на те внутренние вопросы, которые внутри нас с первого шага. Как бы то ни было, шаг по ближайшей к космосу вершине должен напоминать и разрешение вопроса о противоречии внутренней и внешней онтологии, тем более, что он совершается без скафандра, однако загадкой остаётся то, почему сам проводник так никогда и дошёл несколько сот метров до самой вершины.

Список упомянутых источников

1. Бурдье П. О государстве: курс лекций в Коллеж де Франс (1989-1992) // 2016.

2. Бурдье П. Экономическая антропология. Курс лекций в Коллеж де Франс (1992–1993). : Litres, 2019.

3. Кнупфер Ш., Покотило В., Вотцель Д. Транспортные системы 24 городов мира: составляющие успеха [Книга].-[б. м.]. , 2018.

4. Курпатов А. Машина мышления. : Litres, 2022.

5. Лугавер, Макс, Гревал, Пол. Еда для гениев. Как увеличить свой IQ во время завтрака, повысить производительность мозга во время обеда и активизировать память за —ужином. : Бомбора, 2021. 448 с.

6. Неаполитанский М. Кто придумал землю? Путеводитель по геофилософии от Делёза и Деррида до Агамбена и Латура. : ЛитРес, 2025.

7. Сакс О. Музыкофилия [пер. с англ. АН Анваера] // М Издательство АСТ. 2017.

8. Bourdieu P. The social structures of the economy. Cambridge: Polity, 2010. Вып. Reprinted. 263 с.

9. Virilio P., Moshenberg D. The lost dimension. Los Angeles, CA: Semiotext(e), 2012. 191 с.

10. Urban research: The laws of the city // The Economist. 2012.

11. Росстат – Транспорт [Электронный ресурс]. URL: https://rosstat.gov.ru/statistics/transport (дата обращения: 23.11.2025).

Примечания

1. Если обратиться к представлению о древнегреческих философах, как черпавших пространство творчества со своей землёй на новой почве, куда они перемещались[Неаполитанский, 2025], тогда свобода означает функцию совмещения земли, которую мы обозначили как функцию справедливости.

2. Если задуматься над «мышлением» вещей-в-себе и тем, какой должен быть у них язык, то отчасти у нас он уже есть – это язык математики или та или иная разновидность логики.

3. от англ. readymade – сделоготовка

Глава 7. Археология экскурса труда

Таким клиентам нравилось, что руководство курорта идет им навстречу и пытается восстановить «справедливость»

Ричард Талер

Мы можем определить труд прежде всего в качестве творчества не только как человеческого или общественного, но и планетарного[см. прим. 1]. Но что такое творчество, можем ли мы его выделить в мыслительном процессе, значительная часть которого связана с внутренними и внешними блужданиями, с ключевым мыслительным процессом, построенном на той или иной форме зацикленности (рекурсии и фрактальности)? И тогда интересно, насколько можно считать то, в чём состоит почти вся мыслительная деятельность – случайные блуждания – трудом? И наконец как можно определить связанность внутренних и внешних случайных блужданий, а затем усматривать эту связь в планетарном масштабе? Возможно этот путь определения не слишком очевидный, но как представляется он наиболее логичен и последователен. Определив один или несколько участков пути целенаправленного ли проходимого или блуждающего, мы можем установить его элементарной единицей труда безотносительно к вкладываемому символическому значению, которое часто противоположно творчеству, но может быть и на нём основано, особенно в случае творчества составного[см. прим. 2]. Можно конечно определить, что это особая форма культурного символизма, заключающаяся в отторжении самого понятия символизма, определить онтологию как отказ от самой классификации оснований, но такое определение будет во многом искусственно, поскольку основное значение блуждания часто заключается в самой случайности. Ключевым же вопросом является соотнесение случайного отрезка с теми участками прошлого и будущего, в которых он получает означенность, потому что без соотнесённости с окружающей мыслительностью блуждания бы никогда не были блужданиями. И в этом смысле «случайность» – это метафора, метафора, означивающая сам труд, так и его накопление.

Долгое время труд был определён фундаментальной топологической асимметрией перемещения до места труда общественного, так что к нему могла быть применена особая дробь рабочего пространства, подобная дроби для жилища, состоящей из символического (оформление) и функционального (архитектура) участия. Безусловно, эта исходная парадигма места была связана с природным источником, который когда-то определял разнесённость жизни и со-творчества с природой, как мы его рассматривали ранее. Но на сегодня труд всё больше выходит за пределы этой противопоставленности и к тому же всё больше появляется свидетельств того, что творческое участие осуществляется непрерывно как «на рабочем месте» так и «за его пределами», а точнее было бы сказать – и на рабочем и околорабочем путях. Действительно, «рабочие места» хотя и сохраняются, но становятся часто скорее формальными временными точками пересечения путей, либо требованиями бюрократических систем, хотя и продолжают оставаться своеобразными цехами по созданию символического и культурного выражения. Со стороны же природной включённости воздействие понимается теперь скорее повсеместным образом, связанным скорее с цепочкой происхождения физической и мыслительной, чем только приобретательной (поставочной). Но работодатели в большей части стран по-прежнему не могут вынести вопрос о том, следует ли сохранять рабочее место в качестве ежедневного и постоянного, на голосование самих работников, как и согласиться с требованием включения работников в состав «собственников» капитала как коммерческих организаций, так и государства (но часто они и не стремятся приблизиться к пониманию того, что значит для них капитал, ответственность и условность концепции частной собственности). Само же формирование представления о формировании культурного и символического управления как связанного с трудом является весьма неоднозначным как для иерархических, так и для более распределённых систем, поэтому к рассмотрению этого вопроса через призму пути мы и перейдём.

Будущий и прошлый труд

Интересно, что трудовая теория стоимости обычно рассматривается через соотнесение с трудом прошлым, уже произведённым, который благодаря соединению текущей деятельности множества рабочих, а также и управляющих ими инженеров, постепенно должен переходить с одних объектов на другие будто бы божественная искра, образуя действительно магическую действительность создания цивилизации. Но представление о множестве дорог показывает другую картину: передача сходится к накапливаемому сознательно или полубессознательно направляемому символизму из множества источников, каждый из которых действует как отдельное поле, как отдельный рынок, как обособленный путь, а деятельность определяется представлениями о производимых изменениях как в жизненных, так и технических системах. Способность принимать и включать в другие участки деятельности итоги труда других здесь также представляется нетривиальной трудовой задачей, причём как показывает статистика перемещения, ради приёмки товаров и услуг совершается большая часть перемещений. Повседневный труд же можно считать некоторым аналогом машинного труда по принципу обучения с учителем (по крайней мере так можно понимать дофаминовый цикл), то есть это самоприёмка деятельности, равно как в случае коллективного труда – приёма деятельности окружающих. В этом смысле часть средств производства нельзя отделить от работников и коллективов. Но культурные средства производства (как вкусы и поведенческие предпочтения, так и знаковые ориентиры) принадлежат как каждому, так и коллективам, а также растворены по всем обществам, по всему человечеству [см. прим.3], поэтому их отделение если и возможно, то должно приобретать специфические формы, зачастую в этом смысле сопоставимые с ложным сознанием. В этом смысле только отдельные крупные организации действительно могут быть названы владельцами культурного и природного капитала, однако его сущность в этом случае скорее искусственна. Если же мы представим идеальный путь естественного формирования культурных и природных символизмов, то они как поддерживающие и сопровождающие производство и мышление элементы самозарождаются в личном и коллективном труде различных отраслей, либо у профессиональных производителей культурных и символических благ, и затем распространяются через информационную приёмку. Однако значительная часть этой приёмки продолжает связываться с окончаниями и завершениями дорог: для магазинов и организаций это вывески, этикетки, стиль оформления для лесов – это таблички и пояснения рядом с достопримечательностью или тропой через лес (но это лишь иллюстрация символизма, в целом приёмка и передача культурных символов осуществляется в мышлении, даже если в обществе всё молоко продаётся или распределяется в стандартных стеклянных бутылка, это показывает культурный символизм коллективного производства без участия частной собственности, то есть это символ для общества в целом, также если на общественной дороге если нет символа, то следует видеть на месте его отсутствия символ государственного или муниципального образования).