Археология пути

Учитывая сказанное, мы можем подойти к проблеме действователей как создающих внешний голос более высокого уровня, чем внутренний. Этот голос накладывается на проходимые и все возможные пути в прошлом и будущем с помощью функции справедливости, опирающейся на символическое накопление и удержание, поскольку сами слова передают и поддерживают символическое поле как сеть культурных представлений. Внешний голос выражается как в представлении любой вещи (начиная от материла и до символа или марки производителя), так и личной и институциональной значимости (включение и ссылки происходят через имена и наименования). Разница хорошо заметна, когда в семье не используются внешние имена, также как отделы в организациях не получают чего-то подобного торговой марке, даже если их отношения рассматриваются через анализ эффективности внутренних вложений или соотношения принимаемой ответственности). Чтобы представить себе значение внешнего символического голоса, мы можем обратиться к проблеме действователя машинно обученных моделей, в которых голос можно считать более справедливым, потому что он становится усреднением из всех мнений, на которых происходило обучение (как предполагают задающие вопрос, не подозревая о том, что ответ по сути направлен на цели быть общественно приемлемым и лично приемлемым, что на самом деле с точки зрения прагматики взаимоисключительно) и в этом он становится парадоксально незначимым, показывая, что без человеческой оценки он лишается возможности применения функции справедливости, несмотря на то, что этот машинный диалог по сути претендует в глазах людей на роль судьи. В этом смысле голос, исторгаемый из языковой модели может рассматриваться и как личный и как общественный, любое наделение его этими признаками является своего рода сознательной галлюцинацией, такой же как до этого было следование голосу рекламных сообщений и хозяйственных значений ценности, заменяющих собой представления о справедливости.

Итак, мы можем рассматривать язык общественных путей как исходящий от разного рода действователей, подтверждающих своё право высказываться, но в то же время мы не можем свести к этому голосу, особенно внешнему, возникающие отношения или дороги, по которым может проходить высказывание, обмен знаками и объектами и частью которых становятся сами действователи, помещающие себя на пути и как знак и как его составную часть. Принципиальное отличие дома от дороги заключается в том, что для первого его прагматическая сторона и история строительства обычно скрыты, но являются для пути, а выставленной является отделка – снаружи служащая полем передвижения глаз других, а изнутри – для перемещения глаз семьи и друзей(а также для иных ощущений, таких как тактильные ощущения ног), тогда как на дороге (как и для значительной части других общественных пространств) прагматическая сторона пути непосредственно явлена, а полем символического обмена выступает окружающее пространство и внешнее пространство самих участников движения и их транспортных средств, что мы можем записать в виде следующих дробей:

символические пути прагматические пути

Дом = ─────────────── = ───────────────────

отделка архитектура (функциональная)

передвижение символические пути символические пути

Дорога = ───────── + ───────────── + ─────────────

путь окружающее путники

Конечно, для кого-то сам функционализм или форма пути становятся символическим (и в некоторых архитектурных направлениях это используется как своего рода вытеснение или попытка переосмыслить символизм, как это делается в транспортных узлах, показывающих структуру бетона или помещениях, в которых показывается красота кирпича), поэтому мы показали здесь основные соотношения.

Важно отметить, что общественное пространство можно описать как наслоение или выравнивание этих дробей, причём дом и дорога образуют знак особого порядка, обращаясь к пересечённости общественных пространств, таких как распределительное или рыночное, на которых должен быть задействован голос, который можно назвать институциональным, системным или голосом гиперсубъекта. Он может быть представлен официальным языком или языком культуры, но он может противостоять языку государства как политическому в том смысле, что он видится из дома каждого и объединяет общественное сознание как место соединения всех доступных путей, для которых мыслится функция справедливости как гражданской сопричастности, противопоставленной дискурсу власти, будь то власть политическая, хозяйственная или эстетическая (преобразования же осуществляются в момент достраивания или прохождения путей, для которых элементы власти играют свою роль и как своеобразный коэффициент для соотношения, но не как собственно необходимость совершения шага или начала движения).

Интересно, что современные сетевые пространства следуют несколько иной логике представления страниц как символических путей, хотя здесь элементы взаимодействия можно рассматривать как путь, противопоставленный окружающему пространству оформления, но в любом случае вопрос о связи страницы с действователем является неоднозначным, особенно когда используется некоторый шаблон или форма. Площадки сами по себе создают шаблоны и структуру страниц но участники и продавцы свободны в том, чтобы выстраивать каждую из них как своего рода уютную квартиру, стремящуюся захватить внимание и ощущение сопричастности, но которая непрерывно разрывается стремительностью пересекающихся путей посетителей. В то же время можно проследить некоторые особенности взаимосвязи дороги и дома с информационными пространствами: пребывание в помещениях часто не оставляет времени на просмотр и ответов на переписки, поэтому временем общения становится нахождение в пути, но это укладывается в рамки второй дроби, хотя «окружающее» по отношению к пути выступает в расширенном смысле общественного окружения, а отчасти – как метафорический образ другого путника, оторвавшегося от нахождения в доме.

О соотношениях символизма жилища и пути

Если приобретение жилища описывается через рекламный поэтический дискурс[Bourdieu, 2010, с. 23], обращающийся к личной и общественной мифологии посредством видимо специфики взаимодействия левого полушария, находящего источники пространственной действительности в правом, которое в свою очередь связано с потребностями лимбической системы, особенно потребностями безопасности и покоя, то дорога, которая всегда находится «в аренде» или же выступает общественным благом находится в постоянной подвешенности между привычным и непривычным, между блужданием и прагматикой достижения точки. Тем не менее, дороги создают порой не менее значимые рынки и общественные пространства, связанные с приобретением и арендой транспортных средств, либо самой услуги перемещения или путешествия, но и само перемещение вписано в некоторую символическую историю человека или сообщества.

В сущности если рассмотреть отрасль гостиничных и туристических услуг, то она завершает представление жизни как услуги, где представление всех основных потребностей от еды и безопасности до путешествий и развлечений создаёт полный цикл, к которому стремятся самые разные слои населения: для одних он становится постоянством, для других – лишь небольшими вытесненными участками круглогодичного цикла, ради которых они готовы привыкать к повседневности большей части года, либо заменять эту повседневность вторичной принадлежностью к месту расположения собственного или арендованного жилища (которое представляется опять же как центр всех путей перемещения, а не как точка осёдлости). Такое представление конечно не является новым и оно основано на существовавшем всегда расслоении обществ, которое в послесовременности приобрело черты функциональных разрядов «качества услуги жизни», которые различаются пока в основном для тех элементов, которые сохраняют составляющую ручного труда (такие как приготовление пищи, личного жилища и сада), тогда как большинство составляющих качества по крайней мере с функциональной стороны превзошло то, что могли себе позволить лишь самые обеспеченные на протяжении всей истории (которая должна была уже завершиться). Тем не менее, новая многоступенчатая разделённость работы и отдыха (ежедневный отдых, недельный отдых, годовой отдых) создаёт особую путевую противопоставленность, в которой необходимость перемещаться к работе должна обеспечивать возможность перемещаться к местам отдыха как для данной местности, так и по всему миру.

Но в чём же тогда заключается символизм перемещения в общественных пространствах, которое различается теперь по-видимому по специальным намеренно созданным формальным признакам (часто в том смысле, что возможность улучшения, такая как замена сидений, не предусматривается), таким как ширина и удобство сидений, тишина и плавность, но также и по прагматически обусловленным качествам долговечности, надёжности и новизне средств перемещения?

Формирование символического представления пути в современности можно связывать с образованием самого понятия карты как инструмента в его противоположности территории в двойной противопоставленности: множественного отображения в мышлении и его обобщения в картах, ставших основой мышления общественного также во множестве смыслов. Первые карты возникали в доисторические времена и на них мы можем увидеть схемы поселений и исходящих путей, то есть карта возникала как метафора движения и мышления. Но они должны были иметь и существенное символическое значение, связанное с соответствующими пространствами, как и со всем представлением о земле как плоскости (не случайно карты были плоскими структурами), которое дополнялось видением неба в качестве своеобразной дополнительной плоскости. Впоследствии эта «логика» наблюдается и при переходе от карт священного мира, известных как mapa mundi, к portulanos. Если в первых «мир» (точнее вселенная) представлялся исключительно в абстрактных символах, то во вторых появляется собственно отображение поверхности земли и морей, а сакральное «перемещается» в окружение и приложение. Тем самым с одной стороны устанавливается соотношение прагматики и культуры, которое мы знаем как укоренённое в «современных» обществах. Формирование символического пространства и его моделирование тем самым в разные времена могло подходить или отдаляться от «жизненного» пространства, то есть связь могла быть как поддерживающей, так и разнонаправленной, но она сохранялась подобно тому как миссионеры способствовали продолжению расширению географии в эпоху великих открытий (и великой соединённости, какой бы культурно противоречивой она не была).

Сегодня же символизм перемещения различается по-видимому от места к месту, но отрасль путешествий (в том числе туристическая) с её преобладающим дискурсом мифического развлечения и символического приобщения опирается судя по всему на те же элементы «избирательных ловушек», направленных на разные категории потребителей, что и рынок жилья, с «чисто символическим предвкушением удовольствия от обитания»[Bourdieu, 2010, с. 24]. В других же случаях мы должны говорить об «удовольствии от перемещения» или же «обитания в транспортом средстве», хотя в каких-то случаях более значимы должны быть культурные, общественные и природные мотивы, которые в целом подводятся под знаменатель общественного, технологического прогресса и эстетического совершенства. В целом символизм должен быть направлен как на собственное укоренение, закрепление услуги перемещения как отдельной части жизни обществ, а с другой стороны – он включён в символическую игру жизненного цикла людей, обеспечивая стремление к бесшовности соотношения дробей жилища и работы в пространстве и времени.

И если производство жилищ образуют непрерывность[Bourdieu, 2010, с. 40] в соответствии со своей внутренней онтологией происхождения как искусства или же промышленной оптимизации, то путешествия следуют тому же мотиву, определяясь однако не через «ручной» труд (что тем не менее может быть значимо для прогулочных дорожек из кирпичиков или деревянных реек, а также для эксклюзивных транспортных средств), а через непосредственную представленность перемещения в виде экскурса. То есть в путешествии имеется непосредственная возможность возвращения к истокам производства, когда производство услуги состоит в собственном труде, тогда как при создании и поддержании жилище этот путь становится опосредованным через несколько стадий и раскрывается через осторожные попытки «сделать что-то самому». Когда же мы нанимаем или ещё лучше находим проводника (даже если эту роль принимает на себя туристическое агентство), то его роль более понятна, чем та, которую должен играть архитектор или инженер для целевой системы дома. В конце концов каждый путник должен становиться отчасти и регулировщиком и архитектором собственного пути (хочет он этого или нет), тогда как для производства жилища само это возвращение и понимание совсем не обязательно, поскольку дом действительно может напоминать функциональность космического корабля, в котором космонавты вряд ли играют очеловеченную роль, но вместо этого сосредотачивают свои усилия на украшении обиталища. Интересно, что теперь мы стоим перед подобным представлением планеты как обиталища людей, которые в основном были заняты только украшением, а не архитектурой. И следовательно преобразование мышления от обиталища до путево́го участия должно помочь переосмыслить место как каждого человека, так и всего человечества (однако, собственно функциональное или гео-инженерное «участие» уже являются устаревшими, однако как мы уже отмечали, мы можем осторожно выявлять и изменять те шаги путей, через которые осуществляются преобразования, например, рассматривая путь получения энергии и создания транспортных средств, путь получения и доставки тканей или экзотических плодов, что уже стало объектом интереса под обозначением страны-производителя, но что на самом деле должно быть расширено до всех этпаов).

Таким образом, мы можем заключить, что там, где мы говорим об искусстве, так же как и о глубинном, собственном труде, мы имеем дело с укоренённым символизмом, определяющим соответствующие культурные отношения, например, соотношения на местности с физическими и культурными перемещениями, что для жилища может выражаться во вре́менном символизме через сменяемость отделки, которая противопоставлена долговременному чувству сопричастности. То есть культурное производство и приращение как в путешествии, так и на домашней местности (малой родине) происходит на прилегающих путях, тогда как точка жилища может приобретать основное значение в качестве места ночлега или отдыха именно в символическом значении остановки на пути, либо становится частью особых символических путей общения и приготовления пищи (домашний очаг). То что некоторое жилище приобретает особый символизм на самом деле нужно рассматривать как производную от местности, как знак другого порядка, как вторичную, третичную или последующие означенности для того пространство, которое постигается через путь к нему и путь по нему (будь то пляж, «климат», волны, горы, природа, культура и т. д.). То есть можно сказать, что целевая система жилища представляет собой особый многоэтажный знак, как соотношение множества путей или как некоторый личный и общественный символ власти над ними в одних случаях и символ сопричастности в других. Преобразования, которые осуществляются с помощью этого символизма мы видим при рассмотрении стороны потребления путей – то есть путей, подходящих к жилищам и проходящих путей отдыха, тогда как производство пут осуществляется со стороны обществ и сообществ, институтов, площадок, которые мы можем стремиться представить в качестве гиперсубъектов.

Направления действенности гиперсубъекта

Наблюдая сегодняшние системные потребности в целевых культурных системах, таких как обложки для пластинок и книг, обнаруживаешь, что если на них могут отвечать модели машинного обучения и это нравится заказчикам, то это обнуляет культурное основание в том смысле, что создание нового основывалась на зазоре между запросом заказчика и тем, мог делать автор, как это произошло с пространственной географией Лейбница, но теперь вся сфера человеческой культуры в значении создания нового человеческого оказывается под вопросом в связи с тем, что исчезает запрос на свободную землю[примечание 1] как топологию творчества, поскольку «вспомогательное» по крайней мере творчество заменяется на функциональный труд искусственного гиперсубъекта.

И здесь мы можем посмотреть с другой стороны на это творчество – из точки наблюдения вопроса о нечеловеческом мышлении в принципе. Старый путь до гиперсубъекта подытожил Пьер Бурдьё, заключив, что отношения в культурных и символических полях определяются полу-бессознательным сочетанием габитуса противоположных сторон, в частности для полей производителей и потребителей на «рынке» жилья. В отличие от жилья, на поле путей нет подобного разобщения габитусов, поскольку поле перемещения определяется не только производителями инфраструктуры (в роли которых могут выступать как государство, так и природа), но и другими участникам, создающими поток движения. И в этом случае мы можем говорить лишь о возрастании роли полу-бессознательного и бессознательного в принципе, о роли архетипического стремления к потоковой соединённости, о чувстве движения.

Итак, что происходит, если мы заменяем сторону в отношениях габитусов на некоторую инаковость гипербуъекта? Если теоретически проблема была рассмотрена как с онтологической позиции чашечности чаши [примечание 2], так и в принципе исходя из отказа от онтологии, то практически люди готовы признавать, что «общаются» с кремниевым мышлением, представленным технологией машинного обучения, в том смысле, что по крайней мере технически эти системы преодолели ранее поставленные критерии различения, а культурно они способны отвечать на значительную часть запросов, которые можно ставить в виде задачи создания некоторой целевой культурной системы. В этом смысле творчество и мышление людей можно рассматривать не исчезнувшим, а заменённым, вытесненным, и это вытеснение могло начинаться как тогда, когда кисти и холст были заменены фотопластиной, так и тогда, когда люди путешествовали, опираясь не на собственный труд, а на то, что могли найти в дороге, либо тогда когда путешественники обеспечивали «культурный» обмен независимо от их желания и осознания. Но наземное пространство или химическая пластина не обладали чем-то мыслительно особенным за исключением того, что они были носителями создавшей их топологии, в которой участвует весь планетарный мир флоры и фауны с одной стороны и с другой – всё общественное, научное мышление соответствующей эпохи, которое с одной стороны позволяет мыслить химические процессы, а с другой стороны включает их бытие в сознание через потребление искусства. Промежуточные процессы обмена как физического и мыслительного движения и образуют участки пути, в которых мы стремимся обнаружить символические, культурные составляющие (чтобы потом пытаться постигать их как длящиеся весь путь символы, уходящие в разные концы веток подземной дороги). Если мы заменяем составные части дробей на кремниевые образования, то в некотором смысле мы вытесняем культурное основание окончательно, потому что информационная технология позволяет мыслить абстрактного творящего гиперсубъекта с гораздо большей включённостью и естественностью, чем тогда, когда мы пытаемся помыслить или творить что-то «нечеловечески».

Поэтому выявляя символические культурные элементы пути, мы занимаемся археологией как антропоцена, так и любого послевремени, такого как хтулуцена или «ктухлуцена», даже если мы не готовы его помыслить. В конце концов граждане должны были быть всегда готовы мыслить государство, власть, город, организацию скорее как гиперсубъект (во многом здесь пересекающийся с понятием юридического лица), а не гиперобъект (не в смысле идей одушевления или витализма гиперобъекта, и не в качестве «левиафана», а видимо в том, в котором с равным успехом как дети, так и домашние животные представляют одушевлёнными игрушки). В этом смысле философы информации могли представлять себе «верящие» машины со своими интересами (и вкусами), а собственно представление (полное описание) технологии того, почему «человеческое» обладает «действенностью» («агентностью»), нейрофизиологически не обязательно для того, чтобы считать соответствующее рассмотрение научным или философским, несмотря на всю неопределённость самих понятий сознания и мышления. Когда же вся планета наделяется гиперсубъектностью, то это означает не просто возврат к некоторым мифологическим упрощениям, а способ видеть будущее организации самого мышления, требующий в том числе нового языка и науки, которые готовы освободиться от субъективизма и структурализма. Например, если современные искусственные «мыслители» и «творцы» «создают» уже большую часть массового развлекательного «содержимого», то что мы можем обратно вкладывать в понятия «творчества» и «содержимого»? И в чём состоит новый путь, в котором стёрты соответствующие генеалогические истоки?

И с другой стороны если мы видим излишнее наследие человека в самих моделях машинного обучения (потому что они обучаются как на человеческом языке, так и на человеческом пространстве, в том числе дорожной сети), то мы можем помыслить (и уже существуют некоторые примеры) иные, более «нечеловеческие», модели, такие как основанные на спутниковых снимках планеты (где влияние человечества ещё столь заметно), или моделях, создающих органические молекулярные структуры (и здесь возникает вопрос, будет ли отличаться «мышление» в моделях, обученных на органических и неорганических молекулах). В этом смысле может быть создано мышление, отвлечённое от человеческого опыта, хотя вряд ли оно может быть принципиально отлично в логической абстракции, но в чувственной сфере оно может взять за основу элементы любого как биологического, так и иного опыта. Такое помышление сегодня всё же выглядит немного будощненским, поскольку в отличие от логической задача «машинного» (кремниевого) представления как чувств, так и морали, этики остаётся не решённой, но в перспективе если она будет постепенно решаться, то будет возможно дополнение человеческого мышления другими видами мышления, что приведёт к воплощению идеи гиперсубъектности (как в значении множественного мышления, так и в том, что будет воплощён и мыслить такой субъект, которого нельзя было помыслить как нельзя помыслить нечеловечески).

Таким образом, мы можем помыслить, к нему может привести действительное воплощение гиперсубъектности на новом технологическом уровне, но сходное воплощение мы должны обнаруживать и для существующего общества в целом и для отдельных его подпространств, которые осуществляют символический обмен с разным уровнем технологической изощрённости, однако в целом чем более традиционным является общество, тем более однородном в технологическом смысле взаимного знакового и чувственного обмена оно должно быть. Обмен как переключение и путь как движение тем не менее остаются довольно сложными для истолкования (расшифровки смыслов). Археологически здесь нужно буквально собирать черепки сказанного, чтобы установить, какая мысль или столкновение мыслей в мышлении лежало за мгновение до образования расколотой целостности, целостности из обломков которой складывается дорога.

Рынок как поле средоточия дорог

Исторически рынок, ярмарка возникает как пересечённость и средоточие дорог не в смысле только физическом, а как взаимодействие и габитус, обозначавший природу. Именно здесь возникает то, что мы теперь обозначаем рекламой: выкладка лучшего товара на прилавке, вид самой лавки, продающие речи и истории, а наконец образ продавца (купца). Если реклама – это двигатель торговли, а торговля – в свою очередь фундамент рыночных хозяйств, то соответствующее определение рынка потому и невозможно, что это не здание и не институт, это скорее отрицание самой возможности постоянства и недвижимости. То что впоследствии рынок обретает стены и превращается в место упорядоченных и единых по всему миру организационных выкладок было уже следствием появления функциональных отраслей и подходов, непременно заменявших разнообразие удобством и прозрачностью, но одно осталось в этом новом функциональном мире неизменным – это реклама. Реклама продолжает оставаться связанной с путями передвижения как физическими, так и мыслительными. Физически это рекламные пространства вдоль и вокруг дорог, на виду у пешеходов и в общественном транспорте. Если изначально реклама была непосредственно связана с местом обмена и с личностью торговца и состояла в особом повествовании, действовании особого поля отношений, то со временем она заняла отдельное место как дополнительное символическое пространство. Это поистине удивительно, что как бы город не стремился вытеснить дорогу, как бы постоянство и устойчивость дома ни стремилось заменить зыбкость и переменчивость движения, но действительно связывающей информационной, мыслительной и смысловой областью продолжает оставаться дорога, вытесненная как необходимость перемещения, но благодаря этой необходимости и образующей главную часть и габитуса и культурного капитала, опирающегося на формирование новых повествований, причём они начинаются как со стороны производителей, так и площадок и самого общества, создающего описание частей пути.