Археология пути

Итак, когда мы имеем дело с управлением некоторой областью прохождения путей, то можно обозначить сложившееся поле, в том числе поле реестра собственников капитала и недвижимости, как итог применения суммирования символического и прагматического значения. И такое значение хотя отчасти и будет принадлежать образу труда, но с другой стороны представляет собой на сегодняшний момент собственно накопленную систему «капиталов» на поле дискурсивных практик капиталистической системы. Тома Пикетти по существу предлагает считать сложившееся положение в отношении этой функции несправедливым и установить функцию справедливости (f1) как пропорцию перераспределения наиболее крупных состояний[Пикетти, 2024]:

вознаграждение участие символизм

────────── = % ───── + g( ─────)

труд путь путь

состояние символизм

+ f1 (─────) + f2 (───────)

дорога дорога

Тем самым сама идея управления капиталом будет переоформлена в управление трудом, поскольку излишний «капитал» всегда будет перераспределяться. Однако функции управления символическим распределением прохождения (g) и накопленного символизма инфраструктуры (f2) при этом могут оставаться незатронутыми или могут изменяться непреднамеренным образом (например, за счёт снижения значения символического потребления могут снизиться значения функций g и f2, что дополнительно может привести к снижению производительности труда наиболее оплачиваемых или высокопоставленных работников).

Тем не менее, в некоторых случаях очевидна необходимость установления даже отрицательного значения функции f1, как например в случае состояния планетарной инфраструктуры, для которой страны планетарного севера имея меньшую часть населения накопили более 80% промышленных загрязнений[Пикетти, 2024], то есть их вклад в планетарную природную недвижимость продолжает оставаться отрицательным, несмотря на то, что он может в некотором смысле оправдываться культурными и хозяйственными приобретениями. Поэтому мы не ставим здесь перед собой задачу создания законченной модели пути осуществления труда и возможностей применения функций справедливости, но тем не менее описываем основные предпосылки, которые можно применить к подобной модели.

На самом деле вышеприведённая дробь вознаграждения для рассматриваемых Пьером Бурдьё жилищных вопросов выступала долгосрочным определителем, так что оценка дома как символа выступала определённым эквивалентом функции ожидаемых доходов, оценки труда человека и соответствующих профессий (среди которых часто были и управленцы), поэтому то, что и объектные поля и проходимые, планируемые на них жизненные пути обретают форму символического дискурса определяет особое понимание справедливости на общественных и природных уровнях (природный уровень возник видимо несколько позже и в 1970-х не был частью дискурса судя по приведённым в исследовании Пьера Бурдьё интервью и анализу). Но та же самая дробь сопоставляется на протяжении жизненного пути с продолжающимся движением, разница может заключаться только в том, как определяется принадлежность значения вознаграждения (личная, семейная или общественная выгода, вложение в будущее) и принадлежности дороги (частная, общественная собственность, культурное пространство, значимость символизма и т. д.). В действительности, как мы рассмотрим далее, на сегодня в условиях распространения временных договоров оформляется мышление нового кочевничества, которое по сути исключает из рассмотрения вопросы дороги и соответствующей справедливости (например, проживая в совместных или съёмных помещениях, покрывая транспортные услуги, пищевые и иные потребности через услуги по требованию), и что созвучно идее обобществления капитала как инфраструктуры, хотя наверное по-прежнему далеко от достижения наибольшей планетарной и общественной эффективности (поскольку в этом случае идея творческого труда, связанного с некоторым слиянием с дорогой, местом, часто заменяется на функциональность или обрывочную смену впечатлений).

Поэтому переход от дискурса к экскурсу может означать пересмотр области определения самой функции справедливости (и здесь Тома Пикетти предлагает новые договоры, которые должны включать общественные вопросы, но на деле вопросы символизма включить в договоры затруднительно, что было показано в исследованиях Пьера Бурдьё), поскольку она должна выходить как за пределы хозяйственной или прагматической оценки, так и символической предопределённости. И она в этом случае ставит вопрос о справедливости любого управления с одной стороны (то есть сверху), и с управляемости на местах, о необходимости оценки и каждого личного трудового участия и одновременно пути всего человечества, в рамках конечного контроля за управленческим планетарным трудом.

Итак, мы рассмотрели особенности управленческого труда в целом, но в случае относительно обособленных систем от государственного участия, мы должны наблюдать похожие управленческие сценарии, которые однако далеко не всегда будут явным образом сформулированы (как в случае с брачным договором или макетом территории заповедника, или скажем проектным подходом к прохождению похода). В более общем случае «слабой организации» Пьер Бурдьё отмечает, что участники отношений могут достигать свободы через поиск конфликтов интересов среди действователей и институтов, тем самым внутренние противоречия становятся основой их капитала[Bourdieu, 2010, с. 138]. Это представление можно распространить и на отношения в малых группах, когда, например, члены рабочего коллектива как и узкой семьи будут обращаться к расширенному коллективу и расширенной семье, а также к мнению, взглядам, вкусам (габитусу) друзей, соседей и т. д. (но в рамках семьи такие стратегии обычно глубоко укоренены в символизме и ведутся либо исходя из традиционного морального кодекса (скорее, чем только семейного, который видимо по причинам естественной исключённости семейного из общественного применяется не так часто), либо из некоторых формальных или неформальных договорённостей). Далее, что касается собственно прохождения пути трудового общения (на примере отношений продажи как создания образа и символизма образа жизни[см. прим.4]), то его можно рассматривать в как формирующий с одной стороны «потребности и вкусы», а с другой стороны самоподдерживающуюся систему, в случае с жизненным пространством сводящуюся к экономическим и демографическим характеристикам[Bourdieu, 2010, с. 175]. Поэтому управленческий труд, как неотъемлемый от общественных отношений, исходящих из коренного предположения о справедливости и наборе максим, по сути можно считать не только эстетическим и статистическим, но в более широком смысле этнографическим и антропологическим, даже если сама экономическая система не готова его воспринимать таким образом. Как не может существовать идеальной бюрократии, не может существовать и идеального управленческого языка, но он может быть усовершенствован и приближаться к общечеловеческому общению через определение путей осуществления взаимного трудового участия скорее, чем через формирование универсальности машинно обученной поисковой строки.

Символические элементы, равно как и отношения символического обмена здесь должны играть не меньшую роль, чем при накоплении символического и общественного запаса габитуса в системах управления. Этот внутренней создаваемый и заимствуемый символизм тем не менее может заключаться лишь в прохождении некоторого привычного пути, такого как посещение одних и тех же мест (начиная от «выезда на природу» до поклонения и общения с символами, а может принимать словесную форму, в том числе нормы потребления, питания, распорядка дня. Таким образом, оценки подобного символизма не могут являться однозначными, поскольку он оказывается противоречивым, по крайней мере до той точки, в которых некоторые пути можно считать завершёнными (для каких-то отношений показательны может быть календарный или финансовый период, когда составляется отчёт и подводятся итоги, для сезонных работников же это вполне очевидно связано с завершением сезона или вахты; наибольшие сложности возникают с управлением непрерывно осуществляемой деятельностью, результаты в которой не определены, а такой деятельностью обычно является основное содержание жизни, поэтому можно проводить хотя бы условные периодические промежуточные оценки). При этом намеренное формирование габитуса может быть свойственно только части отношений, и особенно тем их элементам, для которых можно составить сценарий общения «ребёнок-родитель» в понятиях Эрика Бёрна[Берн, 2015], так что сами основания, а не только суммы значений, может быть затруднительно выявить (в этом смысле продавец или управленец выступает учителем и когда применяет профессиональный язык и когда даёт советы, переходя на неформальное общение, поэтому трудовое пространство может выступать более уравнивающим, когда подчинённый общается на том же формальном языке, либо осознаёт особенности игры в отношениях родитель-ребёнок).

Подытоживая, можно сказать, что как при рассмотрении долгосрочных отношений, в которых проявляется трудовая установка, так и при рассмотрении краткосрочного участка трудового пути, выявленные элементы могут быть классифицированы в соответствии с видом труда, что означает и выбор взаимоотношений как участников, так и гиперсубъектов. Тем не менее, перемещение по одному участку не означает непосредственной связанности с другими участками в качестве установки габитуса, то есть физическое перемещение или продолжающееся мышление может не получать функциональную означенность для справедливости (часть рабочего дня может быть потрачена, но для работника это плата за готовность к труду; наоборот творчество на рабочем месте может не расцениваться работодателем как труд, также как и общение – как поддержание коллективных связей). Но это само может быть частью повседневного габитуса, для которого перемещение до место осуществления собственно трудовой функции часто воспринимается как свободный выбор, а не часть символического ритуала путешествия до. И это своеобразное разозначивание свободы для в свободу от через подтекст телесного дискурса, в котором мыслительная свобода вне по-прежнему остаётся означенной как. Поэтому общественный габитус ежедневного расписания хотя и играет существенную концептуальную роль для организации труда, определяя оболочку и границы его времени, но тем не менее может путём абстрагирования включать набор функций справедливости, применимых как к самому пути перемещения, так и к трудовому пути. Но и после достижения трудового пространства начатый телесный физический путь должен продолжаться и в этом смысле он может распространяться также на личное и жилищное пространство, особенно после повсеместного овнутривания средств связи и соответствующего универсального габитуса связи как доступности, готовности к труду. Путь, понимаемый как воздействие на мыслительность, становится с одной стороны строго индивидуальным, но в положительном смысле он ещё больше определяется общественной и планетарной соединённостью перемещения трудящихся до, и тем не менее в разделённости уровней установок он участвует в поддержании множества объекто-сред, хотя эта вторая стадия часто является произвольной в том смысле, что только при достаточном наблюдении за прохождением пути (как осуществлении управленческого труда) объекто-среда может приближаться к справедливости трудовой максимы.

И если вспомнить о той роли критики, которую отводил Иммануил Кант для искусства и которая соответствует «современному» искусству во всей его широте, то критика как со-творчество и как раскрытие того, что мог не увидеть на своём мыслительном пути сам автор или коллектив авторов, – это и есть управленческий труд как перестроение и достроение путей. И в этом смысле мы имеем дело как с индивидуальной, так и с коллективной критикой и авторством с другой стороны, со сторонами, для каждой из которых может быть определён габитус, хотя и не только в смысле установок, а в смысле слитности с движением как построением через развитие и обучение, в котором управление бесшовно осуществляется как внутри мышления (здесь действуют невидимые «глаза»[Coen, 2012, с. 204–213] и абстрактные «ноги»), так и за его пределами – через видимые и проходимые пути, пути ткани планетарного творчества.

Жизнь как труд

Итак, расхождение между прагматическим и символическим трудом было изначально противоестественным и попытки превратить труд в функциональный следует ограничивать [см. https://jenous.ru/news/sudba_i_ehkskurs_truda/2025-01-15-60]. Во многом это разделение определено самой природой того, что вкладывается в разделение труда относительно остальной жизни: однонаправленное течение ценности, которое теоретически должно было бы в момент передачи блага означать символическое улучшение относительно прошлого (что следует из того факта, что все сделки рассматриваются как «выгодные» для обоих сторон или по крайней мере не убыточные, хотя фактически не ясно, о какого вида ценностях должна идти речь; в любом случае для приобретённых, полученных предметов труда (правда не в смысле «конечного потребления», которое ещё более иллюзорно) их включение в мыслительный процесс изнутри получают определённое расценивание, которое обычно должно иметь большее значение, чем оценка экономической стоимости, которая установлена рынком – иначе люди, сообщества и общества испытают разочарование от приобретения, что в последнем случае часто имеет место и выражается в политическом поле как разочарование от государственной деятельности выбранных политиков).

Если в докапиталистических обществах[см. прим.5] функция справедливости могла быть определена через соотношение дробей дара и сообщества, когда дом коллективный или личный (большой разницы не существовало) появлялся как «дар» и определял жизнь как «путь», и это соотношение можно представить как текущей необходимостью трудиться в сообществе:

труд жизнь

──────── = ────── ;

сообщество дар

то с возрастанием понимания личной и семейной собственности вторая дробь определяется уже вложением капитала и следовательно получает формальную рационализацию, что и является капиталистическом символизмом, которое рассматривает Пьет Бурдьё в качестве обуржуазивания[Bourdieu, 2010, с. 186]:

оплата труда жизнь

───────────── = ──────── .

трудовые отношения капитал

Смысл 2 уравнения в том, что вложении дома для относительно стеснённого в средствах покупателя, покупающего дом в ипотеку, нужно определить наибольшую сумму привлекаемого капитала, которую он сможет вложить и которая позволит улучшить текущие жилищные условия, то есть (жизнь в отдельном доме / вложение) >> жизнь в арендованном или муниципальном жилье. Слева мы видим наиболее очевидную часть, обеспечивающие некоторую норму отдачи, которая должна быть больше, чем ставка приведения для финансового обеспечения приобретения дома, но фактически она означает более широкое соотношение всех семейных отношений как трудовой деятельности на работе и в домашнем хозяйстве, а также чистый прибавочный доход, который может оставаться в новых условиях (при этом одной из проблем как показывает Пьер Бурдьё оказывается то, что люди не учитывают например то, что им придётся значительно больше времени и ресурсов тратить на дорогу, а это фактически связанная с работой статья расходов, уменьшающая и без того доступные ресурсы). Поэтому продавец оказывается как своего рода психологическим советником, определяющим вкусы, потребности и интересы людей[Bourdieu, 2010, с. 175], но и антропологом, занимающимся археологией человеческих судеб как в прошлом, так и будущем.

Следует обратить внимание, что в первом случае в относительно постоянных условиях вопрос о ставке приращения, возврата на вложение не возникает, хотя само соотношение дара как дороги с жизненным путём тоже не выглядит равным, но скорее оно разносится по другим символическим подпространствам, таким как обычай, ритуал и традиция. Соотнесение же жизни как целенаправленного пути с денежным вложением как (псевдо)рациональным выбором (в котором желательно опираться на властное поле, чтобы соотношение было наибольшим, и в глазах потребителя должно привести к соотнесению уже долгосрочной оценки жизни как дороги (правая часть) с деятельностью как путём (левая часть), где разница должна составлять не менее 2-х), предполагает некоторое приведённое соотнесение справедливости прошлого и будущего, в том числе межпоколенческое, которое фактически сводится к моментам ключевых вложений и в принципе зацикливается для развитых странах на обиндивидуаливании жизни [см. прим.6] при систематическом завышении орационаливания личного трудового вклада.

И если понимать эти соотношения как в прагматическом, так и символическом смысле, то доли, которые входят в числитель и знаменатель не пропорциональны, а также они различаются в действительном и воображаемом на будущее и неувиденном в прошлом соотношениях. Именно поэтому это становится частью общественных и особенно рыночных взаимоотношений, когда продавец пытается проложить жизненный путь исходя из имеющихся у него карт, тогда как для покупателя или получателя блага ожидания остаются завышены. Однако исходя из наблюдений поведенческой экономики мы знаем оценку соответствующего разрыва, примерно равную двум, то есть отрицательные последствия обычно завышаются в среднем в 2 раза. В случае же жизненного пути похоже что ситуация обстоит противоположным образом, поскольку отрицательные последствия и дополнительная финансовая нагрузка оказываются непредставленными в сознании (будущий жизненный путь оказывается искажённым не менее чем в 2 раза), и к тому же в случае ипотечного кредитования продавец действительно ведёт себя нетипично и пытается ограничить отрицательные последствия (выполняя поручения и строительной фирмы и банка и государства) , что часто оказывалось бы катастрофическим, если бы не роль продавцов, а также и используемые готовые схемы оценки.

Ещё один парадокс заключается в том, что если поставить на место жизни (как жизненного пространства – дома и его окрестностей, символических полей, в которые он вписан), то окажется, что его не всегда можно продать:

ЧПС(оплата труда) ЧПСР(дом)

──────────────── ? ───────── < 1

ЧПС(готовность к труду) ЧПС(капитал)

где ЧПС – чистая приведённая стоимость как некоторая функция временного сопоставления, которая может отражать в том числе справедливость, учитывая уровень неопределённости и символические составляющие; ЧПСР – ожидаемая рыночная оценка в случае продажи, а не семейного использования.

Что касается левого соотношения, то с одной стороны оплата труда в рамках коллектива обычно означает некоторый прирост по сравнению с личным трудом, однако если это предприниматель, то ожидаемые риски с оплатой очевидно будут весьма большими, тогда как оценка готовности как личных способностей – обычно завышенной. Поэтому продавцы дорогостоящих благ в кредит будут стараться сразу же отсекать подобные несоотносимые выражения, что и отмечал Пьер Бурдьё, что в целом можно считать рациональным, хотя и довольно циничным габитусом.

Ценности движения

Если представляется, что символическая ценность обычно «возрастает» для приобретателя во время передачи (обмена) или в некоторой связанный с процессом передачи промежуток, то это во многом иллюзорное представление, противоположное как прагматической, так и эстетической оценке. Прагматическая оценка может изменяться непрерывно по мере получения доступной информации или возрастания её несимметричности, но обычно структуры рынка подталкивают к тому, чтобы она также была завышенной, тогда как если включить в прагматическую оценку общественную и природную проблематику, то она может вовсе оказаться близкой к 0 или даже отрицательной. В любом случае с этого начиналась экономическая теория, когда в основу модели человеческого поведения была положена сначала близорукость (желание «потребить» сейчас, а не потом, правда не очень ясно, почему потребление в принципе рассматривалось как привязанное к некоторому моменту), а потом она была разделена на краткосрочную и долгосрочную, пока Ирвинг Фишер не предложил графическую модель кривых безразличия, а Поль Самуэльсон не начал рассматривать рост полезности в рамках общей модели повышения цен и ценности, связав тем самым повседневное поведение с экономической ставкой приращения (но вместе с тем оба они отмечали, что такая модель не учитывает некие «особенности поведения людей»)[Талер, 2017]. От этого приравнивания всего и особенно труда через ставку не так просто отойти, но даже если мы сосредоточимся на прагматической оценке, то она оказывается весьма условной из-за «неэффективности» рынка, который как мы можем заметить вслед за Джоном Мейнардом Кейнсом, оказывается эффективным скорее потому, что он опирается на оценки непрофессионалов. В принципе эта гипотеза могла бы быть подтверждена «работой» современных торговых роботов и «приставленных» к ним «профессионалов», и в этом смысле их функциональный и рационализированный «труд» можно было бы сопоставить с более эмоциональной деятельностью большинства вкладчиков, однако очевидно, что с поставив таким образом вопрос можно встать на защиту «животного духа» первопроходца, стремящегося исследовать любой объект вложения, но не выполнять функциональный труд присущий оседлому образу жизни.

В этом смысле сеть общественных дорог как «поле» или «рынок» тоже можно наделить гипотезой эффективности символической и прагматической ценности, заключающейся в том, что совокупность символической и прагматической ценности здесь является объективной и общеизвестной. Однако такое поле не может быть абсолютно точным и мгновенно реагирующим, сеть путей должна рассматриваться не в непрерывном смысле, а как сумма участков, которые можно оценить через действия участников и коллективные действования и через их последствия (это по существу внешняя онтология) [см. прим. 7], а можно – через сам процесс построения и мышления. Если бы выполнялся принцип объективности ценности или определённости символических и прагматических оценок, то он должен был бы основываться на некоторой функции справедливости (например, межпоколенческой) и временной определённости (ценность в будущем всегда хуже, чем ценность в настоящем). Однако точнее было бы представлять приведение не просто ценностей, но разнонаправленных значений, в которых структуры полей накладываются друг на друга (скажем финансовое поле должно бы было означивать наиболее очевидный финансовый капитал, но он имеет существенную символическую составляющую доверия и ожидаемого удорожания или обесценения, особенно это стало заметно в случае с шифроденьгами), а проходимые пути и их планирование может иметь существенную задержку. Таким образом, в целом экскурс труда заключается как в потреблении, так и в отдаче, или во включении и исключении, причём собственность здесь может быть похожа на знание пути, в котором неувиденное постепенно становится познанным (подобно тому, как купленное становится входящим в оборот личной или общественной, производственной жизни), приводя к постоянным колебаниям символической и прагматической суммы. В этом смысле баланс труда представляет собой две стороны: познанное и предстоящее к познанию, причём по мере роста оценки познанного оценка предстоящего к познанию как и связанной с этим ответственности должна в общем случае возрастать (переоценка этих соотношений современными практиками сетевения как построения межличностных сетей общения обозначается как проведение «личного совета директоров», но она может применяться и к сетям групп, сообществ и обществ). Можно было бы поэтому определить труд как приращение неувиденного, но это будет касаться скорее символической его ценности, тогда как прагматическая по-видимому связана как с отражением познанного, так и ожидаемого (это можно связать с основополагающими принципами развития и обучения, соответственно труд как развитие будет обозначать проектирование и построение пути, а обучение – познание и наблюдение через прохождение). И если людям в среднем свойственно скорее завышать возможные потери, чем приобретения – то так мы можем получить представление о том, насколько неравновесна будет часть неувиденного, которая тем самым позволяет прокладывать дороги немногим, а перемещаться по ним – большинству.

Как мы уже отмечали, гипотезу о пути как мышлении можно строить на том, что само поведение или точнее проявление действий является частью мышления, поэтому рассмотрение поведения – это по большей части прикладная общественная археология пути, которая однако обращается к структурному уровню, к картам мышления, как существующим независимо и передающимся, наследуемым, создаваемым независимо от поведения. По существу поэтому поведение как следы или наблюдение проезжающего потока способно подсказать основания мышления, но не может заменить его само по себе. Обоснование этой схожести мы находим в концепции избегания риска: как стремление большинства участников фондового рынка к приобретению менее рискованных облигаций может объяснять наличие «премии по акциям» в размере 6 % или точнее 600 базисных процентных пунктов (средняя ожидаемая доходность оказывалась больше на эту величину, но вкладчики предпочитали выбирать облигации) и эта же склонность к привычному и устойчивому может объяснять возникновение привычных дорог именно как наиболее безопасных, хотя и не обеспечивающих допустим наиболее быстрое перемещение (это может объяснять, как выбор транспортного средства, так и района проживания, места работы), но в то же время это может создавать иллюзию, что привычный путь, например, наиболее короткий или тот, по которому перемещается большинство, является наиболее безопасным. Однако мы не можем путешествовать с закрытыми глазами в отличие от осуществления вложений «в портфель», в который можно не заглядывать несколько лет, но как мы храним в памяти образ собственного лица и лиц других несколько лет, мы стараемся постичь взаимные отражения и оценить средние общественные представления, так мы видимо храним, отображаем и представляем и образ привычных путей, так мы выбираем и программируем сами пути мышления, чтобы потом действительно путешествовать с закрытыми глазами по крайней мере тогда, когда за штурвалом или рулём находится другой человек или даже робот. И так наши внутренние карты, как и путеводители, могут отставать от действительности на годы, искажая перемещение через особый информационный туман, преодоление которого составляет особую форму труда как перемещения через неизвестность .