Археология пути

Мне всегда представлялось, что определив некоторую целесообразную деятельность (или точнее можно сказать «действованность», «задействованность»), я мог создавать область творческого пути, открывавшуюся как «побочный» продукт, но который однако всегда был более значим, чем основной (как основной мотив это представление было созвучно ритурнели в понятиях Делёза и Гваттари: внутренняя мелодия становилась частью пути через бурю или долины, ведущие к вездесущности того или иного плато). Так и прохождение пути как ежедневные упражнения на открытом воздухе и воде противопоставляется функциональной физкультуре в залах или бассейнах, если они задействуют и упорядочивают особые элементы мышления. Раскрепощённая эстетика здесь может возрождать архетипический мотив или создавать новый ритмический рисунок. Но не до конца остаётся ясным была ли связана ритурнель со мной или с землёй, или же она была основой и значением пути? Ранее мы рассмотрели это в качестве двойственности пути, но это является и двойственностью труда. Или даже некоторой зацикленности, поскольку одна из вытесненных частей возвращается через творческое начало, вновь начиная, а может быть завершая трудовую деятельность.

Культурное сознательное движение было соединено с одним путём в прошлом, когда охота и собирательство могли проходить в разведанных и ежегодно почти повторяющихся путях, которые были лишь знаково и технически изменёнными путями, которые применяют и другие животные, но которые для людей были симолически связаны с песнями, ритмами, ритуалами. Но с появлением сельского хозяйства пути были соединены в своей множественности, поскольку если саванный или лесной путь мог обеспечить разнообразие через прохождение мимо множества видов пищевых и строительных источников (через которые могло двигаться всё племя как группа, но есть конечно и исключения, такие как быт неандертальцев с мясной диетой, который видимо по этим в том числе причинам не перерос в качественно новый разветвлённый путь, несмотря на поддержание границ популяции в изменяющихся природных условиях), то выбирая места длительных поселений люди начали планировать множество путей, через которые осуществляется взаимодействие устойчивое или же требующее периодической смены места поселения по мере обеднения окружающего места. К тому же появилось и разделение сельскохозяйственного и архаичного добывающего путей, которые дополняли друг друга и обеспечивали большее разнообразие, но требовали путевого планирования. Результаты труда перемещались, хранились и преобразовывались, образуя коллективное мышление, управлявшее каждым перемещением с помощью культурных знаков и способности создавать и управлять этими знаками.

Впоследствии эти системы превратились в формальные, опирающиеся на записи, отметки и правила, но это можно назвать на фоне самого путевого мышления лишь заметками на полях, в окружении самой способности продолжать путь и непрерывно изменяться. То есть государственные запасы зерна, золота, животных и воды стали сами началом новых возможностей для пути власти, но они в рамках общества остались переключателями пути, которые приостанавливали поток перемещения, жизни людей и их сообществ как плотина перегораживает реку и создаёт самоподдержание, противопоставленное случайности природы. Символически остаётся загадочным разрыв момента изначального созидания и последующего перемещения; получается, что основной труд, связанный с укреплением цивилизации, сосредоточен в перемещении, а не в непосредственном производстве, поскольку производство заключалось либо в почти естественном (природном) выращивании биологической массы (и в этом смысле связанный с ними труд можно считать столь же вспомогательным, как и перемещение до места обработки/поля), либо в ремесленном преобразовании материалов, и в относительно ограниченном мыслительном пространстве случайных блужданий, которое с одной стороны было сосредоточено в руках правящей группы, а с другой стороны случайное блуждание означало мыслительный и материальный путь для всего общество (и к тому же существует правдоподобная гипотеза о том, что древние мыслители часто были обязаны своим успехам перемещениям, таким как переезд или ссылка[Неаполитанский, 2025]). Значение перемещения сохраняется и на сегодняшний день, когда доставка и упаковка по крайней мере для потребительских товаров оказываются более существенными с точки зрения «добавочной» хозяйственной ценности, при создании промышленных объектов и товаров существенную часть занимает обеспечение, а с оформлением как промышленного производства, так и сферы услуг в отдельное функциональное поле значение собственно труда как личного вклада в перемещение ослабилось.

Кроме того, значительная часть труда происходит уже после перемещения «до конечного потребителя», поскольку последующие действия продолжают как физическое преобразование, более или менее эффективное, так и последующее возвращение к природе. В системном мышлении части создания и обслуживания разделяются и вероятно так удобнее и нагляднее представлять и организовывать инженерные и хозяйственные процессы, но это не соответствует символическому пространству культуры и общества, поскольку вычислительное устройство не существует без самого габитуса вычисления, техническое устройство в этом смысле – тот же блокнот, что и глиняная табличка, только с движущимися изображениями. Я имею в виду, что приобретённые товары, оказанные услуги (через включение в мысли, обсуждения, написание отзывов и т. д., но и через само финансирование будущего повторения услуг, потребляющих те или иные ресурсы через определённые пути движения и управления) приносят ту или иную физическую и символическую ценность в зависимости от того, как они входят в дальнейшую жизнь, как они сочетаются с другими благами, процессами, впечатлениями. И думать, что можно оценить полезность каждого переданного товара – будет большой иллюзией, хотя на этом и построен рыночный символизм, стремящийся выдать третий и 4 товары как за столь же полезные, что и первый (но иногда благодаря запасанию они действительно оказываются более полезными, если они не портятся, но это уже предмет отдельной символической игры, в которую играют все участники рынка, даже если этого не замечают, точнее сказать они играют в неё именно потому, что не замечают этого). Конечно более современное представление заключается в том, что цикл должен быть завершён (не в смысле действительном, но в символической принципиальной замкнутости, в действительности деятельность всегда означает приращение), хотя и не подобен природным циклам, и продавец ответственен за все последствия своей деятельности вплоть до разложения последней частицы кожи или пластика, но вероятно только не за все косвенные символические воздействия, которые помыслить гораздо сложнее, чем материальные (поэтому видимо определение цикличности и представляет довольно значительную сложность по сравнению с пищевыми цепочками, которые обычно можно с успехом наблюдать). Точнее будет говорить, что как производители и потребители, так и всё человечество ответственны за планирование путей и мыслительную организацию так же как за план микросхемы, предназначенной для устройств массового использования, или за сообщение информации о глубине переработки пластика корпуса вычислительного устройства. Но следует обратить внимание, что такая ответственность не может определяться фактом наличия рыночной системы, установками продавцов и покупателей, либо иной системы распределения, ответственность определяется участием потребителей в системе цивилизации, которая опирается на множество символических и прагматических путей. Кроме того, на сегодня сам факт проживания на планете становится очевидным обязательством жизни в планетарном общежитии как требующем ежедневного совместного труда по поддержанию порядка в этом общежитии (но с концептуальным представлением о порядке и того, как определить планетарную функцию справедливости существуют фундаментальные расхождения, несмотря на достигнутую формальную определённость физических границ и целей устойчивого развития), поэтому возвращение к охоте и собирательству становится само по себе невозможным (в смысле того, что он не снимает ответственности, не только потому что цивилизация проникает повсеместно, а потому что имеется некоторая осведомлённость и возможность участия в совместных преобразованиях действительности).

Готовность к труду

Кто-то может утверждать, что такую ответственность можно закрепить юридически, кто-то стремится укоренить средства самоконтроля на государственным и общественном уровне, однако и культурно и прагматически ответственность представляется через оценку возможностей для включения новых элементов в деятельность и планетарное состояние. Такое включение наиболее понятно с точки наблюдения людей и сообществ: это может быть действованием единичного «потребления» или точнее будет говорить «включения в деятельность» (будь то сбор даров природы, урожая или приобретение товаров с доставкой на дом), или массовым включением в жизнь сообществ, обществ и государств (когда происходит соответствующая деятельность, которую можно сравнить с перемещением группы, которая получает услуги совместно, а в отношении общества – это услуги, которые предоставляет государство, такие как инфраструктура, образование, безопасность и культура). С другой стороны, потребление осуществляется организациями или условными гиперсубъектами – на этапе как хозяйственного, так и общественного, природного производства, и может быть направлено как в случае с крупными инженерными проектами на некоторые обобщённые общественные и природные «проекты» или «государственный заказ», а также на элементы экскурса, где мы выходим за пределы целевой и проектной определённости. В этом случае коллективный труд не всегда можно сводить к труду отдельных людей и сообществ, но представление о коллективной трудовой деятельности по-видимому соответствует тому, которое мы наблюдаем для личного участия. По крайней мере мы можем осуществлять переход через функцию общественно и планетарной солидарности трудящихся, расширяя её за пределы собственно рабочего класса. Таким образом, элемент включения представляют собой некоторый участок мыслительного пути в виде как прагматического, так и символического выражения, который направлен как на изменение деятельности, так и на её поддержание, сохранение и воспроизводство (что часто проявляется непосредственно через определённую генеалогию наследования профессии или через символический поиск семейного пути как генеалогии труда).

Системно это соотношение с одной стороны можно представить как готовность и возможность вбирать. И эта работа по вбиранию определяет и ответственность и труд, подобные готовности слушать как звуки природы, окружающие путь, так и обозначающие разнообразные положительные и враждебные действования других людей. С другой же стороны «готовность предоставлять» определена готовностью и возможностью быть включённым в работу, участвовать в общем движении или лично проходить некоторый путь. Если обратиться к системному экономическому подходу, в котором предлагается несколько иная пространственно-временная топология (классификация системных ресурсов по принципам ограниченности в пространстве и времени)[Клейнер, 2011a; Клейнер, 2011b], то элементы вбирания и предоставления можно соотнести скорее с взаимодействием систем различного типа (называемых экономическими функциями), чем с фазами общественного воспроизводства. То есть готовность вбирать имеет значение как для производства, так и для обмена, распределения и потребления, поскольку, как отмечалось, принципиальное приращение человеческого опыта и развития не ограничивается ни одним из таких этапов. Кроме того, представляется, что для рассматриваемой здесь топологии труда классификация системных ресурсов не принципиальная, поскольку с одной стороны физическое выражение пути представляет собой процессный ресурс (ограниченный во времени, но длящийся в пространстве), но схожий характер имеет и инфраструктура как средовой ресурс (условно не ограниченная по времени, но по сути любой путь как построение следовательно относится к обоим видам ресурсов). Объектные и проектные же ресурсы в виде организаций и граждан и соответствующих начинаний с одной стороны были нами рассмотрены в контексте пути и времени, а с другой стороны отражают дискурсивную склонность, которая может быть рассмотрена в более широком смысле. В то же время, предлагаемая нами классификация видов готовности может быть соотнесена с обоснованным в экономической теории подходом к рассмотрению способностей (приобретаемых) и ресурсов (расходуемых), а также предложенной в этой связи оценки намерений и ожиданий систем[Клейнер, 2011b].

Готовность вбирать можно считать, даже исходя из функционального представления деятельности, отчасти случайным и эстетическим выбором, поиском возможностей среди поля предложений действительных и мнимых – как сам поиск направлений труда, которые были бы более «интересны» или «перспективны», то есть те, где вбирание будет иметь некоторое эстетическое или прагматическое (карьерное) выражение. В принципе мы можем связывать готовность накапливать и соединяться со средствами производства, однако следует иметь ввиду, что это весьма размытое понятие, которое дополняется выделением других видов объектов (собственности в идеологическом скорее чем правовом поле, что по Тома Пикетти и Пьера Бурдьё[Бурдье, 2008] связано с дополнительным полем власти как возможности применения собственности): жилья, государственного имущества, зарубежного имущества, а также преимущественно в историческом смысле и «собственности» на людей[Пикетти, 2024]. Вопросы взаимосвязи жилья и пути мы уже рассмотрели в предыдущей главе, здесь же отметим что, например, для Франции частная собственность примерно наполовину состоит из жилья и средств производства[Пикетти, 2024], к средствам производства мы перешли в данной главе. Но предположительно средства производства, а также государственное имущество следует оценивать в более значительной величине, поскольку они имеют во многом не только символическое значение, но и в принципе трудно определимую природу. Кроме того, в эту классификацию оценки не попадает владение природными богатствами, которые, до недавнего времени рассматривались скорее именно как неисчерпаемый ресурс, который как в случае с эпохой географических открытий можно считать следствием того, что европейская территория лишилась как лесов, так и жизненного пространства, площадей для производства пищи. Путь открытий в этом особом случае становился следствием труда как необходимости общественного выживания, осознавалось это или нет, а затем успех обеспечивался благодаря установлению контроля как особого поля власти. То есть готовность вбирать означает довольно широкое пространство, которое действительно в принципиальном смысле можно считать с планетарным путём, с географическим движением.

Готовность предоставлять выступает не слишком в определённом смысле, поскольку готовность предоставлять можно связать как раз «со случайным блужданием» как творческим процессом, где функциональный труд выступает лишь условной планкой соответствия инструментальной задаче и с другой стороны попытка отдалиться от самого процесса труда, от прохождения пути означает некоторый внутренний конфликт. Однако для значительной части физического труда, для которого вбирание в себя как совершенствование означает формирование скорее навыков, выносливости, умения обращаться с материалами, инструментами и требует сосредоточения получается, что наоборот прочие мыслительные процессы во время непосредственного исполнения следует ограничивать. Тем не менее, почти любой труд является сегодня общественным и коллективным, поэтому для координации действий как коллективного пути, требуется некоторый символизм, тогда как в процессе самого труда корковые структуры могут находиться в своеобразном личном или коллективном символическом выключении, например, связанном с прослушиванием музыки.

Но исторически в рамках систем рабства и крепостничества, да и сегодня в части «принудительного» труда готовность предоставлять выходит за рамки «выбора», часто становясь частью жизненного уклада, габитуса. Причём настолько, что Пьер Бурдьё описывал формы отношений, где одни отрабатывают на других как исходящие из символизма[Бурдье, 2019], тогда как по статистическим моделям получается, что неравенство доходило в Алжире почти до величин характерных для рабовладельческих обществ[Пикетти, 2024]. Конечно, такое символическое, традиционное принуждение к труду в виде чего-то подобного «барщине» или «оброку» отличается от функционального подхода к самой человеческой жизни, который получил наибольшее развитие в Карибском бассейне к концу XVIII веке благодаря особым условиям перемещения, когда функции производства жизни и использования рабочей силы могла быть противопоставлены посредством значения дроби перевозки через Атлантический океан. Но географические, политические или символические условия по сути приводили к одному – к замене «готовности» вбирать на принуждение вбирать, по крайней мере до того момента, пока трудовой габитус нельзя было считать скорее коллективным явлением, которое замещало само понятие личного выбора на стремление к добровольному участию и жертвенности (причём сочетание добровольного и принудительного участия было характерно как для капиталистических систем, так и коммунистических и иных, причём именно капиталистические методы были своего рода образцом как для трудовых лагерей, так и для строительства крупных магистралей с опорой на принудительный или условно (если он условно оплачивался) принудительный труд, таких как железной дороги Конго-Океан во Французской Экваториальной Африке, на которые формально созданная международная организация труда повлиять не смогла[Пикетти, 2024]). Таким образом, с позиции готовности к труду мы можем выделить 4 основных основания исходя из двух критериев: личная или коллективная готовность с одной стороны и добровольная или принудительная готовность – с другой. Причём эта готовность может связываться с предметом труда как в положительном (когда значение создаваемого мотивирует на увеличение производительности) так и в отрицательном значении (например, если это принудительный труд политических или военных заключённых, отрицательно настроенных к создаваемым объектам).

Таким образом, даже в первом приближении попытка осмыслить труд (включая как связанные с собственно трудовыми отношениями, так и гражданско-правовым и иным договорам, а также и иные формы деятельности, такой как ведение домашнего хозяйства, поддержание среды обитания) как длящийся путь, перемещение приводит к выделению множества оснований, укоренённых в самих основах и задачах мышления и движения, а не только его проектирования или некоторой схемы найма. Но предварительно можно сделать вывод, что готовность вбирать будет более прозрачным критерием для классификации трудовых действий, и её можно косвенно оценить через объективные показатели состояния здоровья и образованности населения в соответствующих отраслях и областях общественной деятельности.

По причинам сложности рассмотрения соотношения видов готовности как оснований к труду мы не всегда сможем представить непосредственное столкновение через личные или общественные соотношения (такие как стоимость/труд, несмотря на то, что это является основой для «рынка труда», что показывает всю его условность), а скорее должны исследовать пути взаимодействий, которые тем не менее связаны с ответственностью, хотя и весьма опосредованно (в том смысле что допустим излишнее потребление можно представить как поиск разнообразных способов жить, его можно оправдывать стремлением к улучшению будущей планетарной жизни и за счёт этого снизить ответственность, но одновременно если эти способы не будут найдены, то придётся нести ответственность за излишнее потребление ресурсов, либо надеяться на то, что это списание будет сделано незаметным с помощью особой функции справедливости, вознаграждающей оправданный риск, устанавливая некоторые символические критерии «оправданности»).

Труд как максима общественного бытия

Вопрос о предпринимательском, управленческом, государственном управлении на сегодня решён на поверхности в пользу толкования его в качестве услуги, однако для этой услуги далеко не всегда определён «субъект». На самом деле именно проблема отношений действователей и устаревание самой концепции субъекта – вот что затрудняет понимание и переосмысление труда как ответственности. Довольно просто обозначить возникающие проблемы как «эксплуатацию» или «асимментрию», но для её разрешения потребуется по-видимому разобраться как с действительными трудовыми отношениями, как неизменно включающие элемент иерархии и управляемости, так и связанным с этим символизмом.

Пьер Бурдьё пишет о разделении бюрократического труда по подчинению (англ. labour of domination), которое проявляется в том, что на верхних уровнях иерархии участники обладают возможностями для более расширенной трактовки требований и норм, а также могут в некоторых пределах отклоняться от них, в отличие от нижних уровней, которые следовательно должны обращаться за трактовками по иерархии, либо принимать то или иное решение самостоятельно, что далее может проявляется через чиновников или продавцов в режимах строгого или доверительного режимов общения, как границы соприкосновения с государственным и общественным трудом[Bourdieu, 2010, с. 134,164-165]. Если мы хотим однако рассматривать общественные построения в более широком смысле, чем дискурсивные и иерархические структуры (которые могут выстраиваться из готовности к взаимному труду, при том, что личная готовность противостоит абстрактной готовности гиперсубъекта, что отдаётся на откуп посредников), то мы должны задуматься над тем, какие формы «подчинение» может принимать в других случаях, особенно в сетевых и неформальных построениях, сделать некоторое допущение, в принципе сходные это основания или принципиально различные.

Мне представляется, что можно представить расширенную трактовку через понимание управленческой деятельности как особой формы совместного труда, в котором также участвуют и получатели услуг, в том числе государственных или внутрикорпоративных, когда они предоставляют необходимые сведения, обратную связь или отчёты об использовании, тогда как управляющие осуществляют наблюдение, надзор, оценивание и т.д. Собственно управленческий труд может быть связан с получением некоторого более или менее определённого результата, который по существу можно определить как сценарий пути, а может заключаться в регулировании общественной жизни или природных процессов, то есть в регулировании дорожного движения. На самом деле эти виды управленческого труда можно было бы полностью разделять, но обычно они сильно взаимосвязаны или полностью пересекаются, как это имеет место с управлением жилищными отношениями, где требуется обеспечить некоторый объём строительства и в то же время достичь общественного благополучия. Но как видно, эти процессы в последовательно развивающихся обществах являются стороной одной медали: прохождение пути строительства и перепрохождение жизненных путей в построенном фонде. Тем не менее, можно говорить о том, что со сложившимся прохождением (обслуживание жилищного фонда) и с повторяющимися путями (строительством однотипных домов) будут складываться устойчивые габитусы, которые могут проецироваться и на соответствующие управляющие структуры, тогда как в случае необходимости изменений потребуется особый управленческий труд по изменению габитуса, при котором и может наблюдаться та ситуация, когда меняется подход к регулированию, что и рассматривал в своей работе «Общественные структуры хозяйства» Пьер Бурдьё. И как он показывает в своей работе, идеализированное представление об управленческом труде, как не требующем особого рода исключений, является существенным искажением, что можно связать с искажением применения функции справедливости исходя из символических ограничений, то есть по сути появления особых символических и бюрократических функций, опирающихся на экономический или юридический язык как особого рода дискурс, в котором оказание услуги состоит в значительной мере в самой «расшифровке» дискурса (которая тем не менее парадоксальным образом невозможна, что и определяет магическую силу общественного театра).

Само же бюрократическое управление сосредотачивается на внутренних путях, которые могут доводить и те и другие сведения, опираясь на язык норм и законодательства. Когда мы имеем дело с некоторым управляющим текстом и полем его трактовок и способов применения, а также самой системой управления, то текст играет роль своего рода управляющего программного кода, что теперь получает прямое воплощение когда на иерархические запросы могут отвечать «машинно обученные» модели, а про текущих «руководителей» говорят, что с помощью этих моделей они могут научиться правильно формулировать запросы и задания. Но если это возможно сделать с управлением того, что имеет результат (что также весьма сильно может отличаться из-за различных восприятий функции справедливости, как мы рассматривали в предыдущей главе), то с регулированием общественных систем и природной среды, всё не так очевидно, как с транспортной логистикой. По крайней мере, если вслед за Пьером Бурдьё мы определим управленческий труд как не точное соблюдение норм, а некоторый путь или символическую игру их истолкования, то нам потребуется особая функция справедливости, которая будет применяться к общественному и планетарному пространству или лучше несколько функций, которые будут не только зашифрованы, но и доступны к расшифровке несколькими способами. В этом смысле эта функция справедливости будет направлена на соседние оценки и возможные примеры, а также в абстрактном смысле, обращаясь к возможности контрольного истолкования на вышестоящем уровне. Машинная модель (которая сегодня также обучается по схеме своего рода иерархии смыслов) в этом смысле может предоставлять ответ как один из наиболее подходящих путей прохождения или как такой, который должен соответствовать усреднённому мнению, но в целом управление подобными системами можно определить как оценку множества путей или сценариев и сопоставлении последствий их прохождения (и сама постановка вопроса модели в формулировке «составь несколько сценариев» вряд ли пока может приблизиться к человеческому управленческому труду, поскольку, например, могут быть упущены неявные сочетания). Машинное истолкование в некоторых случаях всё же позволяет производить расшифровку и получать проверочные ответы, особенно когда дело касается не эстетических, а технических вопросов. Тем не менее, сами эти факты свидетельствуют о том, что элементы гиперсубъективности присутствуют в существующих на сегодня иерархиях и заключаются в абстрагировании от субъектности действователей в пользу абстрактного представления о действовании институтов, что выступает и особой формой мышления и элементом символической игры.