Археология пути

С другой стороны дробь взаимодействия через вычислительное устройство обычно включает в себя отрицательное или нейтральное значение воздействия на здоровье (хотя сидячее перемещение на автомобиле или возможность заражения в общественном транспорте также могут представлять отрицательными ценностями), которое затем должно быть восстановлено занятиями «физической культурой», так чтобы прийти к некоторому равновесию:

здоровье здоровье

─────── – ────────────────── = 0

путь информационный путь

Соответственно человеческий габитус в совмещённом информационном и городском пространстве можно описать системой подобных уравнений, но для этого потребуется ввести дополнительные допущения о пропорциональности того или иного мышления, о том, какая часть населения в принципе стремится достигать подобных соотношений и способны ли информационные советники изменить положение.

В любом случае новое выравнивание информационного и действительного проходит через представление об универсализме скорости и прозрачности[Virilio, Moshenberg, 2012, с. 57], бесшовности движения. В этой новой чувственной перевыдержанности и действенной идиосинкразии целевое значение на экране будь то скорость, пульс или размытость природы определяют не фактуальное пространство по Витгинштейну, а эстетику исчезновения действительности. В этом смысле многие составляющие дроби могут становиться отрицательными или исчезать, а дроби становиться перевёнутыми. Обрушение топологии казалось бы незаметно прошло для государства, но новые возможности управляемости могут заключаться в возможностях переключать и отключать, а теперь и определять направления самого мышления, ведь для этого достаточно поддерживать чувство скорости, смотреть как они превращаются в информационный габитус, а затем вводить для него ограничения.

Тем самым если государство ранее могло объединять власть в виде невидимой сети дорог и переключателей, а не только часов и других символических формализмов как у Пьера Бурдьё, то теперь оно способно существовать в виде построения нового информационного знаменателя или числителя, который означивает всё происходящее в виде заменяющего традицию и мифологемы прошлого новизной, которая вопреки послесовременности создаёт топологию последействительности:

гиперсубъект свобода сопричастность

───────── + ─────── + ───────────

информация пути этика

────────────────────────────────────────

информационное государство

Но включённость гиперсубъекта в информационное единеньейство ещё не означает расколдовывание новой знаковой абстракции как логарифма без истории. Найти здесь путь историнения можно через археологические раскопки действительности, которой с одной стороны больше не существует, а с другой стороны которая стала больше, чем сама иллюзорность информационного существования. И пока информационная топология взращивает свою бесшовную определённость, она незаметно приходит на смену и государству и праву, значение которых может теряться, если они не определят себя как новый знак, например, воскрешающий традицию не как миф, а как природную археологическую топологию бытия.

Конечно, юридически принадлежность может определяться в некоторые исторические эпохи и в некоторых пересечениях по-другому. Именно с этим мы сталкиваемся в случае как с общественной собственностью, так и общежитием либо просто проживанием в гостинице, где личностная принадлежность уходит на второй план и на первый план выходит организация жизни как услуги. В этом смысле проживание в обществе заменяет категорию человека не категории общества и хозяйства, но оно не разрешает символических противоречий, которые следует перепройти и можно понять с помощью предложенного метода построения дробей, включающих символические и функциональные составляющие. Доходные дома находятся где-то посередине и предлагают баланс, а значит по сути категориально их внешняя онтология образована несколькими основными дробями. С этой же проблемой мы сталкиваемся и перемещаясь в другие страны (стороны), края и общности: с одной стороны здесь мы находим иную человеческую соборность и находим новое политическое определение свободы гиперсубъекта, перемещаясь по дорогам как частицы без места происхождения, как мыслительные установки без органов, а с другой стороны здесь и часть дорог превращается в хозяйственные предприятия, заменяющие соборность на подчинённость прагматическому извлечению выгоды. Здесь же мы можем обнаружить идею земли, которую должны переносить подобно представителям землячеств, но мы обнаруживаем, что это только один из способов бытия. И что если перейдя к информационной дроби люди могут оказываться не только в необществе, но в негосударстве?

Список упомянутых источников

1. Бурдье П. Социальное пространство: поля и практика // 2008.

2. Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. : Litres, 2013.

3. Курпатов А. Машина мышления. : Litres, 2022.

4. Левенчук А. Системное мышление 2024. , 2024.

5. Мамардашвилли М. К. Лекции о Прусте: психологическая топология пути. М.: Ad Marginem, 1995. 547 с.

6. Талер Р. Новая поведенческая экономика. Почему люди нарушают правила традиционной экономики и как на этом заработать. : Litres, 2017.

7. Уинч П. Идея социальной науки и ее отношение к философии // М Русское Феноменологическое Общество. 1996. Т. 107.

8. Economakis G., Papageorgiou T. Marxist Political Economy and Bourdieu: Economic and Cultural Capital, Classes and State. London: Routledge, 2023. Вып. 1.

9. Virilio P., Moshenberg D. The lost dimension. Los Angeles, CA: Semiotext(e), 2012. 191 с.

10. Платформы и экосистемы. : Альпина Диджитал, 2024.

Примечания

1. В этом смысле Мераб Константинович Мамардашвили рассуждает о включении «себя в себя», но это мы можем понимать и прежде всего как коллективное и планетарное включение, хотя для Марселя Пруста это включение было видимо в первую очередь субъективистским, но это показывает лишь преобладание одних мыслительных путей над другими для тех или иных людей, для тех или иных эпох. Между тем мы должны допустить, что переключение преобладания на дорожных и информационных путях как и для естественных мыслительных нейросетей может настраиваться с помощью символического или культурного кода без изменения физического сочленения элементов. Такая настройка переключений и рассматривалась нами в разделе онтологии.

2. С другой стороны это вполне понятно и уже видно на опыте установок различных поколений и это определено теми пространственными элементами, которые дают родители и воспитатели и начинается всё с непосредственного взаимодействия с предметами: одни поколения начинали постигать мир через модели «развивающих» игрушек, а недавние поколения могут начинать общение с информационного экрана, сначала удалённого на стену, а потом сливающегося с их руками, и тем самым замещающим по крайней мере половину всей вселенной.

3. Непосредственном между людьми, группами, сообществами, но и другими предметными представителями, которые в этом смысле могут воскресить мифологемы и архетипы природы, как области применения габитуса, проявления окруженций и носителей ответственности

4. Интересно, что даже в языке сохранилась некоторая природная генеалогия тропы: мы говорим, что тропа или путь проходит, а не мы проходим, подразумевая некоторую слитность не столько нас с природой, а всего человеческого.

5. Пьер Бурдьё выступал против такого видения завершённости, о чём говорит идея противостояния участков государства «правой руки» и «левой руки», хотя однозначной позиции об этой борьбе и её завершённости исследователи не делают[Economakis, Papageorgiou, 2023, с. 36–41] (хотя можно было бы заключить, например, что культурное производство по левую руку используется для поддержания «на плаву» самого дискурса и для поддержания соответствующей культурной области как управляемой площадки для вытесненных состояний). В нашем рассмотрении сочетаний дискурса и экскурса присутствует некая предопределённость значимости экскурса, но эта идея означает как раз преодоление стремления к хозяйственному преобладанию или культурной угнетённости особенно внутри государства, но начинается это выравнивание и новое понимание равновесия с прохождения пути.

Глава 6. Соединение путей

В контексте жизни племени предсказания оракула отнюдь не стремятся подтверждать или опровергать, как это делают в отношении научных теорий, им просто следуют.

Александр Грязнов

Мы долго искали новый путь, но сама его структура определяет наше движение вперёд. Но что есть структура: может быть это общество или государство, цивилизация и культура, может быть это любое проявление сознания, за которое как нам кажется мы способны ухватиться. Когда мы ищем этот путь мы словно прокручиваем историю и шаги будто бы сами проявляются и делают нас этим путём. Может быть люди не всегда представляли себя таким образом, есть периоды, когда приходится успокаиваться или успокоение и смирение становятся необходимыми, или когда просто апатия делает невозможным дальнейшее движение. Культурный переворот это или общественный переворот (которые показывают, если и не доказывают, что культура может выступать базисом также как и надстройка, если её понимать в виде общественных построений) или улучшение небольшими шагами, но мы приходим к некоторому состоянию мышления как качеству, которое не всегда тем не менее соответствует качеству пути, а порой прямо ему противоположно. Трудный путь формирует стойкость характера, но и созидание пути формирует целеустремлённость и склонность к рациональности. Социологи продолжают искать соответствующие признаки в символических элементах и знаковых уровнях общественной действительности, а вывод может лежать на поверхности, все элементы отображены в явленной взору изогнутой плоскости или в трёхмерной траектории каждого пути, ведь он становится отражением и основой мышления.

Так культурное измерение само связано с идеей и практикой измеримости, и наука и техника «способствую культурному толкованию расширяемости как длительности в естественной среде обитания согласно непрекращающемуся научному и эстетическому перепостроению»[Virilio, Moshenberg, 2012, с. 58–59]. В том, что это перепостроение (реконструкция) – это вытеснение сначала природы, а затем человека и мышления не было ничего удивительного, ведь прежде всего первое измерение и первая эстетика были вытеснением той системы путеведения по шестиугольникам, которая встроена в естественное мышление млекопитающих. Любое отклонение от этой естественной технологии должно было означать перепрокладку дорог, изменение способа пользования дорогой и того, как дорога представлялась, мыслилась, наконец того, как дорога и общественное место, земля дороги перепроходила самих идущих. И удивительно, что мы можем наблюдать как сходства, так и отличия до сих пор, когда мы думаем о пути как естественном или же наоборот понимаем, что это наша новая среда – среда соединения технологии и труда. А за обочиной начинается какая-то другая, давно утраченная или же чуждая нам технология. Поэтому всё историческое вытеснение всех дорог трудно преодолеть, возможно его можно только перепройти, но сделать это необходимо, чтобы завершить цикл разделённости.

И проходя снова и снова мы можем постепенно сплетать человеческие и природные сети, если мы задумываемся как и зачем мы мыслим, где и что мы измеряем. В действительности сети часто скорее разделяют, обеспечивают распределение, чем какую-то универсальную сплочённость или ризому, что находит и Пьер Бурьдё применительно к воздействию государства на местные сообщества[Бурдье, 2016, с. 425–426]. Дороги были теми щупальцами государства, из которых оно и состояло, но которые обеспечивали в том числе и цикличность передачи времени и возможность символического перемещения через само поле власти, а не только хозяйственной прагматики. На самом деле на сегодня разница между физическим телом властителя и абстрактным телом капитала может быть не существенна, поскольку распространение личного мышления приводит к философскому разнообразию установок, сводимых воедино всё больше условными смысловыми общностями о продолжении движения, жизни, прогресса, равно как и сохранением внутреннего символизма. Раньше же во времена относительно медленных изменений роль символизма должна была быть преобладающей. По этому поводу Пьер Бурдьё приводил цитату из Карла Маркса, касающуюся объяснения истоков символической власти: «чем меньшей общественной силой обладает средство обмена, тем теснее оно ещё связано с природой непосредственного продукта труда<…>, тем больше ещё должна быть сила той общности, которая связывает индивидов друг с другом»[Бурдье, 2019, с. 131]. То есть символический капитал возникает как противопоставление производственному в некоторых общественных условиях – речь шла о патриархальных обществах. Но послесовременные общества в некотором смысле можно считать нарушающими власть массового товарного капитала и возвращающиеся к элементам символического патриархального или межиндивидуального обмена (для обществ XX в. Пьер Бурдьё видимо стремился выделить островки и слои этого символизма, либо обнаружить новый символизм, такой как рекламный или правовой). Безусловно, некоторые вещи и услуги сохраняют властное значение, но кажется, что им теперь нужны проводники, которые рассказывают через экраны или диалоги о предназначении, и этот рассказ больше не привязан как к материальной природе вещи, так и к значению самой речи.

Если кому-то не слишком нравится что-то как проявление этой управляемости, то он должен предложить новый символизм или применить новую технологию, либо смириться с тем, что мы не можем обойтись ни без точных измерений, ни без средств взаимодействия или информационного взаимодействия. Самое интересное, что технологии здесь могут быть совместимы и применяться одновременно, будто бы для этой древней системы сети путей была изобретена когда-то особая топологическая инженерия, совместимая с природной. В этом смысле мы можем изобретать множественные топологии, но они либо будут обеспечивать совместимость, либо вытеснять и человека с его полубессознательным габитусом, либо формировать в нём новый габитус технический.

Если ставить вопрос принципиально и определять поле как производную от путей (в действительности в сельскохозяйственном мире поле возникало именно там, куда приходило распространение или переселение людей, в промышленном – куда можно было провести железные и морские пути, а в информационном – до той степени, в какой повествование может захватывать внимание в любой точке мира), то что мы хотим описать с помощью представлений о капитале, как неким относительно устойчивом объединеньействе (интегрировании) предполагаемых изменений полей и насколько точны или произвольны будут наши вторичные построения? Что же может быть первичным построением, если мы можем наблюдать как очевидную данность со всей очевидностью и неизбежностью только оставляемые следы в наслоениях, применяя прозрачные методы археологии. Можем ли мы сводить личные функции справедливости или сразу перейти к справедливости общественной? И может ли на эти вопросы ответить одна из наук, может ли вся наука и (или) философия, возможно предметно эпистемология?

По крайней мере сегодня мы должны быть довольно близки к пониманию того, как на эти вопросы можно отвечать и что ответы нам нужны. Габитус возможно явился в виде всегда доступной сначала языковой, а теперь и действенной модели машинного обучения, которая определяет по-новому что такое рациональность и даже может подсказывать нам каждый день, что не так собственно в нашей рациональности, ведь ей могут быть доступны личные или обезличенные прошлые покупки, просмотры, отчасти переписки, по крайней мере в части общественно открытой речи, а кроме этого и часть общественного опыта, запечатлённого на изображениях, в символах и знаках, приобретающих распространённость. Такой машинный габитус конечно выглядит карикатурно, но с другой стороны именно так рациональность и может представляться в объективированном виде в наилучшем приближении, которое можно приписать структуралистскому homo economicus, претендующему на послеструктуралистичность posthomo politicus. Но поскольку мы можем как анализировать, так и строить культурно-системные модели, то вслед за великим разделением мы можем наконец устремляться к соединённости общественного разнообразия путей.

Различение местных дискурсов и экскурсов

Когда люди приезжают в другую страну или в смысле Делёза-Гваттари на другую землю, или точнее тогда, когда они движутся через это пространство физически или мыслительно, то в этот момент они, как им кажется, расколдовывают местное магическое пространство, ибо видят его так, как оно может быть идеализировано, представлено для. Одновременно с этим они приносят как античные философы часть своей земли, своего мышления, образую в послесовременности особое метапространство, можно даже сказать культурные плато, местных и приезжих культур, помещённые на общемировое трансчеловеческое плато открытости, которое на сегодня всё больше обособляется, на нём появляются трещины и стены.

Внутренние же пути своей земли имеют в противоположность этому зачарованный образ повседневности, которая сама наделяется положительным или отрицательным значением. Уже потом эти образы накладываются и преобразуются через мерила внутреннего и внешнего, так что отрицательное внешнее (суровая действительность) может вызывать стремление к поддержанию значимости внутреннего и наоборот. Такие преобразования могут иметь многосторонние проявления, но через прохождение пути мы можем оценить особенности самих этих преобразований. Одной из форм оценки помимо однонаправленного (походного) экскурса является накопительная оценка потока проезжающих как выражающих общественное и планетарное равновесие в целом. Обычной человеческой стратегией исследования нового пространства остаётся пешее перемещение, в котором происходит на самом деле не столько считывание культурных и хозяйственных кодов, сколько установление явных и неявных взаимосвязей с обитателями, что можно сравнить с проникновением в ризому и попыткой разобраться во всех местных перемещениях, в запутанности соединения личных и общественных путей. Наблюдаемый образ поэтому похож на представлене об опасностях, которые видит перед собой передвигающийся по обочине, фигурально отброшенный на доисторический или животный уровень и достигший в этом всё же новой формы брошенности как просуществованчества. И смешивая своё существованьчейство (экзистенциональность) с брошенностью в неё других исследователь помышляет культурный символизм, примеряя на себе возможность погружения через средства экскурса под поверхность других обществ и цивилизаций, либо наблюдая за олицетворением этой поверхности в хозяйственном дискурсе туристической отрасли.

Это погружение удобно представлять на примере путешествий, но наблюдение за построением местных ризом происходит и на местном, знакомом пространстве, формирующем однако предпочтение общественных вкусов, габитус в качестве замещения необходимости исследования путей всех окружающих и всех окружающих путей. Правильное ли оно или нет, но это исследование проводится в течение всей жизни во взаимосвязи с теми элементами ризом-путей, которые случаются и сплетаются, что далеко не всегда может быть и должно быть переосмыслено, поскольку эта местность сама является мыслящей себя.

Тем не менее, люди представляют себе некоторые оценки, складывающиеся для участников общественного движения: с одной стороны это оценки для символической, культурной принадлежности, выраженной как в действительных известных лицах, так и в абстрактных организациях, а также и применительно к образам вселенной и природы. С другой стороны, это оценки элементов движения, таких как участники дорожного и пешеходного движения, которые являются носителями движения и жизни ризомы, но которые обычно вытеснены за пределы осознания. Тем не менее, именно из отношения к проходимым участникам движения складывается основная часть оценок, хотя для некоторых обществ оценки соединения множества путей на массовых мероприятиях имеют преобладающее значение.

Таким образом, для повседневного символизма мы можем говорить об общественном представлении в символическом значении (например, уважение, репутация, политический капитал как возможность прагматического и символического влияния, отчасти просто «известность»), которое может изменяться в в связи с теми или иными символическими событиями, например, получения рекомендаций или получения информации о каждой стороне:

[на рисунке вертикальными полосами обозначены оценки действований, а функция символического значения изменяется с некоторой задержкой и накоплением эффекта с его постепенным ослаблением]

Рисунок. Пример отображения значения символического значения (капитала) и влияющих на него отдельных действований обмена, оказывающих положительное или отрицательное влияние.

Если мы представим себе взаимосвязь Ыусреднённой оценки символического значения (которое можно назвать «капиталом») во времени в зависимости от воздействия некоторых влияющих событий (которые можно считать действованиями обмена или движения по пути), которая является одновременно личной и общественной, то увидим, что она похожа с одной стороны на прохождение пути по пересечённой местности (с постепенной переоценкой ожидания во впечатление), а с другой стороны – прохождение нервного импульса, на перенастройку мыслительных сетей, в которой одна из подсетей приобретает преобладание во внутреннем диалоге по мере поступления информации и получения преобладания.

Объективный (стоимостной) капитал отображается или как «выгода» или иная прагматическая ценность, полученная от обмена или возможная к получению, что создаёт двойственность его представления. Кроме того, он может отображаться и как выгода неполученная. Символический капитал изменяется в соответствии с общественными условиям данной области действительности: от образа магазина и эстетики упаковки, обслуживания, до обмена опыта других, того, что символически значит проданное или приобретённое благо. И тем не менее символические преобразования обычно происходят одновременно со стоимостными. Символический или культурный капитал приобретателей и продавцов имеют нелинейную направленность в отличие от объективной формы стоимости, которая отображается у участников взаимодействия как задолженность с разным знаком. Дорога в этом смысле искажает восприятие, поскольку сама по себе рассматривается как вторичная стоимостная оценка (выбытие объективного капитала), что противоречит историческому значению источника капитала, которое само становится исторически символическим, дополняясь абстрактным символизмом перемещения per se, общественным символизмом сетевения как перемещения через представление метафоры жизни общества. И тем не менее, чувства долга и справедливости обусловливают их взаимное влияние на стоимостную форму, либо на само стремление, готовность вступать в сделку. А значение пути продолжает удерживать режим разделения бытия для себя, для отдыха и бытия для прагматики, для создания объективного капитала, который следовательно сам является упакованным в это значение 2 порядка.

Оценку событий для перехода выражения этой оценки к накопленному значению, связанному с действователями или деятельностью, нужно определять исходя из некоторых функций, которые можно назвать, например, функциями справедливости или культурной сопричастности и которые в некотором обобщённом смысле можно представить как изменяющиеся соотношения (дроби). Например, положение курорта в символическом пространстве оценивается с учётом функций справедливости, применённых к соотношению ценовых предложений и предложений места, а также и к самому месту, вводимых на сезон и в течение сезона, причём эта функция применяется к ожиданию прохождения путей в будущем, в том числе в смысле пересечения путей всех посещающих и общественных путей. Оценки эти основаны на прогнозировании как личном и совместном с другими путешественниками моделировании, а также с учётом того, как себя хочет представить управляющая курортом организация. Общим местом здесь является то, что мы не должны рассматривать действия и планирование исходя из рациональности и сведению её к агрегатным функциям спроса и предложения, но мы можем подойти с другой стороны: если мы приблизимся к представлению о пути каждого участника, то затем сможем проследить пути и определить совокупность символических оценок в отношении некоторого путевого средоточия, которое уже во вторую очередь определяет то, как осуществляется посещение и какие эквиваленты хозяйственной ценности рассматриваются приемлемыми. Говорить в этом смысле, что управление заключается в создании модели дела, в которой мыслится только законченная функциональная система, направленная на сложение и передачу ценности по цепочке будет часто большим искажением, потому что ценность понимается через объединение множества взглядов и убеждений, а не состоит в оценке технических параметров и «качества». И сама хозяйственная оценка может отличаться в разы благодаря использованию различных средств поощрения и скидок с одной стороны и того опыта посещения, который индивидуален для каждого и зависит от его целей или например от загруженности в требуемые дни и часы посещения, а также просто от погодных условий. Можно в этом смысле описывать отклонения от устойчивого значения через некоторую функцию риска, но она зачастую будет иметь вторичное значение по крайней мере для повседневности, а не профессиональных рынков. Тем не менее, некоторая общая игровая культурная модель здесь может применяться, поскольку и для финансовых рынков характерно обращение к габитусу, тем более, что на них всегда существовали аномалии, опровергающие эффективность, такие как эффекты недооценки среднего дохода на акции и с другой стороны переоценки акций в моменте.