Консуматорша: разведи или умри

— Значит, сильный попался, — ответила мать и усмехнулась сквозь слёзы, и в этой усмешке было столько боли и силы одновременно, что Диана почувствовала, как внутри неё что-то сжимается, потому что она узнала эту усмешку — она принадлежала ей самой, когда она пыталась казаться сильнее, чем была на самом деле.

Мать встала и открыла холодильник, и холодный свет лёг на её лицо, делая его бледным и бесконечно уставшим. Она долго смотрела внутрь, хотя искать там было нечего — она знала каждую полку, каждую банку, каждую упаковку, но ей нужно было время, чтобы собраться, чтобы не расплакаться снова, чтобы продолжать делать то, что она всегда делала: заботиться о семье, даже когда её собственный мир рушился на части. Потом она достала контейнер с котлетами, которые приготовила на завтра, и поставила его на стол, и в этом движении было столько привычной, механической решимости, что Диана почувствовала, как внутри неё поднимается тревога.

— Зачем? — спросила Диана, и голос её дрогнул, потому что она уже знала, что мать собирается делать, но не хотела верить в это.

— Ничего, — ответила мать и уже доставала из шкафа пищевую плёнку, разрывая её зубами, потому что руки дрожали, и не слушались.

— Мам, ты что делаешь? — спросила Диана и встала, подошла к матери, но не знала, что сказать, как остановить её, как вернуть её в этот момент, где они должны были говорить о чём-то важном, а не заворачивать котлеты, которые никто не будет есть.

— Ничего не делаю, — ответила мать.

Она завернула контейнер в два слоя плёнки, потом в пакет. Руки двигались быстро, деловито. Слёзы продолжали течь, но мать будто их не замечала.

Отец смотрел в тарелку.

— Никто никуда ещё не едет, — сказал он.

Мать открыла нижний ящик кухонного дивана и вытащила дорожную сумку. Тёмно-синюю, с красными ручками. Её брали на море, когда Диане было двенадцать. На боку до сих пор белело пятно от крема для загара. Сумка тяжело упала на табурет.

— Мам, — позвала Диана, глядя на мать, которая укладывала контейнер с котлетами в сумку.

— Что? — спросила мать, не поднимая головы.

— Ты слышала папу? Никто никуда не едет.

— Я слышала, — ответила мать, кладя внутрь сумки контейнер с котлетами.

— Тогда зачем ты собираешь сумку? — спросила Диана, и голос её дрогнул.

— А если поедешь, ночью будем собирать? — мать наконец подняла глаза, и в них стояли слёзы.

— Я не сказала, что поеду, — сказала Диана и сжала пальцы в кулак.

— И не сказала, что не поедешь, — ответила мать, и руки её дрожали, но она продолжала укладывать вещи.

Мать ушла в комнату и через несколько секунд вернулась с пачкой новых носков, следом принесла старый шерстяной свитер, свернула его и прижала сверху котлеты.

Диана посмотрела на отца.

— Скажи ей.

— Что?

— Что я не поеду.

Он поднял голову. Его лицо дрогнуло. Губы разомкнулись, но нужного слова не появилось. «Не поедешь». Два простых слова. Он мог произнести их, и сумка снова ушла бы под диван. Котлеты вернулись бы в холодильник. Но отец молчал.

— Понятно, — сказала Диана, и голос её прозвучал глухо.

— Что тебе понятно? — спросил он, не поднимая глаз.

— Всё.

— Мне не нравится этот вариант, — сказал отец и провёл ладонью по лицу.

— Но другого нет, — ответила Диана.

— Я этого не сказал.

— Ты вообще ничего не сказал, — сказала она, и в голосе её послышалась горечь.

Отец резко встал, и стул с глухим стуком ударился о стену.

— Думаешь, мне легко? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Не знаю, — ответила Диана. — Ты мне ничего не рассказываешь.

— Потому что я не обязан на тебя всё вываливать, — сказал он и сжал пальцы в кулак.

— Уже вывалил, — ответила она. — Просто молча.

Мать вернулась в кухню и высыпала лекарства на стол: обезболивающее, таблетки от живота, пластырь, йод, средство от простуды, какие-то капли с истёкшей этикеткой.

— Это зачем? — спросила Диана, глядя на рассыпанные пачки.

— В Москве аптеки ночью закрываются, — ответила мать, и голос её звучал ровно, будто она говорила о чём-то обыденном.

— Там круглосуточные есть, — возразила Диана.

— А ты знаешь, где? — спросила мать и взяла пластырь, проверила срок годности.

— Найду, — сказала Диана.

— Вот и будешь больная искать, — ответила мать, проверяя сроки годности и складывая пачки в боковой карман сумки. Диана смотрела на её руки. Короткие ногти, потрескавшаяся кожа возле большого пальца. Мать всё время чем-то занималась: мыла, складывала, кормила, штопала. Даже сейчас не могла просто сесть и признать, что они готовы отправить дочь в неизвестный московский ресторан, потому что у отца сломался станок, исчез партнёр и вырос долг.

— Сколько мы должны? — спросила Диана.

Отец замер: — Это неважно.

— Сколько? — спросила Диана. — Я должна ехать зарабатывать, но сумма неважна?

Мать застыла с пластырем в руке. Отец посмотрел на окно и ответил: — Восемьсот сорок.

— Тысяч? — переспросила Диана.

Он кивнул. Диана ждала, что цифра ударит. Но она просто легла внутри тяжёлым предметом. Восемьсот сорок тысяч. Она мысленно перебрала всё, что было в квартире: телевизор, холодильник, старый ноутбук, украшения матери, инструменты отца. Даже если вынести всё на улицу и продать, долг останется.

— А квартира сколько стоит? — спросила она.

Мать с шумом втянула воздух.

— Квартиру не продадим.

— Я не спрашиваю, продадим или нет.

— Не продадим.

— Если не поеду?

Отец упёрся ладонями в стол.

— Гриша не сказал, что сразу заберёт квартиру, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо.

— А когда? — спросила Диана и подалась вперёд, вглядываясь в его лицо.

— Не знаю, — ответил отец и опустил глаза, будто не хотел видеть её взгляд.

— Он угрожал? — спросила Диана.

— Нет, — сказал отец и сжал пальцы на краю стола.

— Тем хуже, — сказала Диана и откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота.

Отец вскинул голову. Диана видела, как у него дёргается мышца на щеке. Он постарел за месяц. Не красиво и не постепенно — будто кто-то грубо провёл по лицу ластиком, стёр прежнюю уверенность и оставил одни складки.

Ей стало его жалко. И почти сразу она разозлилась ещё сильнее. Жалость не отменяла того, что это он принёс визитку.

— Что там надо делать конкретно? — спросила Диана и сжала пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует злость.

— Я уже сказал, — ответил отец и не поднимал глаз, будто пытался спрятаться за пустотой в своей тарелке.

— Нет, — сказала Диана, и голос её стал резче, острее. — Ты сказал, как это называется для налоговой. А я спрашиваю — что там происходит на самом деле?

Отец сел обратно, тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Девушки знакомятся с гостями, — начал он, и голос его звучал глухо, почти безжизненно. — Приводят в ресторан. Сидят с ними. Те делают заказы.

— Дорогие? — перебила Диана и наклонилась вперёд, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти там хоть намёк на то, что он сам не верил в то, что говорит.

— Наверное, — ответил отец и пожал плечами, не глядя на неё.

— И мне процент, — сказала Диана, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

— Да, — сказал отец, и голос его стал ещё тише.

— А если мужчина захочет продолжения? — спросила Диана и смотрела на него не отрываясь, ожидая ответа, который уже знала, но хотела услышать, чтобы убедиться.

Мать уронила пачку таблеток, и они рассыпались по полу с сухим стуком. Отец побледнел и сжал край стола, будто искал опору.

— Никакого продолжения, — сказал он, и голос его дрогнул.

— Откуда ты знаешь? — спросила Диана с той особенной холодной насмешкой, которой сама в себе не узнавала.

— Гриша сказал, — ответил отец и отвёл взгляд, потому что не мог смотреть на неё.

— Гриша ещё сказал, что станок можно спасти? — спросила Диана и сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается горечь.

— При чём здесь станок? — спросил отец, и в голосе его послышалась растерянность.

— Всё при нём, — сказала Диана и поднялась, подошла к окну. Провела ладонью по запотевшему стеклу. В прозрачной полосе появился двор: мокрые машины, детская площадка, одинокая женщина с собакой.

До Москвы было полтора часа езды. Она ездила туда с матерью несколько раз — в театр, на Красную площадь, в торговый центр у вокзала. Всегда возвращалась вечером. Москва оставалась декорацией: свет, метро, витрины, люди, которые двигались быстрее, чем в Посаде. Теперь ей предлагали остаться внутри этой декорации одной. Жить с незнакомыми девушками. Садиться за столы к мужчинам. Улыбаться. Следить, сколько они заказали. Делать вид, что ей интересно.

Живот свело. Она представила, как кто-то кладёт ладонь ей на колено. Как придётся убрать её спокойно, не устроив скандала. Как незнакомец смотрит на неё и считает, что уже заплатил за право смотреть.

Диана прижала ладонь к животу.

Можно не ехать. Отец устроится на склад. Мать возьмёт ещё уборки. Квартиру, возможно, продадут. Снимут комнату. Гриша станет приходить или звонить. Долг будет жить с ними за столом, спать в комнате, смотреть телевизор. Год. Два. Пять. Отец будет говорить, что всё нормально, пока у него не останется ни инструментов, ни мастерской, ни лица. Мать будет складывать продукты в пакеты и плакать над луком. А Диана каждый день станет видеть, как они оба медленно исчезают, продолжая уверять её, что взрослые сами разберутся.

— Там можно отказаться? — спросила она, не оборачиваясь от окна.

— Конечно, — быстро сказал отец. Слишком быстро.

— Если я приеду и мне не понравится, — сказала Диана, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Вернёшься, — ответил отец.

— А Гриша? — спросила она и наконец повернулась к нему.

— Долг останется, — сказал отец тише и опустил глаза.

Диана закрыла глаза на секунду. Вот оно. Не «иди». Не «не ходи». Просто долг останется. Он всё решил за них, не произнеся ни одного приказа. Она повернулась к матери, которая стояла у сумки, прижимая к груди шерстяные носки. Отец сидел, опустив голову. На столе между ними лежала визитка ресторана.

— Я съезжу, — сказала Диана, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Мать сразу замотала головой. — Нет.

— Ты уже котлеты положила, — сказала Диана, кивнув на сумку.

— Я достану, — ответила мать и уже потянулась к контейнеру.

— Мам.

— Не надо. Мы что-нибудь придумаем, — сказала мать, и голос её дрожал.

— Что? — спросила Диана.

— Не знаю. Придумаем.

— Месяц придумывали, — сказала Диана и посмотрела на отца.

Отец поднялся. — Диана, ты не обязана.

Она посмотрела на него. — Тогда скажи: «Не езжай».

Он молчал. В кухне снова включился холодильник. Мотор заурчал, задребезжала посуда. Диана кивнула.

— Вот и всё.

— Я не хочу тебя заставлять, — сказал отец.

— Поэтому заставляешь так, чтобы самому не слышать, — ответила она.

Отец отступил, будто она толкнула его. Мать заплакала уже открыто. Села на табурет, закрыла лицо носками. Диана подошла, опустилась перед ней на корточки.

— Я не навсегда, — сказала она тихо.

— Ты не знаешь, — ответила мать сквозь слёзы.

— Не знаю, — признала Диана.

— Москва большая, — сказала мать.

— Я тоже не совсем маленькая, — ответила Диана.

Мать покачала головой. — Девятнадцать лет — это не возраст.

— Для кредита, наверное, да. Для работы подходит, — сказала Диана и попыталась улыбнуться.

— Не шути, — сказала мать.

— Я не шучу, — ответила Диана и взяла её за запястья, осторожно отвела руки от лица. — Я съезжу. Посмотрю. Не понравится — вернусь. Никто меня там к батарее не привяжет.

Отец отвернулся. Диана заметила это и поняла: он тоже думает о том, что может произойти. Просто не выдерживает собственного воображения.

— Позвони сейчас, — сказала она, глядя на него.

Он обернулся. — Кому?

— В ресторан.

— Сейчас поздно, — ответил отец и посмотрел на часы.

— Восемь вечера, — сказала Диана.

— Можно завтра, — сказал отец.

— Завтра ты снова весь день будешь думать, как мне это объяснить. Уже объяснил, — сказала она и взяла визитку, положила перед ним.

Отец долго смотрел на номер. Потом достал телефон.

— Что сказать? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Правду, — ответила Диана.

Он горько усмехнулся. — Какую часть?

— Что я согласна приехать и поговорить, — сказала Диана.

— Ты не согласна работать? — спросил он, и в голосе его послышалась неуверенность.

— Я ещё ничего не видела, — ответила Диана.

Отец набрал номер. Пока шли гудки, мать снова встала и продолжила собирать сумку. Теперь движения стали ещё быстрее. Она принесла из кладовки банку огурцов, завернула её в полотенце и уложила между свитером и аптечкой. Потом вторую. Третью.

Диана наблюдала молча. Отец вышел с телефоном в коридор. Говорил тихо, но отдельные слова долетали до кухни: «дочь», «девятнадцать», «да, сама», «может приехать». Мать положила четвёртую банку — помидоры. Пятую — лечо. Когда она достала шестую, с маринованными грибами, Диана не выдержала:

— Я в Москву или на зимовку? — спросила она с горькой иронией, которая приходит, когда плакать уже невозможно.

Мать всхлипнула и прижала банку к груди, будто та могла защитить её от всего, что происходило вокруг.

— В Москве людей много, а кормить тебя некому, — ответила мать, и голос её дрожал, но она пыталась улыбнуться.

Диана рассмеялась — неожиданно, почти болезненно. Мать посмотрела на неё и тоже улыбнулась сквозь слёзы. На секунду они обе стояли посреди кухни — одна с банкой грибов, другая с обожжённым запястьем — и всё происходящее стало таким нелепым, что иначе оставалось только кричать.

Отец вернулся в кухню, и лицо его было напряжённым.

— Завтра к десяти утра надо быть на Казанском вокзале, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Тебя встретят.

Мать перестала улыбаться. Диана почувствовала, как страх мгновенно поднялся от живота к горлу. Завтра. Не через неделю. Не после праздников. Не когда она привыкнет к мысли. Завтра утром она сядет в электричку с сумкой котлет, носков и солений и поедет в ресторан, о котором ещё час назад ничего не знала.

— Кто встретит? — спросила Диана, и голос её дрогнул.

— Седа, — ответил отец. — Хозяйка.

— Фамилия? — спросила Диана.

— Не сказал, — ответил отец и опустил глаза.

— Отлично, — сказала Диана и взяла со стола телефон, открыла расписание электричек. Пальцы плохо слушались, она несколько раз нажала не туда, прежде чем нашла нужное время. — Есть в восемь двенадцать, — сказала она. — На вокзале буду в девять сорок семь.

Мать уже заворачивала шестую банку в кухонное полотенце.

— Мам, грибы оставь, — сказала Диана, глядя на неё.

— Возьмёшь, — ответила мать, не останавливаясь.

— Они тяжёлые, — возразила Диана.

— Зато домашние, — сказала мать с упрямой заботой, которую невозможно было переспорить.

Диана хотела спорить, но не стала. Она знала, что это бесполезно.

Отец сел у стола. Котлеты перед ним окончательно остыли, и он разрезал одну вилкой, поднёс кусок ко рту, но положил обратно, не откусив.

— Диана... — начал он, и голос его дрогнул.

Она подняла взгляд. Его губы дрогнули. Может быть, сейчас он всё-таки скажет: не езжай. Пусть продают квартиру. Пусть забирают мастерскую. Мы найдём другой выход.

— Там будь осторожнее, — произнёс он.

— Хорошо, — ответила Диана.

Она вышла из кухни, чтобы собрать вещи, но в коридоре остановилась. Прижалась спиной к стене. Краска холодила лопатки через тонкую футболку.

Из кухни доносился шёпот матери:

— Как ты мог принести это домой?

Отец ответил не сразу:

— А что мне надо было принести? Деньги?

Диана закрыла глаза. Страх никуда не исчез. Он стоял внутри, тяжёлый и холодный. Но под ним уже появилось другое чувство — злое, упрямое. Она сама согласилась. Пусть потому, что взрослые оставили ей только два плохих варианта. Пусть потому, что отец не сумел сказать «не езжай», а мать не смогла её удержать.

Завтра в электричку сядет она. Не долг. Не Гриша. Не отец. Она.

Электричка тронулась в восемь двенадцать. Сначала медленно, с металлическим скрежетом под полом — колёса цеплялись за рельсы, будто не хотели отпускать станцию, — потом быстрее. Платформа поплыла назад: серые столбы, ларёк с кофе, люди под зонтами, отец возле лестницы. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и не махал. Диана тоже не махала.

Она сидела у окна, прижав колени к дорожной сумке. Та не помещалась под сиденье и торчала в проход, мешая пассажирам, и каждый раз, когда кто-то задевал её ботинком, внутри глухо звякали банки.

Напротив устроилась пожилая женщина в пуховом берете. Она дважды посмотрела на сумку, потом на Диану.

— Стекло? — спросила женщина, кивнув на дорожную сумку, из которой доносился глухой звон.

— Огурцы, — ответила Диана и поправила лямку на плече.

— Много? — поинтересовалась женщина, и брови её слегка приподнялись.

— Уже не уверена, — сказала Диана и усмехнулась уголком губ.

Женщина кивнула так, будто получила исчерпывающий ответ.

За окном тянулись мокрые гаражи, частные дома, склады. Позднее утро ещё не стало светлым. Небо лежало низко, дым из труб расползался по крышам. На пустых огородах чернели каркасы теплиц, похожие на скелеты. Между рельсами лежал грязный снег, который не таял и не становился белее.

Диана достала телефон. От матери пришло четыре сообщения.

«Котлеты съешь сегодня. Таблетки в боковом кармане. Позвони, как встретят.» Через минуту: «Грибы не открывай в поезде.»

Диана улыбнулась и сразу перестала. Написала: «Еду. Всё нормально».

Ответ появился почти мгновенно: «Нормально — это не ответ. Ты тепло одета?»

Диана выключила экран и сунула телефон в карман.

В вагоне пахло мокрой одеждой, железом и растворимым кофе. Где-то ближе к тамбуру ребёнок ныл, что хочет домой, хотя поезд ещё не успел толком отъехать — его голос был тонким, настойчивым, и Диана слышала в нём то же, что чувствовала сама. Мужчина через ряд спал, прижав к животу рюкзак. Его голова дёргалась на стыках рельсов.

Диана коснулась ладонью внутреннего кармана пальто. Там лежала визитка ресторана. Она проверяла её уже третий раз с момента посадки. Карточка никуда не исчезла, адрес не изменился, серебряные буквы не потускнели. «МАНДАРИН &ДЫМ». Название звучало так, будто внутри подавали десерты и жгли мебель.

Отец утром говорил мало. Помог донести сумку до платформы. Купил билет. Дважды спросил, заряжен ли телефон. Перед посадкой сунул Диане пять тысяч рублей, сложенных вчетверо.

— На первое время, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто он боялся, что если скажет громче, то не сможет сдержать дрожь.

Диана знала, что это почти всё, что оставалось дома наличными. Она посмотрела на деньги, потом на отца.

— Оставьте, — сказала она, протягивая их обратно.

— Возьми, — ответил он, не принимая купюры.

— Вам нужнее, — сказала Диана, и голос её дрогнул.

— Диана, — произнёс он тем голосом, которым раньше останавливал её у дороги или заставлял надеть шапку. В нём была отцовская твёрдость, которую невозможно было переспорить.

Диана сжала деньги в ладони и убрала их в карман.

Потом объявили посадку. Отец коснулся её плеча, но не обнял. Может быть, боялся, что она почувствует, как у него дрожат руки.

Теперь он остался на платформе, а она ехала в Москву. Полтора часа. Раньше этот час ничего не значил. Поездка в торговый центр, в музей, на концерт. Можно было утром уехать, вечером вернуться и жаловаться матери на толпу в метро. Сегодня расстояние стало другим. Чем ближе Москва, тем меньше оставалось возможностей сказать, что она передумала.

Диана смотрела на отражение в окне. Мать заставила надеть лучшее пальто — тёмно-синее, приталенное, купленное три года назад. Теперь рукава казались коротковатыми. На ногах были чёрные ботильоны с невысоким каблуком. Диана предпочла бы кроссовки, но мать сказала, что в ресторан нельзя приезжать «как на картошку». Волосы она выпрямила утюжком. Под глазами нанесла консилер, хотя почти не спала. Отражение выглядело взрослее, чем она себя чувствовала.

Она отвернулась. Телефон завибрировал. Незнакомый номер.

— Да? — спросила Диана, и голос её прозвучал настороженно.

Женский голос в трубке — низкий, быстрый, без приветствия — спросил:

— Диана?

— Да, — ответила она.

— Ты где? — спросила женщина.

— В электричке, — сказала Диана.

— Это хорошо. Если бы сказала «дома», разговор был бы короче, — ответила женщина, и в голосе её послышалась едва заметная усмешка.

— Мы скоро приедем, — сказала Диана.

— Мы — это кто? — переспросила женщина.

Диана посмотрела на сумку, стоявшую у её ног.

— Я и соленья, — ответила она.

В трубке повисла короткая пауза.

— Уже боюсь твою мать, — сказала женщина, и голос её стал чуть мягче. — На Казанском выходи к началу платформы. Не в подземный переход. Я буду в сером пальто и с плохим настроением.

— А как я пойму, что это вы? — спросила Диана.

— Поймёшь, — ответила женщина, и связь оборвалась.

Диана ещё секунду держала телефон у уха, потом убрала его в карман. Пожилая женщина напротив посмотрела на неё и спросила:

— Родственница?

— Наверное, — ответила Диана и пожала плечами.

— Не знаешь? — удивилась женщина.

— Сегодня узнаю, — сказала Диана.

В Москву электричка вошла почти незаметно. Сначала за окном стало больше путей. Потом появились платформы, заборы, стеклянные здания, старые кирпичные стены, исписанные краской. Поезд замедлился, вагон наполнился шорохом курток и застёгивающихся сумок.

Когда двери открылись, внутрь ударил холодный воздух и вокзальный шум. Люди поднялись одновременно. Мужчина с рюкзаком проснулся и сразу встал, будто всё это время только притворялся. Женщина в пуховом берете подхватила два пакета. Диана потянула сумку за ручки. Та не сдвинулась.

— Зацепилась, — сказала женщина, обернувшись.

— Вижу, — ответила Диана и наклонилась. Ремень сумки обмотался вокруг ножки сиденья.

За спиной уже начинали раздражённо вздыхать. Кто-то спросил:

— Девушка, вы выходите?

— Нет, я решила здесь жить, — ответила Диана, не поднимая головы.

Кто-то хмыкнул. Диана освободила ремень, дёрнула сумку на себя. Банки внутри звякнули так громко, что ближайшие пассажиры обернулись.

— Осторожнее, — сказала женщина в берете. — Приданое разобьёшь.

Диана вышла на платформу последней.

Казанский вокзал встретил её гулом, запахом кофе, мокрого камня и железнодорожных тормозов. Над головой повторялись объявления. Голоса сливались. Люди шли в обе стороны, обтекая Диану и её сумку, как вода обтекает плохо поставленный камень. Она остановилась возле колонны и посмотрела вперёд. Серых пальто было много. С плохим настроением — ещё больше.

Диана достала телефон, собираясь перезвонить, но в этот момент заметила женщину, которая шла прямо к ней. Невысокая. Лет сорока пяти, может быть, пятидесяти. Серое пальто сидело безупречно, хотя сама женщина двигалась быстро, почти резко. Тёмные волосы были уложены назад. На шее — тонкий шарф цвета красного вина. В одной руке она держала телефон, в другой — ключи от машины. Не улыбалась. Смотрела не в лицо Диане, а ниже. Сначала на пальто. Потом на ботильоны. Потом на сумку. И только после этого — в глаза.

Диана сразу поняла: это Седа.

— Ты одна? — спросила Седа, оглядывая её с ног до головы.

— Да, — ответила Диана и поправила лямку сумки на плече.

Седа кивнула на сумку: — А там?

— Моя мать считает, что Москва не производит еду, — сказала Диана, и в голосе её послышалась лёгкая усмешка.

— Умная женщина, — ответила Седа и протянула руку.

Диана решила, что для приветствия, и подала свою, но Седа посмотрела на неё и сказала:

— Сумку давай.

— Я сама, — возразила Диана.

— Я вижу, — ответила Седа. — Поэтому уже пять человек тебя обошло через соседнюю платформу.

Седа взялась за одну ручку, Диана — за другую, и вместе они подняли сумку. Внутри снова зазвенело стекло. Седа остановилась и спросила:

— Это деньги?

— Огурцы, — ответила Диана.

— Жаль, — сказала Седа, и они пошли к выходу.

Седа двигалась так, будто вокзал принадлежал ей, а все остальные временно мешали пройти. Не толкалась, не ругалась, но люди сами отступали. Диана старалась держать её темп. Каблуки скользили по мокрым плитам. Рука быстро устала от тяжести.

У входа Седа резко свернула к парковке.

— Ты часто на каблуках ходишь? — спросила Седа, бросив взгляд на ноги Дианы.

— Иногда, — ответила Диана.