Консуматорша: разведи или умри

Юрий Верхолин

Консуматорша: разведи или умри

Пролог

Станок умер не сразу. Сначала он начал подвывать на высоких оборотах — тонко, почти жалобно, будто внутри корпуса застряла живая мышь и пыталась выбраться, царапая металл изнутри. Потом дрогнул рабочий стол. Доска под руками Виктора Павловича дёрнулась, фреза соскочила с линии и вырвала из дубовой филёнки кривой светлый шрам, похожий на удар молнии. Он успел отдёрнуть руки — острая стружка хлестнула по щеке, оставляя горячую полосу. Виктор Павлович зажмурился, ощутил под глазом жгучую царапину и только потом услышал металлический хруст — короткий, тяжёлый, окончательный. Так ломается хребет, когда уже нечем дышать.

Станок замолчал. В мастерской сразу стало непривычно тихо — та особенная, ватная тишина, которая наступает после грохота, когда уши ещё звенят, а тело помнит вибрацию. Осталась вода, капающая из старого крана в железную раковину, шорох вытяжки и скрип ветки по жестяному отливу. За мутным окном поздняя осень размазывала Павловский Посад серой водой, превращая город в акварельный набросок, который кто-то забыл досушить. По стеклу ползли капли, собираясь в мутные дорожки, в углу у двери темнела куча мокрых опилок, занесённых с ботинок — они пахли прелью и уходящим теплом.

Виктор Павлович не двигался. Перед ним лежала испорченная дверца будущего кухонного гарнитура — та самая, которую он вырезал вчера до полуночи, подгоняя каждый миллиметр, словно от этого зависела его жизнь. Итальянская морилка уже легла первым слоем, дуб покупали в долг у знакомого поставщика, который согласился подождать до Нового года. Ручки заказчики выбрали такие тяжёлые и бронзовые, будто собирались открывать не шкафы, а двери в Кремль. До сдачи оставалось четыре дня.

Он нажал зелёную кнопку — привычное движение, которое повторял тысячи раз. Ничего. Нажал ещё раз, сильнее, словно кнопка могла обидеться на недостаточную настойчивость или решить, что её недостаточно любят. Из корпуса пахнуло горелой изоляцией — резко, сладко-тошнотворно, и этот запах быстро смешался с древесной пылью, лаком и вчерашним табаком, который Коля курил в форточку, прячась от жены. Виктор Павлович выдернул вилку из розетки. Кабель оказался тёплым, почти горячим — будто внутри станка всё ещё текла жизнь, уходящая через проводку.

— Только не сейчас, — сказал он.

Слова прозвучали глупо, как молитва пустому небу. Будто станок мог выбрать другое время, согласиться, услышать и посочувствовать.

Из маленького помещения за перегородкой выглянул его напарник Коля. На нём была ватная жилетка поверх растянутого свитера, а в руке — пластиковая кружка с надписью «Лучший папа». Детей у Коли не было, кружку он нашёл на складе прежних хозяев мастерской, и с тех пор пил из неё чай — чёрный, крепкий, с тремя ложками сахара, который поднимал давление и помогал дотянуть до обеда.

— Чего встал? — спросил Коля, сонно щурясь. Он выглядывал из-за перегородки, и его лицо казалось бледным в жёлтом свете единственной лампочки.

Виктор Павлович молча кивнул на станок. Слова застряли в горле, прилипшие к нёбу, как стружка.

Коля поставил кружку на подоконник, подошёл, несколько раз щёлкнул выключателем. Потом открыл боковую крышку. Изнутри посыпалась чёрная крошка — мелкая, маслянистая, будто внутри у станка что-то сгорело дотла, оставив только этот пепел.

— А-а, — протянул он.

Это «а-а» вместило всё: ремонт, деньги, сроки, сорванные заказы и понимание, что денег на ремонт нет. Коля присел на корточки, сунул голову глубже в корпус, пошарил рукой. Его ватник натянулся на спине, показалась полоса белой майки, истёртой до дыр на плечах.

— Может, ремень, — предположил Коля, не вылезая из станка. Голос его прозвучал глухо, с металлическим эхом.

— Там не ремень, — отозвался Виктор Павлович, даже не повернув головы.

— А что? — спросил Коля из глубины металлического корпуса.

— Не знаю, — ответил Виктор Павлович. В голосе звучала усталая безнадёжность — тяжесть человека, который устал даже надеяться.

— Тогда, может, ремень, — повторил Коля, будто надеялся, что настойчивость заставит железо передумать, что если сказать достаточно раз, то станок оживёт и включится сам.

Виктор Павлович посмотрел на испорченную филёнку. Светлая борозда пересекала дерево по диагонали, оставляя за собой неровный, рваный след. Такую не зашлифовать — слишком глубокая. Придётся делать заново, а дуб, который покупали под этот заказ, был последним. Остатков не хватило бы даже на маленькую полку.

Телефон на верстаке задрожал, разгоняя по столу мелкие шурупы. На экране высветилось: Олег кухня. Виктор Павлович не ответил. Телефон затих, но через несколько секунд снова задрожал — настойчивее, требовательнее, будто заказчик чувствовал, что его игнорируют, и от этого злился ещё сильнее.

— Возьми, — сказал Коля, не вылезая из станка.

— Сам знаю, — буркнул Виктор Павлович.

— Тогда чего не берёшь? — спросил Коля с лёгким раздражением.

Виктор Павлович провёл ладонью по лицу и задел царапину. Защипало. На пальцах осталась тонкая красная полоска — смешанная с древесной пылью и машинным маслом. Он принял вызов. Экран телефона коротко вибрировал от нажатия пальца.

— Да, Олег Сергеевич, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как натянутая струна.

Голос заказчика ворвался без приветствия, без паузы — сразу на высокой ноте:

— Виктор, вы мне скажите прямо: кухня будет в субботу или нет?

Виктор Павлович посмотрел на мёртвый станок. Глаза зацепились за чёрную крошку под открытой крышкой, за выдернутую вилку, за тень Коли, который всё ещё шарил внутри механизма.

— Работа идёт, — ответил он, чувствуя, как слова вязнут в горле, как песок.

— Я не спрашивал, идёт ли работа. Я спрашиваю: кухня будет? — Голос в трубке стал жёстче, нетерпеливее.

Коля наконец вытащил голову из корпуса и замер, прислушиваясь. На его щеке остался чёрный мазок смазки, и он не вытер его — просто стоял, глядя на Виктора Павловича.

— Будет, — сказал Виктор Павлович.

Слово вырвалось слишком быстро, слишком уверенно для человека, который сам в это не верил. Оно повисло в воздухе, как фальшивая нота в тишине.

— Точно? — переспросил заказчик.

— Точно, — ответил Виктор Павлович, чувствуя, как под ногтями набивается древесная пыль.

— Потому что жена уже вызвала сборщиков. И техника приедет. И если вы опять перенесёте...

— Не перенесём, — перебил Виктор Павлович, хотя в голосе его не было ни капли уверенности.

— Вы мне это на прошлой неделе говорили, — напомнил заказчик.

— В субботу всё будет, — ответил Виктор Павлович и сжал край верстака так, что побелели костяшки. Старый металл холодно впился в ладонь.

— Я на вас надеюсь, Виктор, — сказал заказчик устало, но с угрозой. — Очень надеюсь.

Он отключился прежде, чем заказчик успел продолжить. Положил телефон на верстак. На тёмном экране отражался его собственный глаз — уставший, красный.

Коля посмотрел на него.

— В субботу? — спросил он, и в голосе его прозвучала горькая усмешка.

— Не начинай, — устало ответил Виктор Павлович.

— Я не начинаю. Я уточняю, когда мы научились воскрешать покойников. — Коля вытер руки о штаны, оставив на ткани чёрные полосы — единственное свидетельство того, что он действительно пытался что-то сделать.

Телефон снова задрожал. Теперь звонила женщина, которой они обещали встроенный шкаф в прихожую. Виктор Павлович сбросил вызов. Почти сразу появилось сообщение:

«Если до вечера не подтвердите доставку, требую вернуть аванс полностью».

Он прочёл дважды. Сумма аванса всплыла в памяти сама — восемьдесят тысяч. Деньги давно ушли на дерево, аренду и оплату старого долга. Эти цифры стояли перед глазами каждый раз, когда он просыпался ночью.

Коля закрыл крышку станка. Металл глухо стукнул, разгоняя тишину.

— Надо мастера звать, — сказал он, не глядя на Виктора Павловича.

— Звони Сергею, — ответил тот, и голос его прозвучал глухо, безжизненно.

— Я ему звонил в прошлый раз. Он сказал: этот двигатель проще похоронить. — Коля усмехнулся, но усмешка вышла кривой, безрадостной, словно он пробовал на вкус чужую горечь.

— Пусть приедет и лично выразит соболезнования, — бросил Виктор Павлович, и в голосе его мелькнула горькая ирония.

Коля хмыкнул, но сразу перестал, будто понял, что шутки здесь неуместны, как смех на похоронах.

— Виктор... — начал он и замолчал. В этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.

— Что? — отозвался Виктор Павлович, не поднимая головы.

— За аренду хозяйка утром писала, — тихо сказал Коля, словно боялся, что слова могут разбиться.

— Я видел, — ответил Виктор Павлович, и голос его стал ещё тяжелее.

— И Пашка трубку не берёт, — добавил Коля, и в голосе его послышалась тревога.

При имени партнёра внутри у Виктора Павловича что-то сжалось. Не больно — плотным, холодным узлом под рёбрами, который появлялся всякий раз, когда он думал о Павле. Он набрал номер. Длинные гудки уходили в пустоту, терялись в безмолвном пространстве. На шестом гудке вызов оборвался. Виктор Павлович позвонил снова.

— Абонент временно недоступен, — сказала спокойная женщина, и голос её был таким же ровным, как приговор.

Он открыл переписку. Последнее сообщение Павла было двухдневной давности: «Разрулю поставку, вечером наберу». Под ним стояли две серые галочки, подтверждающие, что сообщение доставлено, но не прочитано.

— Может, уехал куда, — предположил Коля, пожимая плечами. Неуверенность выдавала, что он и сам не верил в эту версию.

— Куда? — спросил Виктор Павлович, и вопрос прозвучал резче, чем он хотел.

— Не знаю, — ответил Коля, разводя руками. — Поэтому и говорю — куда.

Виктор Павлович набрал ещё раз. Тот же голос сообщил, что абонент недоступен. Он перевёл взгляд на стоявший у стены металлический шкафчик. В нижнем ящике хранилась папка с договорами, квитанциями и распиской Григорию Гургиняну. Расписка лежала там как больной зуб: пока не трогаешь — можно жить, но язык всё равно постоянно находит, и каждый раз больно.

Виктор Павлович снял рабочий фартук. Ткань зацепилась за ручку верстака, он дёрнул сильнее, и на пол упала банка с мелкими гвоздями. Они рассыпались по бетону с сухим звоном, как мелкие кости, и раскатились в разные стороны. Коля присел и начал собирать их.

— Ты куда? — спросил Коля, не оборачиваясь, пальцы его замерли над россыпью гвоздей.

— К Грише, — ответил Виктор Павлович и потянулся за курткой, висевшей на гвозде у двери.

— Сегодня? — переспросил Коля, поднимая голову. В голосе его послышалось беспокойство.

— А когда? После субботы? — Виктор Павлович усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только горечь и безысходность.

— Может, сначала Пашку найдём? — предложил Коля тише, словно и сам не верил, что это возможно.

— Найди, — сказал Виктор Павлович, надел куртку. Молния заела на середине. Он рванул её вверх, прищемил кожу на шее и выругался.

— Сергею позвони, — бросил он, направляясь к двери. — И станок больше не включай.

— Постараюсь удержаться, — пообещал Коля и посмотрел на выдернутую вилку, будто прощаясь с железом навсегда.

На улице моросил мелкий холодный дождь — не падал, а висел в воздухе, оседая на ресницах, на воротнике, на волосах, делая их влажными и тяжёлыми. Виктор Павлович пошёл через двор мастерской, обходя лужи между гаражами. Под ногами чавкала смесь глины и опилок — липкая, холодная, вязкая, как грязь, в которой тонут все попытки выбраться. За забором грохотала электричка, и от этого звука на секунду показалось, что работает станок. Он обернулся. Окно мастерской светилось тусклым жёлтым квадратом, и за стеклом двигалась тень Коли — он всё ещё собирал гвозди. Может быть, он делал это, чтобы не смотреть на пустой станок, который больше никогда не включится.

Виктор Павлович сунул руки глубже в карманы и пошёл быстрее, стараясь не думать о том, что его ждёт, и о том, что он скажет Грише.

Гриша Гургинян держал небольшое кафе недалеко от вокзала. В помещении всегда пахло крепким чаем, жареным мясом и сладким тестом — даже утром, когда кухня ещё не начинала работать, этот запах витал в воздухе, как обещание тепла и сытости. Над стойкой висел телевизор без звука. На экране двое мужчин в дорогих костюмах спорили о чём-то государственном, но выглядело это так, будто один обвинял другого в краже табуретки, и от этой нелепости хотелось улыбнуться.

За дальним столиком сидел сам Гриша. Он был в светлой рубашке с закатанными рукавами — аккуратно, по-хозяйски, — и аккуратно резал пахлаву тонким ножом. Не ел — выравнивал края на тарелке, подрезая лишнее, словно каждый кусочек должен был лежать идеально. Рядом лежали телефон, блокнот и связка ключей — его привычные спутники, с которыми он не расставался.

Увидев Виктора Павловича, Гриша поднял глаза.

— Виктор. Садись.

В голосе его не было ни удивления, ни раздражения — будто он ждал этого визита, будто знал, что Виктор Павлович придёт именно сегодня, в этот час.

Виктор Павлович снял мокрую куртку, повесил её на спинку стула и сел напротив. Сразу почувствовал, как промокшая рубашка холодит между лопаток, и холод этот пробрался до костей. Гриша налил чай в маленький стеклянный стакан, пододвинул его к гостю.

— С лимоном? — спросил он, уже протягивая руку к тарелке с нарезанным цитрусом.

— Не надо, — ответил Виктор Павлович, качая головой.

Гриша всё равно положил ломтик в стакан.

— Ты всегда говоришь «не надо», а потом пьёшь, — сказал он с лёгкой усмешкой и подвинул тарелку с пахлавой. — Бери.

— Я не голодный, — возразил Виктор Павлович, отодвигаясь от стола.

— Пахлава не спрашивает, — ответил Гриша, и в голосе его прозвучала мягкая настойчивость.

Виктор Павлович взял кусок, чтобы не спорить. Сироп лип к пальцам — густой, сладкий, и этот вкус казался чуждым в его сухом рту. Есть не хотелось, но он откусил, и сладость забила рот, сделав слова ещё более тяжёлыми. Гриша ждал. Не спрашивал, зачем пришёл. Не торопил. Протирал салфеткой нож, разглаживал бумагу на столе — и от этого спокойного, почти медитативного молчания Виктору Павловичу становилось хуже, чем от любых вопросов.

— Станок сломался, — сказал он наконец.

Гриша кивнул, словно речь шла о погоде. Кивок был коротким, почти незаметным.

— Совсем, — повторил Виктор Павлович, и голос его дрогнул.

— Совсем — это когда мастер сказал или когда ты решил? — уточнил Гриша, не поднимая глаз от пахлавы.

— Двигатель сгорел, — ответил Виктор Павлович, и каждое слово давалось ему с трудом. — Ремонт тысяч сто пятьдесят. Может, больше.

— У тебя заказ есть, — сказал Гриша, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

— Три, — ответил Виктор Павлович.

— Значит, хорошо, — кивнул Гриша почти одобрительно, будто считал случившееся не катастрофой, а возможностью.

Виктор Павлович посмотрел на него с недоумением.

— Что хорошо? — спросил он, нахмурившись.

— Что не один заказ сорвёшь. Три, — пояснил Гриша, отпивая чай. — Человек должен расти.

У Гриши даже уголок рта не дрогнул. Он снова отпил чай, поставил стакан на блюдце и посмотрел на Виктора Павловича с тем же спокойным, изучающим взглядом — так рассматривают карту перед началом партии.

Виктор Павлович вытер липкие пальцы о салфетку, чувствуя, как под ложечкой нарастает тягучий холод. Он понял, что Гриша не собирается предлагать помощь, не собирается спрашивать о деталях. Он просто ждёт, когда Виктор Павлович сам скажет то, зачем пришёл.

— Мне нужна отсрочка, — сказал он, и голос его прозвучал глуше, чем хотелось бы.

— У тебя уже была, — напомнил Гриша.

— Я знаю, — ответил Виктор Павлович, опуская глаза.

— Потом ещё одна, — продолжил Гриша.

— Знаю, — повторил Виктор Павлович, и в голосе его послышалась усталость.

— Хорошо, что память работает, — сказал Гриша, и в голосе его мелькнула тень иронии. — Хоть что-то в мастерской не сломалось.

Он говорил без нажима. Голос оставался тихим, почти домашним. За стойкой звякнули чашки. Девушка-официантка поставила в витрину поднос с пирожными и поправила ценники — движение было машинальным, будто она делала это сотни раз.

Виктор Павлович почувствовал запах своей куртки — сырой ткани, древесной пыли и машинного масла. Здесь, среди чистых столов и сладостей, этот запах казался особенно бедным.

— Паша пропал, — глухо сказал он, словно произносил приговор самому себе.

Гриша слегка приподнял брови, и в его взгляде мелькнуло любопытство.

— Совсем? — спросил он, откладывая нож.

— Трубку не берёт, — ответил Виктор Павлович, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом.

— Деньги у него были? — спросил Гриша, и голос его стал спокойнее, деловитее.

Виктор Павлович промолчал, опустив глаза на стол, где между ними лежала стылая пахлава.

— Сколько? — настаивал Гриша.

— Сто двадцать, — выдавил из себя Виктор Павлович.

— Твои? — уточнил Гриша.

— Общие.

— Значит, твои, — заключил Гриша без злорадства, только констатируя факт.

Гриша взял из блокнота ручку. Колпачок снял медленно, двумя пальцами, будто это был важный ритуал. Посмотрел на Виктора Павловича поверх очков.

— Квартиру продавать не хочешь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Нет, — коротко ответил Виктор Павлович.

— Машину уже продал, — продолжил Гриша.

— Да.

— Оборудование, кроме покойника, кому нужно? — спросил Гриша, и в голосе его послышалась лёгкая насмешка.

— Есть ещё инструмент, — ответил Виктор Павлович, и в голосе его мелькнула слабая надежда.

— Инструмент тебе нужен работать, — сказал Гриша, откладывая ручку и глядя на собеседника в упор. — Я не дурак, Виктор. Без инструмента ты мне точно ничего не отдашь.

Он сделал запись в блокноте. Виктор Павлович не видел цифр, только движение ручки, но от лёгкого шороха бумаги у него свело желудок.

— Дай месяц, — сказал он.

Гриша перестал писать. В кафе хлопнула дверь — с улицы ворвался холодный воздух, качнул салфетки на столе, и Виктор Павлович поёжился, хотя в помещении было тепло.

— Месяц ты просил месяц назад, — сказал Гриша, откладывая ручку.

— Тогда станок работал, — ответил Виктор Павлович, и голос его прозвучал глухо, почти оправдательно.

— Тогда у тебя тоже денег не было, — спокойно возразил Гриша. Без упрёка, одной констатацией, с которой невозможно спорить, он сделал положение Виктора Павловича ещё тяжелее.

— Я отдам, — сказал Виктор Павлович, и слова вырвались сами собой, как заученная молитва, в которую он уже не верил.

— Я верю, — ответил Гриша.

Эти два слова прозвучали хуже отказа. Гриша положил ручку рядом с блокнотом, разгладил страницу ладонью — так разглаживают смятую бумагу, пытаясь вернуть ей форму.

— Я тебе верю уже семь месяцев, — продолжил он, глядя на Виктора Павловича в упор. — Хороший человек — это приятно. Платёжеспособный — полезнее.

Виктор Павлович опустил глаза. На столе осталась крошка пахлавы, и он прижал её пальцем — она распалась на липкие крупинки, оставляя на коже сладкий след.

— Две недели, — сказал Гриша, и голос его прозвучал окончательно, без возможности торга.

— Это ничего не меняет, — ответил Виктор Павлович, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота.

— Тогда зачем просишь срок? — спросил Гриша, и в голосе его послышалось искреннее недоумение.

— За две недели я не сделаю три заказа без станка, — признался Виктор Павлович, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Купи другой, — посоветовал Гриша, и голос его стал чуть мягче, будто он давал дружеский совет.

Виктор Павлович резко выдохнул, чувствуя, как в груди поднимается отчаяние, тёплое и липкое, как сироп пахлавы.

— На что? — спросил он, и голос его сорвался на хрип.

Гриша развёл руками, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что Виктору Павловичу захотелось встать и уйти, не дослушав.

— Вот и я спрашиваю: на что ты отдашь долг? — В голосе Гриши не было угрозы — только усталая, почти отеческая забота, от которой становилось ещё горше.

Гриша не повысил тон, не наклонился через стол — просто смотрел, и этого было достаточно. Виктор Павлович ощутил, как под рубашкой выступил пот, хотя в кафе было прохладно. Он хотел сказать про заказчиков, про Павла, про двигатель, про то, что всё навалилось в один день — но слова уже звучали бы оправданиями, а оправдания Гриша, похоже, не считал валютой.

— Три недели, — сказал Виктор Павлович.

Гриша посмотрел на часы.

— Две недели. Дружба дружбой, но срок есть срок.

Он подвинул к Виктору Павловичу чай, и тот, не говоря ни слова, взял стакан. Стекло обожгло пальцы, но он не отдёрнул руку — будто хотел, чтобы боль хоть немного отвлекла от того, что происходило внутри. Горячий чай обжёг язык, но он не заметил.

Гриша вздохнул и посмотрел на тарелку с пахлавой, будто долг находился между сладкими ромбами и тоже требовал аккуратно подрезать края.

— Долг как шашлык: если долго держать над огнём, он не становится мягче. Он становится дороже.

Виктор Павлович невольно усмехнулся — коротко, сухо, и смех сразу застрял в горле.

— Ты это всем говоришь? — спросил он.

— Нет. Кто деньги отдаёт вовремя — тот моих шуток не слышит, — ответил Гриша, откидываясь на спинку стула. — Через две недели приносишь хотя бы половину. Тогда говорим дальше. Не приносишь — тоже говорим, но разговор будет короче.

— Что значит «короче»? — нахмурился Виктор Павлович.

Гриша посмотрел на него почти с обидой, будто вопрос был лишним.

— Виктор, зачем ты заставляешь меня портить чай объяснениями? Я же не прошу невозможного.

Виктор Павлович поставил стакан — тот звякнул о блюдце, рука дрогнула, и чай выплеснулся на стол. Гриша тут же промокнул лужицу салфеткой, и движение его было быстрым, почти незаметным.

— Осторожно. Горячий.

Эта забота окончательно добила. Виктор Павлович встал, надел влажную куртку — рукава липли к запястьям, и это ощущение было таким же липким, как чувство вины, которое душило его.

— Две недели, — напомнил Гриша.

— Я понял, — ответил Виктор Павлович.

— И Пашу найди.

— Найду.

— Только сначала проверь, хочет ли он, чтобы его нашли.

Виктор Павлович замер, но Гриша уже взял нож и снова начал выравнивать пахлаву на тарелке, будто разговор был окончен.

На улице дождь усилился. Вода стекала с навеса тонкой непрерывной струёй, и эта струя напоминала слёзы, которые никто не видел. Виктор Павлович стоял у входа, не застёгивая куртку, и смотрел на вокзальную площадь. Люди торопились к электричке, прятали лица в шарфы, перепрыгивали через лужи — у каждого было место, куда нужно успеть, и только у него не было места.

Телефон завибрировал в кармане. Он достал его. Сначала пришло новое сообщение от заказчика: «Жду подтверждение до 18:00. Потом пишу претензию». Следом — от Коли: «Сергей посмотрел фото. Говорит двигатель труп. Новый минимум 180».

Виктор Павлович перечитал цифру. 180 тысяч. Он посмотрел на площадь, на людей, на мокрую брусчатку, и почувствовал, как реальность сжимается вокруг него, становясь тесной и душной. Потом открыл список контактов и снова нажал на имя Павла. Абонент был недоступен. На экране отражалось его лицо — серое, мокрое, с тонкой царапиной под глазом, которая уже начала заживать.

До электрички оставалось три минуты. Над площадью объявили отправление; женский голос звучал так же равнодушно, как тот, что сообщал о недоступности абонента. Виктор Павлович убрал телефон и пошёл обратно к мастерской.

Две недели. Он повторял эти слова в такт шагам, будто срок можно было растянуть, если произносить медленно. За это время нужно было найти сто восемьдесят тысяч на двигатель, вернуть авансы, заплатить аренду и отдать Грише хотя бы половину долга. Цифры складывались в голове, и общая сумма продолжала расти.

В кармане снова зазвонил телефон. На этот раз звонила жена. Виктор Павлович посмотрел на экран, вытер мокрую ладонь о брюки и ответил:

— Да. Всё нормально.

Слова вылетели привычно, без подготовки. Он перешёл дорогу на красный свет, не заметив, как водитель маршрутки ударил по клаксону. Резкий звук прошёл сквозь него, не задержавшись.

— Просто станок барахлит, — сказал Виктор Павлович. — Сегодня задержусь.

Он отключился и ещё несколько секунд держал телефон у уха, слушая гудки, которые уже не означали ничего. Потом опустил руку и пошёл дальше — к мастерской, где лежали три незаконченных заказа и окончательно сломанный станок.

Через месяц станок всё ещё стоял в углу мастерской с открытым боком. С него сняли двигатель, ремни, защитный кожух и часть проводки — он выглядел не сломанным, а разделанным, будто его разобрали не ради ремонта, а чтобы никто больше не ждал, что он когда-нибудь заработает. На железном корпусе оседала мелкая древесная пыль, покрывая его тонким серым налётом, и от этого он казался старым, забытым, никому не нужным.