Консуматорша: разведи или умри

Виктор Павлович продал торцовочную пилу, компрессор и набор немецких фрез, которые покупал по одной почти десять лет, собирая по крупицам, как коллекцию. Деньги ушли за три дня — растворились, как дым, и даже запаха не оставили. Одному заказчику вернули половину аванса. Второму привезли недоделанные шкафы и договорились, что он сам найдёт сборщика. Третий написал претензию и перестал отвечать на звонки, оставив только сообщения с суммами и ссылками на статьи закона — сухие, юридические, как приговор.

Павел так и не появился. Сначала Виктор Павлович звонил ему каждый день. Потом через день. Потом перестал, потому что каждый гудок отнимал силы, а женский голос, сообщавший о недоступности абонента, уже звучал почти насмешливо. Он хотел верить, что Павел просто не может ответить, что у него уважительная причина. Но в глубине души он знал правду: Павел ушёл, и ушёл навсегда.

Утром хозяйка помещения приклеила на дверь мастерской лист бумаги: «ОСВОБОДИТЬ ДО КОНЦА НЕДЕЛИ». Скотч плохо держался на холодном металле, и нижний край объявления отклеился, шевелясь от сквозняка, как флаг на ветру.

Коля прочёл, снял свою ватную жилетку с гвоздя и долго вытряхивал из карманов шурупы, биты и обломки карандашей — всё, что накопилось за годы работы, всё, что теперь не имело значения.

— Кружку заберёшь? — спросил Виктор Павлович, кивнув на подоконник, где стоял «Лучший папа».

Коля посмотрел на неё, потом на дверь мастерской.

— Оставлю. Может, новый арендатор папой окажется.

Он попытался улыбнуться, но губы только безрадостно дёрнулись — так улыбаются люди, которые уже перестали надеяться.

Виктор Павлович достал из ящика папку с документами. Расписка Григорию Гургиняну лежала сверху — на сгибе бумага потемнела от пальцев, истёртая до дыр на складках. Срок вышел две недели назад. Гриша не звонил. От этого становилось хуже. Заказчики звонили, хозяйка писала, банк присылал уведомления — только Гриша молчал, будто долг перестал его интересовать. Виктор Павлович понимал: не перестал. Просто теперь напоминание не требовалось.

Он сложил расписку вчетверо, убрал во внутренний карман куртки и пошёл к вокзалу.

Декабрь в Павловском Посаде выдался бесснежным. На обочинах лежали серые комья старого льда, смешанные с песком и мусором. Машины тащили за собой грязную воду, разбрызгивая её на прохожих. У продуктового магазина женщина в белом пуховике ругалась с водителем доставки, который поставил коробки прямо в лужу — её голос был резким, высоким, и от него хотелось закрыть уши. Возле остановки двое школьников пинали пластиковую бутылку, будто другого мяча в городе не осталось, и этот звук был единственным весёлым на всей улице.

Виктор Павлович шёл медленно, ощущая в кармане расписку. Бумага почти ничего не весила, но с каждым шагом казалась гирей, привязанной к ноге.

У кафе Гриши висела новая гирлянда. Красные и жёлтые лампочки мигали над входом, хотя до вечера оставалось несколько часов, и это мерцание казалось насмешкой над серым днём. На стекле белой краской нарисовали ёлочные ветки, шары и снежинки — одна снежинка расплылась и походила на жирного паука, застывшего в стекле.

Внутри было тепло, и запах жареного мяса сразу облепил одежду, смешиваясь с запахом мокрой куртки. Из кухни доносился стук ножей, шипение масла и армянская музыка — тихая, с протяжным мужским голосом, который пел о чём-то вечном и печальном. За двумя столиками обедали таксисты — один ел суп, не снимая Bluetooth-гарнитуру, второй листал телефон и подбирал лавашом соус, и этот жест был таким привычным, что казался ритуалом.

Гриша стоял за стойкой и спорил с поставщиком по телефону.

— Я тебе говорю: зелень мокрая. Не свежая — мокрая. Это разные достоинства. Рыба тоже мокрая, но в салат я её не кладу.

Он увидел Виктора Павловича и поднял указательный палец — подожди.

— Нет, Артур, не надо мне рассказывать про погоду. Погода у всех одна, а укроп плохой только у тебя.

Гриша отключился, посмотрел на экран и положил телефон рядом с кассой.

— Привезли петрушку, как будто её из озера спасали.

Виктор Павлович не улыбнулся. Гриша внимательно, почти профессионально, как врач пациента, изучил его лицо, потом кивнул в сторону дальнего столика.

— Садись.

На этот раз пахлавы не было. Официантка принесла чайник, два стакана и тарелку с нарезанным лимоном — та же девушка, которую Виктор Павлович видел месяц назад. Теперь она носила красный ободок с маленькими оленьими рожками, и один рог погнулся, смотря в сторону, как уставший олень, потерявший дорогу.

— Покушать будете? — спросила она, поправляя поднос, и взгляд её скользнул по пустому столу.

— Нет, — ответил Виктор Павлович, отворачиваясь к окну, но Гриша перебил:

— Принеси ему суп, — твёрдо сказал он, не глядя на девушку и не оставляя места для возражений.

— Я не хочу, — возразил Виктор Павлович, и в голосе его послышалась усталая раздражённость.

— Поэтому и принеси, — отрезал Гриша, и официантка, коротко кивнув, вышла.

Гриша взял чайник и налил чай — себе тёмный, почти до краёв, Виктору Павловичу наполовину, потом добавил кипятка. Пар поднялся над стаканами, и Гриша, придерживая рукой край стола, сказал:

— Давление у тебя, — сказал Гриша почти с отеческой заботой.

— Ты теперь врач? — спросил Виктор Павлович, и усмешка его вышла горькой, сухой, будто он пробовал на вкус чужую иронию.

— Нет. Но должник с инсультом ещё хуже, чем должник без денег, — ответил Гриша, и в голосе его мелькнула едва заметная усмешка.

Виктор Павлович достал из кармана расписку, развернул её и положил на стол, придавив пальцем край, будто боялся, что бумага улетит. Гриша даже не посмотрел на неё — он смотрел на Виктора Павловича, и этот взгляд был тяжелее любого груза.

— Я пришёл сказать... — начал Виктор Павлович, но Гриша перебил его, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди:

— Что денег нет.

Слова быстро и ровно легли между ними — как приговор. Виктор Павлович сжал пальцы под столом, чувствуя, как под ногтями набивается невидимая пыль.

— Пока нет.

— Мастерская? — спросил Гриша, и в голосе его появилась деловая, спокойная настойчивость.

— Закрывается, — ответил Виктор Павлович, и голос его дрогнул.

— Заказы? — продолжил Гриша и взял ручку, но не стал писать — просто держал её, перебирая пальцами.

— Один закончили, — сказал Виктор Павлович, и каждое слово давалось ему с трудом. — Почти без прибыли. По двум возвращаем авансы.

— Паша? — спросил Гриша, поднимая бровь.

— Нет, — ответил Виктор Павлович, и голос его стал глуше.

— Полиция? — спросил Гриша, откладывая ручку.

— Заявление приняли, — сказал Виктор Павлович и провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя эту усталость.

Гриша кивнул.

— Значит, Паша теперь официально пропал. До заявления был просто занятой человек.

Официантка принесла суп в тяжёлой белой тарелке. От бульона поднимался пар. Пахло кинзой, перцем и варёным мясом. Она поставила ложку, задела рогом висящую над столом лампу и тихо выругалась. Гриша посмотрел на её ободок.

— Лена, сними это, — спокойно сказал Гриша, но в тоне хозяина, который не терпит возражений.

Она повернулась к нему, поправляя рожки, и улыбнулась с вызовом.

— У нас Новый год, — ответила она, и в голосе её послышалось лёгкое, почти игривое упрямство.

Гриша взял салфетку, промокнул пальцы — медленно, аккуратно, будто давая ей время подумать, — и сказал, не повышая голоса:

— У нас кафе, а не лес. Люди суп едят, а над ними олень качается. Не для того я плачу за свет, чтобы лампы сбивали посуду.

Она сняла ободок и ушла, поправляя волосы, и в этом жесте было столько раздражения, что Виктор Павлович почувствовал себя лишним.

Виктор Павлович взял ложку. Рука была холодной, и металл обжёг пальцы теплом — он зачерпнул бульон, но ко рту не поднёс.

— Квартиру придётся продавать, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно он произносил это не для Гриши, а для себя, проверяя, как звучат эти слова в пустоте.

Гриша вздохнул — тяжело, протяжно, будто воздух выходил из него вместе с терпением.

— Не придётся, — ответил он со спокойной уверенностью, не допускавшей споров.

Виктор Павлович поднял глаза — медленно, будто боялся увидеть в них насмешку или жалость.

— Половина квартиры жены, — сказал он, и в голосе его послышалась горькая усмешка человека, который уже всё перебрал в голове и не нашёл выхода.

— Тем более, — отрезал Гриша, едва скрывая раздражение от необходимости объяснять очевидное.

— Других вариантов нет, — сказал Виктор Павлович и положил ложку на стол — не рядом с тарелкой, а поперёк, как ставят крест на чём-то окончательном.

Гриша выдержал паузу. Посмотрел на него — не на расписку, не на чай, не на окно, за которым мокла осень. Прямо в глаза.

— Есть, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого только тяжелее.

Виктор Павлович замер, не решаясь поверить.

— Каких? — спросил он, и голос его дрогнул, выдавая надежду, которую он сам в себе ненавидел.

— Нормальных, — ответил Гриша и взял салфетку, развернул её, потом снова сложил, будто давая Виктору Павловичу время собраться с мыслями.

— Нормальных для кого? — спросил Виктор Павлович и наклонился вперёд, опираясь локтями на стол.

— Для всех, — сказал Гриша с деловой решимостью человека, который уже всё просчитал. — Квартиру оставишь. Долг начнёшь закрывать. Семья на улице не окажется.

Гриша подвинул к себе сахарницу, снял крышку, посмотрел внутрь и закрыл обратно — движение было ненужным, оттягивающим. Виктор Павлович почувствовал, как под рёбрами снова собирается тот холодный узел, который появился месяц назад возле сломанного станка.

— Говори, — сказал Виктор Павлович, и голос его прозвучал сухо, почти резко, и он сам удивился тому, как это слово вырвалось наружу.

— У меня родственники в Москве держат ресторан, — начал Гриша, и он откинулся на спинку стула, будто собирался рассказывать что-то долгое и важное.

— И что? — спросил Виктор Павлович, и в голосе его послышалась настороженность.

— Хорошее место, — продолжил Гриша и взял со стола салфетку, развернул её, потом снова сложил, не отрывая взгляда от собеседника. — Не столовая. Люди с деньгами ходят.

— Мне официантом? — спросил Виктор Павлович, и в голосе его мелькнула горькая насмешка, будто он сам не верил в то, что говорил.

Гриша посмотрел на его руки — ногти с чёрной каймой, порез на большом пальце, въевшийся в кожу лак, — и покачал головой, чуть заметно, с лёгкой грустью.

— Тебя туда только мебелью можно поставить, — сказал он без пренебрежения, устало и почти сочувственно.

Виктор Павлович откинулся на спинку стула, и спинка жалобно скрипнула под его весом.

— Тогда зачем ты про ресторан? — спросил он, и голос его стал глубже, тяжелее, будто он уже начал что-то подозревать, но боялся произнести это вслух.

Гриша отпил чай, поставил стакан на блюдце и, не глядя на Виктора Павловича, сказал:

— Диана у тебя взрослая.

За соседним столиком звякнула ложка. Один из таксистов засмеялся в гарнитуру — громко, нарочито. На кухне кто-то уронил металлическую крышку — она ударилась об пол, закрутилась и долго дребезжала, пока не затихла. Виктор Павлович не сразу понял, что перестал дышать. Он смотрел на Гришу, и слова застревали в горле, не находя выхода.

— При чём здесь Диана? — спросил он, и голос его сорвался на хрип, будто он пытался выдавить из себя что-то, что уже давно сидело внутри.

— Ей девятнадцать, — буднично ответил Гриша, словно говорил о погоде.

— Я знаю, сколько ей лет, — сказал Виктор Павлович и сжал край стола так, что побелели костяшки.

— Красивая девочка, — продолжил Гриша и взял салфетку, промокнул губы, хотя они были сухими. — Умная. Не деревенская.

— Она в колледж собиралась, — сказал Виктор Павлович, и голос его стал глуше, будто он сам не верил в то, что говорил, а просто цеплялся за слова как за соломинку.

— Собиралась — это бесплатное занятие, — ответил Гриша с мягкой, почти отеческой назидательностью, от которой становилось ещё труднее дышать.

Гриша говорил без грубости, без давления — именно поэтому каждое слово приходилось слушать до конца, как приговор, который произносили медленно и внятно, чтобы осуждённый точно понял свою вину. Виктор Павлович наклонился к столу, опираясь локтями, и спросил, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Что за работа?

— В зале, — ответил Гриша.

— Какая именно? — уточнил Виктор Павлович, и он сжал пальцы в кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

— С гостями, — сказал Гриша и взял ложку, которая лежала рядом с тарелкой, и положил её поперёк блюдца, будто ставил точку.

— Официанткой? — спросил Виктор Павлович, и голос его дрогнул, выдавая надежду, которую он сам в себе ненавидел.

Гриша пожал плечами, и в этом движении было столько спокойной уверенности, что у Виктора Павловича пересохло в горле.

— Не совсем, — ответил он.

— А кем? — спросил Виктор Павлович, и голос его стал тише, будто он боялся услышать ответ.

— Общаться, — сказал Гриша и развёл руками, словно показывая масштаб. — Сидеть за столом. Создавать настроение. Люди приходят отдыхать, им нужно внимание. Заказы делают — она получает процент.

Виктор Павлович смотрел на него — долго, не мигая, будто надеялся увидеть в его глазах шутку или намёк, что это проверка. Но Гриша сидел неподвижно, и взгляд его был ясным и спокойным.

Гриша добавил, чуть наклонившись вперёд:

— Ничего незаконного.

— Это ты сейчас зачем сказал? — спросил Виктор Павлович, и голос его стал жёстче, острее, и он сам удивился тому, как резко это прозвучало, будто он наконец нашёл за что зацепиться.

— Чтобы ты не придумал незаконное, — ответил Гриша и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, будто разговор был окончен, а его роль — просто сообщить факты, не больше.

Суп остывал. На поверхности бульона собирались маленькие круги жира, и запах кинзы ударил в нос Виктору Павловичу так резко, почти до тошноты, что он на секунду зажмурился, пытаясь прогнать навязчивый аромат.

— Мужиков разводить на деньги? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, с металлической ноткой, которой он сам не узнавал.

— Какие слова, — сказал Гриша и покачал головой, будто сожалея о том, что разговор зашёл так далеко.

— А какие надо? — переспросил Виктор Павлович, и он подался вперёд, опираясь локтями о стол, и взгляд его стал тяжёлым, почти злым.

— Привлекать гостей, — ответил Гриша и развёл руками, показывая открытость и доброжелательность, которая не имела ничего общего с тем, что он говорил. — Поддерживать разговор. Помогать ресторану зарабатывать.

— Садиться к ним? — спросил Виктор Павлович, и голос его стал тише, но от этого только острее, будто он проверял каждое слово на прочность.

— Иногда, — признал Гриша, и он взял чайную ложку, покрутил её в пальцах, глядя на отражение в металле.

— Пить с ними? — продолжил Виктор Павлович и сжал край стола, чувствуя, как под пальцами скользит гладкая поверхность.

— Если захочет, — ответил Гриша, и голос его оставался ровным, будто он говорил о чём-то совсем обыденном.

— И дальше что? — спросил Виктор Павлович, и голос его дрогнул, потому что он уже знал ответ, но всё ещё надеялся, что ошибся.

Гриша медленно поставил стакан на блюдце, и звук получился сухим, отчётливым, как точка в конце долгого разговора.

— Дальше она идёт домой, — сказал он, и голос его стал спокойным, даже мягким. — Или в квартиру, которую дают девочкам. Там хозяйка строгая. Следит за ними.

— За ними? — переспросил Виктор Павлович, и он почувствовал, как под рёбрами снова затягивается тот холодный узел, который появился месяц назад возле сломанного станка.

— Там не одна Диана будет, — почти сочувственно ответил Гриша. От этой интонации Виктору Павловичу захотелось встать и уйти, не дослушав.

Виктор Павлович провёл ладонью по столу. Клеёнка была чуть липкой возле сахарницы. В голове возникла дочь в домашней футболке, с собранными на затылке волосами. Утром она стояла у плиты и переворачивала сырники лопаткой. Один развалился — она выругалась, заметила отца и засмеялась. Обычная кухня. Пар на стекле. Мать просит убрать кружку. Диана говорит, что уйдёт через пять минут. В Москву эта картина не помещалась. Ресторан не помещался. Мужчины за столами — тем более.

— Нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, будто он сам не верил в то, что говорил.

Гриша кивнул, и в этом коротком жесте не было ни удивления, ни раздражения — только спокойное принятие.

— Хорошо, — слишком легко ответил он, будто ждал отказа и уже приготовил следующий ход.

Виктор Павлович ждал продолжения — угроз, намёков, хотя бы тени давления, чтобы было за что зацепиться, чтобы можно было разозлиться и уйти. Но Гриша молчал. Он взял расписку, развернул её и разгладил на столе, проводя ладонью по бумаге, будто стирал с неё пыль.

— Тогда продавай квартиру, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который предлагает единственно возможное решение.

— Я найду другой способ, — ответил Виктор Павлович и сжал край стола, чувствуя, как под пальцами скользит гладкая поверхность клеёнки.

— Какой? — спросил Гриша и взял ручку, покрутил её в пальцах, глядя на Виктора Павловича с тем же спокойным, выжидающим выражением.

— Работу, — сказал Виктор Павлович, и в голосе его послышалась почти отчаянная уверенность, будто он сам пытался убедить себя в том, что говорил.

— Ты месяц находишь, — напомнил Гриша, и он отложил ручку, будто она больше не была нужна.

— Найду, — повторил Виктор Павлович, и голос его стал тише, но не слабее.

— Дворником? — спросил Гриша, и в голосе его мелькнула едва заметная усмешка.

— Хоть дворником, — ответил Виктор Павлович и сам удивился тому, как эти слова вырвались наружу.

— Сколько платят дворнику? — спросил Гриша и посмотрел на Виктора Павловича с тем же спокойным, изучающим взглядом.

Виктор Павлович промолчал. Гриша достал калькулятор из-под блокнота, нажал несколько кнопок, и тихий писк раздался в тишине кафе, где за соседним столиком кто-то громко засмеялся.

— Даже если ты будешь мести весь Павловский Посад лично, — сказал Гриша и отложил калькулятор, глядя на Виктора Павловича в упор, — долг быстрее не исчезнет.

— Я отдам, — сказал Виктор Павлович, и голос его стал глуше, будто он сам не верил в то, что говорил.

— Ты всё время говоришь в будущем, — ответил Гриша с мягкой, почти отеческой усталостью. — Очень удобное время. Там человек и богатый, и здоровый, и всё успел.

Виктор Павлович стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах.

— Ты специально меня унизить хочешь? — спросил он, и голос его прозвучал резко, почти грубо, и он сам удивился тому, как это вырвалось.

— Нет, — ответил Гриша и покачал головой, будто сожалея о том, что разговор зашёл так далеко. — Если бы хотел, позвал бы людей посмотреть.

Он кивнул на пустующие столики, за которыми уже никого не было, и улыбнулся краешком губ.

— Мы сидим тихо. Я предлагаю выход, — сказал он, и голос его стал мягче, почти доверительным.

— Моей дочерью, — сказал Виктор Павлович, и в голосе его послышалась та горечь, которую он не мог скрыть, потому что она была слишком глубокой, чтобы прятать её за словами.

— Работой твоей дочери, — поправил Гриша, и он сложил расписку пополам, потом ещё раз, точно по старым линиям, будто этот жест должен был подчеркнуть важность того, что он говорил.

— Ты сам понимаешь, что предлагаешь? — спросил Виктор Павлович, и голос его дрогнул, потому что он уже знал ответ, но всё ещё надеялся, что ошибся.

— Лучше тебя, — ответил Гриша без насмешки и злорадства — устало, почти сочувственно, отчего становилось ещё тяжелее.

— Я не говорю отдать её кому-то. Не говорю замуж выдать за старика. Не говорю украсть. Она будет работать. Получать деньги. Часть себе, часть в долг.

— Почему именно она?

— Потому что ты не можешь.

Виктор Павлович дёрнулся, будто получил удар. Гриша не отвёл взгляда.

— Это правда. Не хорошая, не плохая. Просто правда.

Он говорил тихо, и Виктору Павловичу хотелось, чтобы тот повысил голос — тогда можно было бы встать, ударить ладонью по столу, опрокинуть чай, уйти. Но Гриша оставлял разговор в рамках обычного обеда.

Виктор Павлович посмотрел в окно. По площади к вокзалу шла молодая девушка в короткой куртке. Она придерживала капюшон рукой, другой тащила чемодан. Ветер разворачивал её, колёса застревали в рыхлой грязи. Рядом мужчина курил под навесом и не помогал.

— Сколько она будет получать? — спросил Виктор Павлович.

Вопрос прозвучал раньше, чем он успел его остановить. Гриша не улыбнулся.

— Зависит от неё, — ответил он, и голос его был ровным, будто он говорил о погоде или о ценах на рынке.

— Сколько? — спросил Виктор Павлович и сам удивился тому, как резко это прозвучало, будто он торговался за товар, а не за будущее собственной дочери.

— Хорошие девочки зарабатывают прилично, — сказал Гриша и взял салфетку, промокнул губы, хотя они были сухими, и этот жест показался Виктору Павловичу почти издевательским.

— Это не сумма, — сказал Виктор Павлович, и голос его стал глуше, тяжелее, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— В первый месяц может сто, может двести, — ответил Гриша и отложил салфетку, глядя на Виктора Павловича в упор, не отводя взгляда. — Если научится — больше.

Виктор Павлович почувствовал жар в лице. Сто тысяч. Двести. Он сразу начал считать — не хотел, но цифры сами сложились: долг, проценты, аренда квартиры в Москве, дорога, еда. Если двести, то за несколько месяцев... Он оборвал мысль, как обрывают провод.

— Она не согласится, — сказал Виктор Павлович, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, будто он сам пытался убедить себя в этом, цепляясь за последнюю соломинку, которая уже начала тонуть вместе с ним.

— Значит, не поедет, — ответил Гриша и поднял чайник, налил себе ещё чаю, не глядя на Виктора Павловича, и пар поднялся над стаканом, застилая его лицо белой пеленой.

— А долг? — спросил Виктор Павлович и сам удивился тому, как этот вопрос прозвучал — не как вызов, а как признание поражения, как будто он уже знал ответ, но хотел услышать его ещё раз, чтобы убедиться.

— Останется, — ответил Гриша и отставил чайник в сторону, взял стакан и подул на горячий чай, будто это был самый важный жест в этом разговоре.

Гриша снова налил чай, на этот раз не себе, а Виктору Павловичу — в тот самый стакан, из которого он уже пил.

— Я никого не заставляю, — сказал он со спокойной уверенностью человека, которому и не нужно заставлять: обстоятельства уже всё сделали за него. — Ты придёшь домой и расскажешь. Честно.

Виктор Павлович усмехнулся — сухо, горько, и усмешка вышла кривой, как та самая борозда на испорченной филёнке.

— Честно? — переспросил он, и в голосе его послышалась горечь, смешанная с усталостью, которую он не мог больше скрывать.

— Насколько сможешь, — ответил Гриша и пододвинул стакан ближе к Виктору Павловичу, будто это было не чаем, а возможностью, которую тот ещё мог принять или отвергнуть.

Виктор Павлович посмотрел на стакан, потом на Гришу, и вопрос вырвался раньше, чем он успел его остановить:

— А ты своей дочери предложил бы? — спросил он, и голос его дрогнул, потому что он уже знал ответ, но всё ещё надеялся, что ошибся, что Гриша скажет что-то, что вернёт ему хотя бы часть веры в то, что он всё ещё был человеком.

Гриша замер. Впервые за весь разговор его лицо изменилось — не сильно, только нижняя челюсть напряглась, а пальцы перестали двигаться.

— Моя дочь живёт на мои деньги, — сказал он. — Потому что я свои долги плачу сам.

Слова ударили точно. Виктор Павлович опустил глаза. Гриша подождал, потом продолжил уже мягче:

— Не надо злиться на меня за арифметику. Это не арифметика. Всё в жизни арифметика, пока не хватает денег. Когда они есть — ты философ. Когда нет — считаешь каждую копейку, даже ту, которой ещё не заработал.

Он взял со стола салфетку, разорвал на две части и положил одну рядом с супом Виктора Павловича — жест был почти ритуальным, будто он делил не бумагу, а их общее будущее.

— У родственницы ресторан. Хозяйку зовут Седа. Она жёсткая, но своих не бросает. Диана будет жить с девочками, не одна. Если не понравится — вернётся.

— И долг? — спросил Виктор Павлович, и голос его дрогнул, потому что он уже знал ответ, но всё ещё надеялся, что ошибся.

— Каждый месяц часть её зарплаты будет идти в счёт долга. На руки она будет получать уменьшенную сумму. Всё прозрачно, — ответил Гриша и развёл руками, показывая открытость, которая не имела ничего общего с тем, что он предлагал.