Призвание варягов

Рядом сидела женщина лет тридцати, в богатом платье, с заплаканным лицом. Мать, очевидно. И стоял Гордята.

Он повернулся, услышав шаги, и колючие светлые глаза впились в Алексея:

— Ты лекарь?

— Да, господин, — Алексей поклонился, как того требовал этикет эпохи. — Лечец я, из Корсуни. Вацлав звал, сказал, дочь твоя хворает.

— Хворает, — глухо подтвердил Гордята. — Третий день. Лихорадка, кашель, не ест, не пьёт. Знахарка лечила — хуже стало. — В голосе прорывалась боль, которую он с трудом сдерживал. — Вылечи её. Сколько нужно серебра — скажи. Всё отдам, только вылечи.

Алексей подошёл к лавке, опустился на колени рядом с девочкой. Осторожно коснулся лба — горячий, почти обжигающий. Прощупал лимфоузлы на шее — увеличенные. Послушал дыхание — хриплое, с булькающими звуками в лёгких.

Пневмония. Воспаление лёгких, скорее всего бактериальное. Без антибиотиков смертность — около пятидесяти процентов. С антибиотиками — почти нулевая.

У него они были в аптечке. Из будущего, в виде раствора в глиняных флакончиках, спрятанные в сумке среди обычных настоек и снадобий. Использовать их — рискованно. Слишком эффективны, могут вызвать подозрения.

Но и не использовать — значит, дать ребёнку умереть. А это означало потерять доверие Гордяты, упустить возможность влияния.

Решение нужно было принимать быстро.

— Могу вылечить, — сказал он, поднимаясь. — Но нужно время. Три дня, может, больше. И лекарства мои — дорогие, редкие, привезённые из дальних земель.

— Сколько? — коротко спросил Гордята.

— Десять гривен серебра, — назвал Алексей сумму, которая была значительной, но не запредельной для богатого человека.

Гордята даже не поморщился:

— Будет. Половину сейчас, половину когда вылечишь.

— Согласен, — кивнул Алексей. — Но есть условие. Я остаюсь здесь, в твоём доме, пока девочка не выздоровеет. Рядом с ней. Днём и ночью. Лечение требует постоянного присмотра.

Гордята задумался, изучая Алексея взглядом, в котором читалась холодная оценка. Человек, привыкший взвешивать риски, просчитывать ходы.

— Хорошо, — согласился он наконец. — Останешься. Дам комнату, еду, всё, что нужно. Но если она умрёт... — голос стал тише, жёстче, — ...ты не выйдешь из этого дома живым.

— Понял, — Алексей держал взгляд. — Но она не умрёт. Обещаю.

Обещание, которое он не имел права давать. Но дал. Потому что нужно было завоевать доверие. Потому что это был шанс.

— Начинай, — Гордята сделал шаг назад, освобождая место. — Делай, что нужно.

Алексей достал из сумки современную аптечку, спрятанную в деревянном ящичке, неотличимом от тех, что делали местные мастера. Внутри — флаконы с антибиотиками, жаропонижающими, противовоспалительными. Всё замаскировано под обычные травяные настойки.

Взял антибиотик широкого спектра эффективный против большинства бактериальных инфекций. Отмерил детскую дозу в деревянную ложку, разбавил водой.

— Это лекарство из арабских земель, — объяснил он, обращаясь к матери. — Очень сильное. Убивает хворь в теле. Нужно давать три раза в день, каждый день, пока не закончится. Даже если девочке станет лучше — продолжать давать. Понятно?

Мать кивнула, вытирая слёзы:

— Понятно. Буду давать.

— Открой рот, солнышко, — ласково сказал Алексей девочке.

Она послушно открыла, и он влил лекарство. Девочка поморщилась — горькое — но проглотила.

— Хорошая девочка, — похвалил он. — Сейчас ещё дам питьё, чтобы жар сбить.

Жаропонижающее — парацетамол в сиропе. Тоже из современной аптечки. Девочка выпила, скривилась, но не выплюнула.

— Теперь она должна спать, — сказал Алексей, поднимаясь. — Сон — лучшее лекарство. К утру жар спадёт, станет легче. Но лечение нужно продолжать три дня минимум.

— Будет так, как ты сказал, — Гордята положил тяжёлую руку ему на плечо. — Спасибо, лекарь. Если вылечишь — буду должен. А я долги плачу.

Обещание, которое стоило многого. Алексей кивнул:

— Постараюсь.

Гордята вышел из комнаты, жестом приказав управляющему остаться. Тот подошёл к Алексею:

— Тебе выделят комнату напротив. Если что нужно — зови, я рядом. Ужин принесут позже.

— Спасибо.

Управляющий тоже вышел, оставив Алексея наедине с девочкой и её матерью. Женщина смотрела на него с благодарностью и надеждой:

— Ты правда можешь вылечить?

— Могу, — уверенно ответил он. — Видел такие хвори много раз. Знаю, как лечить. Главное — не прерывать лечение, давать лекарства вовремя.

— Буду давать, — пообещала она. — Только бы выздоровела. Она у меня одна. Двое других умерли малыми. Если и эта... — голос сломался.

Алексей молча сжал её руку — жест утешения, понимания. В этой эпохе детская смертность была чудовищной. Из пяти рождённых до взрослого возраста доживали один-два. Болезни, голод, несчастные случаи выкашивали детей безжалостно.

Но эту он спасёт. Потому что может. Потому что у него есть знания и средства из будущего.

И потому что, спасая её, он получит доступ к её отцу — человеку, который, возможно, был Архитектором, мозгом операции «Нового пути».

Работа и милосердие сплелись в неразличимый узел. И Алексей не мог сказать, что важнее.

Ночь в доме Гордяты была беспокойной. Алексей спал урывками в выделенной ему комнате — маленькой, но чистой, с настоящей ложем, а не соломой на полу. Роскошь по меркам эпохи.

Несколько раз за ночь он вставал, проверял девочку. Мать дремала рядом, не уходя ни на минуту. Он мерил температуру — прикладывая ладонь ко лбу, других способов не было. Слушал дыхание. Давал пить воду с мёдом.

К утру жар действительно спал. Девочка спала спокойнее, дыхание стало ровнее, кашель реже. Антибиотики работали.

Когда рассвело, в комнату вошёл Гордята. Выглядел он так, будто не спал всю ночь — лицо осунувшееся, глаза красные, но взгляд острый, изучающий.

— Какова она? — спросил он тихо, чтобы не разбудить дочь.

— Отлегло, — ответил Алексей. — Жар отступил, грудью дышит ровно, не хрипит. Еще две зари покоя да лечебного питья — и на ноги встанет, словно и не хворала.

Гордята подошёл к лавке, осторожно коснулся лба дочери. Убедился, что он действительно холоднее. На лице мелькнуло облегчение — короткое, быстро скрытое, но Алексей успел заметить.

Человек. Не монстр, не бездушный агент из будущего. Отец, переживающий за дочь. Человек, способный любить, бояться, страдать.

И это делало задачу сложнее. Проще было бы бороться с врагом-чудовищем. Но враг оказался человеком, у которого были свои причины делать то, что он делал.

— Благодарствуй, — коротко обронил Гордята, выпрямляясь. Мозолистая ладонь легла на плечо Алексея — не придавила, но веско признала силу. — Зря я на тебя волком смотрел. Истинно, знающий ты муж.

— У мастеров справных знания перенимал, — отозвался Алексей, не отводя глаз.

— Пойдем, преломим хлеба, — Гордята прищурился, и в зрачках его вспыхнуло живое, колючее любопытство, — покуда дочка в забытьи. Потолкуем. Любо мне послушать, чем мир дышит. Ты по дорогам пыль пооббивал, много диковин зрел.

Приглашение, которое было одновременно и допросом. Гордята хотел узнать больше о незнакомом лекаре, который вдруг появился в городе. Естественная осторожность. Или подозрение?

Они спустились в большую залу. За столом уже сидели несколько человек — Вацлав-торговец, двое варяжских воинов из дружины, пожилой славянин с лицом, изборождённым шрамами.

Гордята сел во главе стола, жестом указав Алексею место справа от себя — почётное, для уважаемого гостя:

— Ешь. В моём доме гостя не обидят.

Хозяин придвинул к Алексею большое блюдо с пареной репой и куском запеченного сига. В горнице пахло дымом и свежевыпеченным хлебом. Воевода плеснул в две деревянные чаши густого овсяного кваса.

— Сказывали заезжие гости, — начал Гордята, ломая горбушку, — будто у ромеев в Царьграде стены медью обшиты, а по морю бегают лодки, что огнем плюются. Врут, поди? Как можно воду пламенем жечь?

Алексей помедлил, вспоминая учебники истории и химические формулы, спрятанные за личиной греческого знания.

— Не врут, воевода. Зрят они в корень земных сил. Есть у них «морской огонь» — варят его из смолы черной, серы да селитры. Такую ярь водой не зальешь — она на волнах плавает и дерево ест, аки голодный волк. А стены… Стены каменные, да высоки так, что облака за зубцы цепляются.

Гордята замер с куском хлеба у рта. В глазах его отразилось суеверное почтение — и тайный страх.

— Огонь, что на воде живет… — пробасил он. — Страшно то, лекарь. Коли такая сила на Ладогу пойдет — прахом всё в одну зарю обернется. А рыцари их? Слыхал, будто куют они коней в железо с копыт до ушей, и всадники в стальных коконах сидят, мечом не достать?

— Бывает и так, — кивнул Алексей, пригубив квас. — Только конь под таким железом быстро выдыхается, а в лесу славянском такому всаднику и вовсе хода нет — меж сосен завязнет, точно жук в смоле. Сила их в поле чистом велика, а здесь, в дебрях, один твой лучник из кустов десятерых таких «железных» положит.

Гордята хлопнул ладонью по столу и коротко, одобрительно хохотнул:

— Любо! Вижу, зорко ты глядел, лекарь. Не только хвори зрил, но и к силе присматривался. Добро это.

Они ели некоторое время молча. Потом Гордята спросил, как бы невзначай:

— Молвишь, в Корсуни обретался. А допрежь того? Чьего корня будешь?

— С юга я, — уклончиво отозвался Алексей. — Из краев, где солнце кости греет, а море синью слепит. Батюшка с матушкой рано в сырую землю легли. Взял меня на выучку ромейский знахарь, выкормил, ремеслу наставил.

Сказ был ладный, шитый крепкой нитью — поди проверь, коли берега те за тридевять земель остались.

— И потянула тебя нелегкая на север? — прищурился Гордята. — Чудно то для южного мужа.

— Мир поглядеть охота была, — повел плечом Алексей. — Учитель мой говаривал: добрый лекарь должен всякие земли выходить, всякие племена вызнать да всякие хвори пересилить. Иначе ум твой — как колодец узкий: глубоко зрит, да кругом не видит.

— Мудро мыслил твой старик, — веско качнул головой воевода. — И я того же чина держусь. Велик свет под богами, негоже на одном пепелище вековать да мнить, что всё ведаешь. — Он приложился к ковшу. — Сам я немало дорог стоптал. У франков хаживал, у саксов сталь на сталь пробовал, на Волге-реке с булгарами торг вел, у ромеев в Царьграде дивам дивился.

— И какую же правду в тех краях высмотрел? — спросил Алексей, чуя, что беседа к самому корню подходит.

— Что сила — в одном кулаке, — отчеканил Гордята, и голос его налился свинцом. — Франк потому крепок, что под конунгом своим в единую стаю сбился. Булгар потому силен, что хан у них — голова всему телу. У ромеев — царь-кесарь. А мы, словени? — Он обрушил кулак на стол, так что чаши подпрыгнули. — Врассыпную живем. Каждое племя — само по себе. Каждый род в свою нору гребет. И что с того? Всякий нас щиплет. Варяг из-за моря грабит, хазарин данью душит… Нет в нас лада, оттого и чести мало.

— Потому и кличут варяга на стол, — осторожно закинул удочку Алексей. — Слыхал я, вече про Рюрика скоро зарок положит.

Лицо Гордяты потемнело, точно грозовая туча на солнце набежала:

— Кликать-то кличут. Да только кривда это. Беда великая, что на всех нас черным саваном падет.

— Отчего так? — Алексей изобразил искреннее любопытство. — Коли нужен вождь крепкий, а свои промеж собой лада не найдут — чем чужак плох?

— Тем, что чужаку до боли нашей дела нет! — В голосе Гордяты полыхнула ярая страсть, вера в свою правду. — Он о себе печься станет, о гриднях своих, о корне варяжском. Мы для него — жила, из которой соки тянуть можно. Опутает данью, аки паук муху. Отнимет лучшие пашни да выгоны для своих псов. Подмять под себя хочет мужей именитых, волю нашу в пыль втереть. — Он впился взглядом в Алексея. — Ты в Царьграде бывал? Зрел, как там кесари правят? Кесарь — бог, а прочие — прах под копытами его коня. Такое же ярмо и здесь куется, коли Рюрика на порог пустим.

— Но без твердой руки — свара без конца, — возразил Алексей, нарочно подливая масла в огонь. — Сами друг друга перегрызете, татям на радость. Ты же сам молвил — сила в одном кулаке.

— Своих в кулак сбить надо, не пришлых! — Гордята рявкнул так, что пламя свечи метнулось в сторону, но тут же усмирил гнев. — Да, вождь надобен. Но из нашего корня! Словенин должен словенами рядить. Найдем в своих родах мужа крепкого, правого, пред кем иные колено склонят.

— Кого? — в лоб спросил Алексей, не давая воеводе уйти в красивые речи. — Назови имя. Знаешь хоть одного, кому все роды без драки поклонятся?

Гордята осекся. В полумраке избы Алексей увидел, как по лицу воеводы полоснула тень — горькая, злая беспомощность. Ответа не было.

— Сыщем... — выдавил он наконец, но голос прозвучал глухо, без прежней стали. — Сговоримся. Как-нибудь. Но хоть попытать долю должны, прежде чем шею под варяжское ярмо подставлять.

— Пытали уже, — подал голос Вацлав, всё это время тенью сидевший в углу. — Две зимы пытали. И что с того? Кровь ручьями, пепелища да вдовьи слезы. Род на род с ножом идет, племя племени ворогом стало. Допытались до того, что тех самых варягов, коих взашей погнали, теперь назад на коленях зовете.

Гордята резко развернулся к купцу, впиваясь в него зрачками:

— И ты туда же? Под варяжскую пяту захотел?

— Я за лад в доме и сыть в закромах, — отрезал Вацлав. — Коли варяг мир принесет — пусть будет варяг. Мне ладьи снаряжать да торг вести надобно, а в усобице торг мертв.

— Торг! — Гордята сплюнул под ноги с лютой ненавистью. — Ты волю народную за пригоршню серебра сбыть готов!

— А ты готов народ в бесконечной резне утопить ради гордыни своей! — хлестко парировал Вацлав, и в голосе его лязгнуло железо. — Тебе честь воеводская дороже, чем жизни тех, кто за твоей спиной прячется!

Напряжение в воздухе стало почти физическим. Варяжские воины за столом переглянулись, руки потянулись к оружию.

Алексей молчал, наблюдая. Отношения между Гордятой и Вацлавом выглядели интересными. Формально союзники — оба против призвания варягов. Но Вацлав явно вел свою игру, и Алексей пока не мог разгадать какую.

«Или они действительно разные агенты с разными целями? Или это спектакль для меня, чтобы выглядеть естественно?»

Слишком рано было делать выводы.

Гордята разрядил напряжение, махнув рукой:

— Ладно! Лаялись, лаемся и впредь грызться станем. У всякого своя корысть, своя правда в горсти зажата. Вече рассудит, чей крик выше. — Он посмотрел на Алексея. — А ты что скажешь, Лечец? Ты человек пришлый, ни к какому корню не привязанный. Твой взгляд чист — как по совести-то будет?

Опасный вопрос. Очень опасный. Неправильный ответ мог всё испортить.

Алексей медленно отпил квасу, давая себе время подумать:

— Я лекарь, — вымолвил он наконец, и голос его прозвучал негромко, но твердо. — Не моё дело — в вечах кричать да ряды вязать. Моё дело — плоть латать, а не землю кроить… Но коли ты пытаешь, воевода...

Он поставил чашу на дубовые стол и обвел присутствующих зорким взглядом:

— Тело не сдюжит, коли части его меж собой грызться станут. Не бывать ладу, когда рука супротив ноги идет, а сердце с печенью в сваре. Всему глава нужна, что волю единую правит. А чьей крови та глава будет — исконной али заморской — плоти неведомо. Ей одно надобно: чтоб голова та по уму судила, Правду блюла да к смерти всё тело не привела.

Гордята прищурился, и в его глазах на миг блеснула сталь. Он долго молчал, перекатывая в пальцах резную чашу, словно взвешивал слова лекаря на невидимых весах.

— Умно баешь, лекарь, — выдохнул он, и голос его прозвучал низко, с едва уловимым рокотом. — Складно плетешь. Рука с ногой, сердце с печенью… Только вот какая беда: если голова телу чужая, она и боли его не чует. Чужая голова станет жрать в три горла, пока ноги в кровь сбиты, а руки — в путах. Ей плевать, что печень сохнет, лишь бы княжий венец на макушке не качался.

Он резко подался вперед, обдав Алексея кислым запахом кваса и старого железа:

— Говоришь, «не важно»? — Гордята сухо, лающе хохотнул. — Еще как важно! Своя голова, какая бы дурная ни была, по одной земле с ногами ходит. А заморская… Она сегодня здесь, а завтра — за море укатила, оставив за собой пепелище да выжженное нутро…

Воевода грузно поднялся, и лавка под ним скрипнула.

— Пора мне. Заботы обступили, — обронил он, поправляя перевязь меча. — Ты дочку выхаживай. В чём нужда возникнет — слово молви челяди, всё справят. — Он веско положил ладонь на плечо Алексея, чуть сжав пальцы. — Благодарствуй. За то, что деешь. Не забуду, в сердце зазубрину оставлю.

Гордята вышел размашистым шагом, и верные люди потянулись следом, точно тень за хозяином. Алексей остался один за широким дубовым столом. Он медленно допивал квас, глядя на пустые чаши и прикидывая в уме, какую бурю сулят этой земле думы воеводы.

Гордята искренен. Слишком искренен для агента под прикрытием. Он действительно верит в то, что говорит. Считает призвание варягов ошибкой, предательством.

«Значит, он или невероятно хороший актёр, или...»

Или не Архитектор. Простой талантливый политик, которого «Новый путь» завербовал, используя его искренние убеждения.

Что делало ситуацию ещё сложнее. Как бороться с человеком, который искренне верит, что делает правильно?

Алексей допил квас и поднялся из-за стола. Нужно было вернуться к девочке, продолжить лечение. И думать. Много думать о том, как выполнить миссию, не разрушив жизни тех, кто просто защищал свои убеждения.

Работа Хранителя. Грязная, противоречивая, но необходимая.

Он вздохнул и поднялся по лестнице на второй этаж, где лежала девочка, за жизнь которой он теперь отвечал.

ГЛАВА 5. ИГРА В ТЕНИ

Три дня Алексей провёл в доме Гордяты, не выходя за его пределы. Три дня, в течение которых он лечил девочку, наблюдал за домом изнутри, слушал разговоры, изучал людей.

Девочка выздоравливала быстро — к концу второго дня жар окончательно спал, кашель стал редким и непродуктивным, аппетит вернулся. Антибиотики сделали своё дело. Ещё день для закрепления результата — и можно было объявлять о полном выздоровлении.

Мать девочки — Милолика, как её звали — была благодарна до слёз. Она ходила за Алексеем, предлагая еду, питьё, всё, что могло понадобиться, называла его спасителем и благодетелем, клялась вечной благодарностью.

Гордята был сдержаннее, но Алексей видел в его глазах то же самое — облегчение, признательность, уважение. Когда девочка впервые за несколько дней поднялась с постели и попросила есть, Гордята стоял в дверях и смотрел на неё с таким выражением лица, что Алексей почувствовал укол совести.

«Я использую его любовь к дочери, — думал он. — Спас её, чтобы получить доступ, завоевать доверие, манипулировать им. Правильно ли это?»

Но он отгонял эти мысли. Миссия. Долг. История. Слова, которые оправдывали всё.

За три дня в доме Гордяты Алексей многое узнал.

Дом был центром активности. Постоянно приходили люди — старейшины, воины, торговцы, просители. Гордята принимал их в большой зале, выслушивал, давал советы, разрешал споры, раздавал поручения. Де-факто он выполнял функции правителя, хотя формально был всего лишь одним из влиятельных воевод.

Люди шли к нему, потому что доверяли. Потому что он был справедлив, честен, держал слово. Алексей наблюдал, как Гордята разбирал спор между двумя торговцами о разделе прибыли — выслушал обоих внимательно, задал уточняющие вопросы, вынес решение, которое удовлетворило обе стороны. Никаких взяток, никакого кумовства. Чистая справедливость по понятиям эпохи.

«Хороший лидер, — признавал Алексей. — Именно такие и нужны. Но он стоит на пути истории. И я должен ослабить его влияние».

Парадокс, который разрывал изнутри.

Вацлав тоже был частым гостем. Он и Гордята совещались часто, за закрытыми дверями, обсуждая что-то важное. Алексей не мог подслушать — двери были массивные, разговоры велись вполголоса. Но по обрывкам фраз, которые ему удавалось уловить, понял: они планировали агитационную кампанию перед вече.

Посещение ключевых старейшин, раздача подарков, обещания, убеждения. Классическая предвыборная работа, только в реалиях девятого века.

И работа давала результаты. Один из колеблющихся старейшин — Радим, тот самый, о котором говорил Михаил, — пришёл к Гордяте и объявил, что будет голосовать против призвания. Алексей был в зале, когда это происходило, делая вид, что перебирает травы в своей сумке.

— Ты прав, Гордята, — говорил Радим, седой мужчина лет шестидесяти с лицом, на котором было написано упрямство поколений. — Мои предки тысячу лет правили этими землями без чужаков. И я не предам их память, позвав варяга. Буду голосовать против.

— Мудрое решение, — кивнул Гордята, пожимая ему руку. — Род твой древний, уважаемый. Твой голос весом. Многие последуют за тобой.

— Надеюсь, — Радим помрачнел. — Хотя сторонников призвания много. Говорят, что без варяга порядка не будет.

— Порядок наведём сами, — твёрдо сказал Гордята. — Если захотим. Коли не убоимся тяжести сей.

Радим ушёл, а Гордята повернулся и встретился взглядом с Алексеем. На секунду их глаза сошлись, и Алексей увидел в них вопрос: «Ты слышал? Что думаешь?»

Алексей ничего не сказал, только кивнул нейтрально и вернулся к своим травам.

Вечером третьего дня девочка была уже почти здорова. Она сидела на лавке, ела кашу с мёдом, болтала с матерью, смеялась. Обычный ребёнок, вернувшийся к жизни после болезни.

Гордята переступил порог, глянул на дочь, и суровое лицо его осветилось, точно солнце из-за туч вышло:

— Ожила лебёдушка моя, — пробасил он негромко.

— Батюшка! — девчушка потянулась к нему всем телом. Гордята подхватил её, прижал к кольчуге, легко поднял, хоть и вытянулась она за лето.

— Ну, как ты? Не горит ли кровь, не ломит ли косточки? — спросил он, прижимаясь губами к её волосам.

— Легко мне, батюшка! Лекарь хворь прогнал, за руку меня из тьмы вывел. Он добрый!

— Добрый, — Гордята глянул на Алексея через плечо дочери. — И рука у него легкая, верная.

Он бережно поставил дочь на лавку, поправил на ней расшитую рубаху и шагнул к Алексею. Теперь в его глазах не было льда, только великая благодарность.

— Дочь мою от смерти отспорил, — произнес Гордята, подходя к массивному кованому ларю. — За такое никакой казны не жалко.

Гордята протянул весомую горсть монет, и серебро глухо звякнуло в его ладони:

— Благодарствую за подмогу, лекарь.

— Рад был пособить, — отозвался Алексей, пятясь к порогу. — Пойду я. Страждущие ждут, не гоже их томить.

— Погодь, — Гордята положил руку ему на плечо. — Оставайся в Ладоге. Хороший лекарь завсегда нужен. Я позабочусь, чтобы у тебя была работа и всё необходимое.

Предложение покровительства. Очень ценное в этой эпохе, когда без связей и защиты влиятельного человека можно было быстро оказаться на дне.

— Благодарю, — Алексей поклонился. — С радостью приму помощь.

Он подошёл к двери, крикнул:

— Зови Ольвира!

Через минуту в комнату вошёл варяг — высокий, широкоплечий, с рыжей бородой и шрамом через левую бровь. Тот самый Ольвир, о котором говорил Михаил — командир дружины, третий агент «Нового пути».

— Ольвир, — Гордята кивнул на лекаря. — Это Лечец, он дочь мою от смерти вырвал. Отныне он в моём роду, под моей рукой ходит. Скажи гридням: кто его пальцем тронет — со мной дело иметь будет. Услышал ли?

— Услышал, воевода, — Ольвир едва заметно склонил голову, не сводя с Алексея тяжёлого взгляда. Так охотник прикидывает вес зверя или воин примеряется к чужому мечу.

Они встретились глазами, и пространство между ними наполнилось незримым напряжением. Два агента из разных эпох, оказавшиеся по разные стороны баррикад, изучали друг друга. Каждый осознавал неизбежность: судьба столкнет их лицом к лицу, и только один сможет одержать верх.

— Быть по-твоему, — Ольвир первым отвел угрюмый взгляд. — Слово твое до дружины донесу.

Он вышел, и Алексей выдохнул. Не осознавая, задержал дыхание.

— Ольвир крут нравом, но в слове крепок, — промолвил Гордята. — Дружина его — волки Ладоги, злее их в сече нет. Коли он зарок дал, что ты под его рукой — никто и дыхнуть в твою сторону не посмеет. Можешь сон не сторожить.

— Благодарствую, — Алексей склонил голову. — Великую милость ты мне кажешь.

— Ты дочь мою из когтей смерти вырвал, — просто ответил Гордята. — Такое серебром не мерят.

Гордята хлопнул его по плечу и вышел, оставив его наедине с мыслями.

Алексей сел на лавку, сложил серебро в мешочек и закрыл глаза. Три дня в доме Гордяты дали много информации, но не дали главного — понимания, кто из троих агентов является Архитектором.

Гордята? Слишком искренен, слишком эмоционален. Не похож на хладнокровного манипулятора из будущего.