Призвание варягов

Елена подошла к нему под предлогом закупки мехов для перепродажи. Рёгнвальд узнал её — вдову Рыбакова, уважаемую женщину, — и охотно согласился поговорить.

Торговались, обсуждали цены, качество товара. А после, точно невзначай, Елена обронила:

— Поговаривают, Рюрика из рода Скьёльдунгов на княжение кличут. Знавал ли ты его в походах?

Рёгнвальд встрепенулся, глаза его блеснули:

— Как не знать! Добрый конунг. Рука тяжелая, да сердце правое. Шесть зим назад вместе Варяжское море утюжили, соль глотали. После в Хедебю торговали: я у него куницу брал для земель франкских. Расплатился он честно, звонким серебром, локтя не обрезал. — Он поскреб густую бороду. — Коли его посадят — я бы под такой рукой пожил. Всяко лучше нынешней смуты будет.

— А на вече молвить об этом сможешь? — прямо спросила Елена. — Люду поведать, каков Рюрик в деле?

Рёгнвальд насупился:

— К чему мне это?

— Народ в сомнении мечется, — пояснила Елена. — Чураются звать пришлого, не ведая, каков он в меду и в сече. Коли ты, муж почтенный, скажешь, что Рюрик — вождь достойный, за тобой и другие потянутся.

— Хм… — варяг крепко задумался. — Оно конечно, можно. Да только что мне за прибыль с тех речей?

Елена вынула из калиты несколько серебряных гривен:

— Это тебе на почин. Коли выйдешь в круг, коли крикнешь за Рюрика — получишь вдвое больше.

Рёгнвальд сгреб монеты, взвесил их на мозолистой ладони и коротко кивнул:

— По рукам. Выйду. Правду скажу — Рюрик конунг справный, с таким не пропадем.

Ещё один союзник. Ещё один голос в пользу призвания.

Михаил работал по-своему. В кузнице к нему заходили разные люди — воины точить мечи, охотники чинить ножи, крестьяне заказывать топоры. И каждый что-то рассказывал, делился новостями, сплетнями.

Михаил слушал, запоминал, анализировал. И через эти разрозненные обрывки информации начал складывать картину.

Ольвир и его дружина активизировались. Последние два дня они патрулировали Ладогу, демонстрируя силу, показывая, что контролируют город. Останавливали подозрительных, допрашивали, запугивали.

Формально — защита от беспорядков перед важным вече. Фактически — давление, создание атмосферы страха.

Вацлав разъезжал по окрестным поселениям, встречался со старейшинами малых родов, которые тоже имели право голоса на вече. Раздавал подарки, обещал торговые льготы, убеждал голосовать против призвания.

А Гордята выступал публично. На площади, на пристани, везде, где собирался народ. Говорил страстно, убедительно, о славянской гордости, о том, что чужаки поработят, о том, что нужно решать проблемы самим.

И люди слушали. Многие кивали, соглашались. Молодые воины особенно — им нравилась идея показать силу, не кланяться варягам.

«Он хорош, — докладывал Михаил на вечером. — Очень хорош. Речь его как мед течет, а в глазах — сила непомерная, за которой люди сами в огонь прыгнут. Если он Архитектор — то лучшего агента под прикрытием я в жизни не встречал, как ни зорко глядел. А коли нет — то просто вождь от бога, коих мало, да только лихое время ему выпало».

— Мы до сих пор не знаем точно, кто Архитектор, — вздохнула Ярослава. — Гордята, Вацлав или Ольвир. Или кто-то четвёртый, кого мы ещё не выявили.

— Времени на выявление нет, — жёстко сказал Алексей. — Вече завтра. Нужно действовать, исходя из того, что знаем. Блокировать всех троих, не давать им манипулировать процессом.

— Как? — спросил Михаил.

Алексей разложил на столе план, который обдумывал последние два дня:

— Завтра на вече будут присутствовать двадцать три старейшины с правом голоса, плюс множество наблюдателей — воины, торговцы, жители Ладоги. Голосование открытое, каждый старейшина объявляет свою позицию вслух. — Он обвёл пальцем несколько имён на списке. — По нашим подсчётам: девять старейшин точно за призвание, восемь точно против. Шестеро колеблются. Из колеблющихся двое — Радим и ещё один — уже перешли на сторону Гордяты. Итого против призвания — десять голосов.

— Нужно одиннадцать для блокирования решения, — подсчитала Ярослава. — Значит, если хотя бы один из оставшихся четырёх колеблющихся проголосует против — призвания не будет.

— Именно, — кивнул Алексей. — И наоборот — если все четверо проголосуют за — будет перевес в пользу призвания. Счёт — тринадцать за, десять против.

— Четверо еще на перепутье, — Михаил прищурился, перебирая в уме имена. — Вышата — его ты делом и словом приручил. Добрыня — к нему Ярослава ключик подбирает. Остаются двое чухонцев — Калев да Юмала. Кто к ним подход искать будет?

— Я попробую, — вызвалась Елена. — У меня есть знакомая среди финских женщин, жена одного из их воинов. Через неё выйду на старейшин, поговорю.

— Хорошо, — согласился Алексей. — Работай осторожно. Финны настороженные, чужакам не доверяют. Но если получится убедить хотя бы одного...

— Попытаюсь, — пообещала Елена.

Они обсудили детали, распределили последние задачи. План был рискованный, с множеством неизвестных, но другого не было.

К полуночи расходились. Алексей задержал Ярославу:

— Как ты? Выдерживаешь?

Она устало улыбнулась:

— Выдерживаю. Устала смертельно, но держусь. — Помолчала. — А ты?

— Так же, — признался он. — Чувствую, что балансирую на грани. Ещё немного — и сорвусь. Но нужно дотянуть до вече, до завершения миссии.

— А потом? — тихо спросила она. — Когда миссия закончится? Что будешь делать?

Вопрос застал его врасплох. Он не думал о «потом». Жил только настоящим, только задачей.

— Не знаю, — честно ответил он. — Вернусь в 2027-й. Сдам отчёт. Возьму отпуск. А дальше... — он пожал плечами. — Может, ещё одна миссия. Или уйду из Хранителей. Не решил.

— Можешь остаться здесь, — неожиданно сказала Ярослава. — В девятом веке. Стать настоящим лекарем. Помогать людям. Жить просто, без всей этой сложности будущего.

Алексей посмотрел на неё удивлённо:

— Ты серьёзно?

— Наполовину, — призналась она. — Иногда думаю — а может, это выход? Остаться в прошлом, где всё проще, понятнее. Где ты кому-то нужен по-настоящему, а не просто винтик в машине Хранителей.

— Елена думала так же, — напомнил Алексей. — И застряла здесь на четыре года. Потеряла себя между временами.

— Знаю, — кивнула Ярослава. — Поэтому только думаю, не делаю. — Она поднялась. — Спокойной ночи, Лёша. Завтра большой день.

— Спокойной ночи.

Она ушла, а он остался в темноте наедине с её словами. Остаться в прошлом...

Но это означало бы поражение. Предательство себя подлинного. И он не был к этому готов.

Пока не был.

Алексей лег на лавку, стараясь уснуть. Город за стенами затих, погруженный во мрак. Где-то вдалеке перекликались редкие собаки. За частоколом ветер шелестел листвой деревьев.

Он уже почти проваливался в сон, когда вдруг отчетливо услышал хруст сломанной ветки за окном. Звук был тихим, но в ночной тишине прозвучал слишком явно для случайного шороха.

Алексей моментально напрягся. Профессиональная интуиция, отточенная годами работы, кричала об опасности. Он бесшумно поднялся с лавки, нащупал рукоять ножа, который всегда держал под рукой.

«Кто это может быть так поздно?» — пронеслось в голове, пока он осторожно пробирался к двери, стараясь идти бесшумно.

Он прислушался. За дверью было тихо. Может, показалось? Но инстинкт твердил — проверь.

Алексей приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть наружу. Ночной воздух обдал прохладой, небо усыпали звезды, тусклый серп луны давал достаточно света, чтобы различать очертания предметов.

Сначала он ничего не увидел. Двор Елены казался пустым. Но потом в тени забора мелькнула темная фигура — одинокий мужчина стоял неподвижно, словно ожидая.

— Кто здесь? — негромко спросил Алексей, держа нож наготове, но не показывая его. — Зачем пришел ночью?

Фигура сделала шаг вперед, и в слабом лунном свете Алексей узнал Ольвира. Предводитель дружины стоял без оружия, с открытыми ладонями — знак мирных намерений.

— Не опасайся, лекарь, — тихо произнес Ольвир. — Разговор имею. Без лишних ушей.

Алексей похолодел. Ольвир. Третий агент «Нового пути». Как он нашел его здесь? Следил?

— О чём беседовать? — спросил Алексей, не опуская руку с ножом.

— О вече. О грядущем. О том, зачем ты на самом деле в Ладоге, — ответил Ольвир, и в голосе зазвенела сталь. — Ты не просто лекарь, Лечец. Чересчур умён, удачлив, всегда кстати оказываешься там, где нужно.

Кровь прилила к лицу. Раскрыт? Или проверка, попытка выманить признание?

— Не ведаю, о чём речь, — Алексей изобразил недоумение. — Я целитель. Врачую людей. Какое мне дело до вече?

— Ложь, — отрезал Ольвир. — Я вижу твою работу. Исцелил дочь Гордяты — получил доступ в его дом. Поднял Вышату — посеял сомнения о нападении. Твоя спутница обхаживает Добрыню. Совпадение? Не верю.

Он знает. Слишком многое знает.

«Архитектор, — осенило Алексея. — Это он. Не Гордята, не Вацлав. Ольвир. Командир дружины, держащий в руках силу, наблюдающий за всеми, анализирующий каждый шаг».

— Положим, ты прав, — медленно проговорил Алексей, решаясь на риск. — Положим, я служу чьим-то интересам. И что с того? Ты ведь тоже на стороне Гордяты. Мы просто фигуры в одной игре, по разные стороны доски.

Ольвир помолчал, потом разразился коротким смехом, лишённым веселья:

— Ты отважен. Или безрассуден. Не знаю, что хуже. — Он шагнул ближе, и Алексей напрягся, готовый к нападению. — Слушай внимательно, лекарь. То, что ты творишь — опасно. Не для тебя — для всех. Призвание Рюрика изменит течение истории, породит последствия, которых ты не можешь предвидеть.

— Какие последствия? — спросил Алексей, пытаясь вытянуть информацию.

— Рабство, — отрезал Ольвир. — Варяжская династия превратит славян в подданных, а через поколения — в рабов системы. Государство, замешанное на крови и покорении. Этого ли ты жаждешь?

Риторика «Нового пути». Классическая аргументация против существующей истории.

— А что предлагаешь ты? — парировал Алексей. — Хаос? Войны между родами? Племена, истребляющие друг друга? Это лучше?

— Предлагаю иной путь, — Ольвир приблизился ещё на шаг. — Путь, где славяне сами строят своё государство. Без чужаков, без варяжского господства. Трудный путь, да. Кровавый, да. Но свой.

— И ты готов убивать ради этого пути, — констатировал Алексей. — Покушение на Вышату — твоя работа?

— Не моя лично, — Ольвир пожал плечами. — Но да, наша. Иногда одна пролитая кровь спасает тысячи. Малая жертва ради великого блага. Нас обоих учили этой арифметике, не прикидывайся святым.

— Понимаю, — кивнул Алексей. — Ампутация гангренозной конечности спасает тело. Но ты ампутируешь не конечность. Ты ампутируешь будущее. Миллионов людей, которые не родятся, если изменишь историю.

— Родятся другие, — возразил Ольвир. — Лучшие. Свободные. Не порабощённые государством, которое вырастет из Рюриковичей.

Спор, который не имел решения. Две философии, две этики, два взгляда на историю — непримиримые.

Алексей понял — переубедить Ольвира невозможно. Как невозможно переубедить самого себя. Каждый верил в свою правоту.

— Зачем ты пришёл? — спросил он. — Просто поговорить? Или предупредить?

— Предложить сделку, — ответил Ольвир. — Уходи из Ладоги. Сейчас, этой ночью. Забери свою Яру, остальных своих союзников, и уходи. Вернитесь в своё время, откуда пришли. Не вмешивайтесь. И я гарантирую — вы уйдёте живыми.

— А если откажусь?

— Тогда завтра на вече будет кровь, — просто сказал Ольвир. — Моя дружина готова. Если решение пойдёт в пользу призвания — мы заблокируем его силой. Арестуем старейшин, которые проголосовали «за». Возьмём контроль над Ладогой. Не дадим послать гонцов к Рюрику.

— Переворот, — выдохнул Алексей. — Ты планируешь переворот.

— Называй как хочешь, — Ольвир развёл руками. — Иногда насилие — единственный способ предотвратить большее насилие. — Он посмотрел на Алексея в упор. — Последний раз спрашиваю: уходишь? Или остаёшься и принимаешь последствия?

Алексей стоял, сжимая рукоять ножа, чувствуя, как внутри бушует буря. Уйти — значит провалить миссию, дать «Новому пути» изменить историю, стереть Россию из будущего. Остаться — значит идти против вооружённой дружины, рисковать жизнью своей и союзников.

Но выбор был уже сделан. Давно. Когда он согласился на эту миссию.

— Остаюсь, — твёрдо сказал он. — И буду делать свою работу. А ты делай свою. Посмотрим, кто победит.

Ольвир молча смотрел на него несколько секунд. Потом медленно кивнул:

— Как скажешь. Твой выбор. — Он развернулся, делая шаг в темноту. — Увидимся завтра, лекарь. На вече. Надеюсь, ты готов к последствиям.

— Готов, — ответил Алексей в спину удаляющейся фигуре.

Ольвир растворился в темноте, будто его и не было. Алексей остался один во дворе, держа нож в дрожащей от напряжения руке.

«Переворот. Он планирует переворот. Захват власти силой, если голосование пойдёт не так».

Это меняло всё. Недостаточно было просто обеспечить голосование за призвание. Теперь надо упредить беду — не дать Ольвиру взять власть мечом. Укоротить руки его дружине, пока они не пустили кровь Ладоге.

Но как? Двадцать матёрых воинов против... кого? У Хранителей в Ладоге не было военной силы. Михаил — кузнец, не воин. Елена — женщина. Ярослава и сам Алексей — полевые агенты, обученные, но не настолько, чтобы противостоять дружине.

«Нужна помощь. Военная сила. Но где её взять?»

Он быстро вернулся в дом. Нужно было экстренное совещание. Новые данные требовали нового плана.

Он разбудил Елену, и вскоре они вчетвером — с Ярославой и Михаилом — сидели за столом, и Алексей пересказывал разговор с Ольвиром. Когда закончил, повисла тяжёлая тишина.

— Переворот, — медленно повторил Михаил. — Боже. Я думал, они будут действовать через убеждение. Но силой...

— Логично, если вдуматься, — сказала Ярослава. — Если Архитектор видит, что голосование не на их стороне — нужен запасной план. Силовой вариант.

— Как противостоять? — Елена посмотрела на Алексея. — У нас нет воинов. Даже десятка мечей нет.

— Но есть старейшины, — медленно произнёс Алексей, и мысль начала оформляться. — Те, кто за призвание. У каждого своя охрана, дружинники. По отдельности — немного, вместе — сила, способная противостоять людям Ольвира.

— Предлагаешь предупредить их? — уточнила Ярослава. — Рассказать о замышляемом перевороте?

— Да, — кивнул Алексей. — Но не напрямую. Подозрительно, если странствующий лекарь вдруг заговорит о заговорах. Нужен уважаемый посредник, чьему слову поверят.

Все молчали. Каждый понимал — союзников мало, а времени ещё меньше.

— Нужно найти кого-то влиятельного, кто против насилия, даже если против призвания, — сказал Алексей. — Человека, для которого закон и порядок важнее личных предпочтений.

— Рискованно, — покачала головой Ярослава. — Мы не знаем, кто на самом деле Архитектор. Что если это не Ольвир, а кто-то из старейшин? Мы раскроем все карты врагу.

— Или получим союзника против кровопролития, — возразил Михаил.

Алексей взвешивал варианты. Риск был огромен. Но и бездействие — верная гибель.

— Нужно действовать через Добрыню и Вышату, — решил он. — Ярослава уже завоевала доверие одного, я — другого. Предупредим их, не раскрывая всего. Скажем, что до нас дошли слухи о готовящемся насилии на вече. Пусть усилят охрану, будут настороже.

— А если они потребуют назвать источник? — спросила Елена.

— Скажем, что слышали разговор пьяных дружинников. Не назовём Ольвира напрямую — пока у нас нет доказательств. Но посеем бдительность.

— А остальные старейшины? — спросил Михаил.

— Добрыня и Вышата сами предупредят своих союзников, если поверят, — ответил Алексей. — Информация пойдёт от уважаемых людей, не от чужаков.

Они обсудили детали, распределили задачи. К трём часам ночи разговор закончился, и все попытались урвать краткие часы сна перед решающим днём.

ГЛАВА 7. ВЕЧЕ

Утро выдалось ясным, с пронизывающим северным ветром. Алексей пробудился до света, умылся студёной водой из колодца, облачился в лучшую одежду. Наскоро перехватил завтрак — ломоть хлеба, полоску вяленой рыбы, глоток колодезной воды — и направился к усадьбе Вышаты.

Солнце только карабкалось из-за кромки леса, расцвечивая небосвод розовым и золотым. Улицы безмолвствовали — слишком рано даже для работящих ладожан, привыкших подниматься с первыми лучами.

У ворот Вышаты стражники пропустили его без расспросов — узнали целителя, вылечившего их господина. В просторной горнице хозяин уже трапезничал, несмотря на ранний час.

Заметив гостя, Вышата удивлённо вскинул густые брови:

— Лечец? В такую рань? Стряслась беда?

— Нужно слово молвить, — сказал Алексей. — Без лишних ушей. Дело серьёзное.

Вышата пристально оглядел его, затем кивнул слугам:

— Выйдите. Оставьте нас.

Челядь поклонилась и удалилась. Дверь затворилась, и они остались один на один.

— Говори, — Вышата откинулся на резную спинку. — Внимаю.

Алексей набрал в грудь воздуха. Мгновение истины.

— На вече кровь прольётся, — произнёс он, глядя прямо в глаза старейшине. — Коли крикнет народ за Рюрика — Ольвир с гриднями мыслит взяться за мечи. Старейшин повязать, ряд вечевой попрать, а град под свою пяту подмять.

Вышата застыл. Лицо его, только что живое и подвижное, словно окаменело. Морщины вокруг глаз прорезались глубже, уста сжались в нить. Тишина сгустилась, и Алексею казалось, что стук его сердца отдаётся эхом от стен.

— Откуда ведаешь такое? — наконец вымолвил старейшина голосом тихим, как шорох вынимаемого из ножен клинка.

— Случайно услышал, — ответил Алексей, стараясь говорить твёрдо. — Вчера в ночи, возвращаясь. Увидел двух подозрительных людей у кузни Радима и невольно подслушал разговор, не для моих ушей предназначенный.

— Лжёшь! — Вышата подался вперёд, и в его руке блеснула сталь, появившаяся, как из ниоткуда.

— Мои слова легко проверить, — спокойно ответил Алексей, усилием воли не отступая, хотя острие кинжала уже касалось его груди сквозь льняную ткань. — Если Ольвир поднимет руку на старейшин — значит, правда на моей стороне. А коли нет — можешь отсечь мне язык за клевету.

Долгие мгновения Вышата вглядывался в его лицо, затем медленно опустил клинок. Тяжёлым шагом он прошёлся по горнице.

— Неужто Ольвир дерзнёт на такое? — пробормотал он, будто вопрошая самого себя.

— Без сомнения, — твёрдо произнёс Алексей, не отводя взгляда. — Но главный вопрос иной. — Он выдержал паузу. — Знает ли об этом Гордята? Ведь Ольвир под его рукой ходит.

Вышата резко обернулся, и в глазах вспыхнуло пламя:

— Гордята против призвания, да. Но человек прямой, как лезвие меча. Уверен, он примет волю вече, какой бы она ни была. Не через кровь и насилие!

— Тогда помоги предотвратить беду, — сказал Алексей. — Предупреди единомышленников среди старейшин. Пусть приведут дружины, будут готовы к отпору. Увидев равные силы, Ольвир не посмеет.

Вышата задумался, сжав могучие кулаки:

— Сделаю это... — медленно проговорил он, — ...хоть, может, ты и ошибаешься.

— Нет, — возразил Алексей. — Я слышал о готовящемся нападении и уверен в его неминуемости.

Вышата долго смотрел на него. Затем медленно, чеканя слова, промолвил:

— Вече — священно. Решение старейшин — закон. Если Ольвир дерзнёт нарушить — будет изгнан или умрет. — Он приблизился. — Но если лжёшь, лекарь... Если это хитрость, чтобы сорвать вече...

— Я честен перед тобой, — твёрдо ответил Алексей. — Сам убедишься. Сегодня. На вече.

Вышата кивнул:

— Добро. Пошлю гонцов к старейшинам. Предупрежу, пусть будут наготове. — Он окинул Алексея взглядом, полным уважения. — Ты необычный лекарь. Весьма необычный. Но честный. Благодарю за предостережение.

— Не стоит благодарности, — Алексей направился к выходу. — До встречи на вече.

— До встречи.

Покинув дом Вышаты, Алексей почувствовал, как с плеч свалилась тяжесть. Первый шаг сделан. Вышата предупреждён, будет противостоять заговору.

Но игра только начиналась.

Вече было назначено на полдень, на большой площади в центре Ладоги — той самой торговой площади, где Алексей лечил людей. Сейчас она преображалась.

Торговые лавки убрали, прилавки разобрали, освободили пространство. В центре установили помост — деревянную платформу, на которой должны были стоять старейшины во время голосования. Вокруг — пустое место для народа, который будет наблюдать.

Люди начали собираться с утра. Сотни, тысячи — почти всё население Ладоги и окрестностей. Приходили семьями, родами, группами. Занимали места, расстилали плащи на земле, готовились к долгому ожиданию.

Алексей пришёл за час до начала, вместе с Ярославой. Михаил был где-то в толпе, Елена — тоже, каждый следил за своим участком.

Площадь гудела, как потревоженный улей. Тысячи голосов создавали непрерывный гул, из которого невозможно было выделить отдельные разговоры. Но общее настроение чувствовалось — напряжение, ожидание, предчувствие чего-то важного.

Алексей нашёл место на краю площади, откуда был хороший обзор на помост и окрестности. Ярослава встала рядом.

— Готова? — тихо спросил он.

— Насколько это возможно, — ответила она, и в голосе прозвучало напряжение. — Если начнётся драка...

— Не будет драки, — уверенно сказал Алексей, хотя сам не был уверен. — Вышата предупредил старейшин. Ольвир увидит, что план раскрыт, отступит.

— Надеюсь, — вздохнула Ярослава.

Полдень приближался. Солнце поднялось высоко, яркое, холодное. Ветер стих, воздух стал неподвижным, напряжённым.

И вот на помост начали подниматься старейшины.

Один за другим, размеренно, торжественно. Седовласые и в расцвете сил, в богатых одеяниях и простых, славяне и финны. Двадцать три человека, в чьих руках лежала судьба поколений.

Гордята взошёл одним из первых. Встал в центре помоста, высокий, властный, с лицом, высеченным решимостью, точно каменный идол.

Вацлав поднялся следом. Занял место сбоку, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением, будто выточенным из дуба.

Вышата — бледный, с перевязанным плечом, но крепко стоящий на ногах. Добрыня — грузный, в шелках и янтаре, с хитринкой в прищуренных глазах. Радим — седой как лунь, с лицом упрямым, словно вырезанным из корня дерева.

Три финских старейшины — Калев, Элтса и Юмала — жилистые, невысокие, с лицами замкнутыми, как закрытые ставни в чужом доме.

И прочие, чьих имен Алексей не запомнил, но каждый из которых нёс на себе волю сотен людей.

Когда все двадцать три заняли свои места, на помост поднялся еще один. Древний старец, согбенный годами, с бородой до пояса, в белоснежном одеянии, с резным посохом в узловатой руке.

Волхв. Служитель богов, чьему слову доверяли вершить важнейшие собрания.

Он воздел посох, и площадь мгновенно смолкла. Тысячи голосов растаяли, как утренний туман.

— Внимайте, люди! — прогремел голос волхва, поразительно мощный для столь иссохшего тела. — Сошлись мы, дабы решить дело великое. Звать ли к нам князя из-за моря править нами, порядок устанавливать. Или своими силами справляться, без чужеземцев.

Он сделал паузу, окинув взором море лиц:

— Но прежде чем старейшины начнут совет, выслушаем видоков — тех, кто знал Рюрика воочию, видел его деяния. Пусть поведают нам, каков он есть, чтобы решение наше было основано не на слухах, а на свидетельствах. Может, не достоин он быть нашим правителем?!

По знаку волхва на помост поднялись четверо мужей. Среди них выделялся могучий рыжебородый варяг — кормчий Рёгнвальд Рыжий, чей кнорр не раз бороздил воды от Балтики до Ладоги. Рядом с ним стояли два купца и воин. Каждый положил руку на священный оберег и дал клятву говорить лишь правду, призывая богов в свидетели.

Первый купец, бывавший в землях Рюрика, рассказал о его справедливом суде, о том, как тот защищал торговые пути и соблюдал договоры.

Воин, служивший в его дружине, поведал о храбрости конунга в битвах и о том, как тот делил добычу поровну между всеми воинами, не беря себе больше положенной доли.

Второй купец говорил о том, как Рюрик решал споры между разными племенами в своих землях, не отдавая предпочтения ни одному из них.

Когда очередь дошла до Рёгнвальда Рыжего, на помосте воцарилась особая тишина. Варяг сделал шаг вперед, его рыжая борода полыхала в лучах солнца как пламя, а мозолистые руки, привыкшие к веслу и парусу, были сложены на широком поясе. Он заговорил на ломаном славянском, грубовато, но внятно:

— Я Рёгнвальд, сын Хальвдана. Кормчий. Видел много земель, много конунгов. — Он помолчал, собирая простые слова. — Рюрик — не как те варяги, что вы прогнали. Те были волки. Рюрик — хёвдинг, вождь.

Он топнул ногой для убедительности: