Призвание варягов

Алексей смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается от сочувствия. Четыре года в прошлом. Четыре года в роли, без возможности быть собой. С чужой семьёй, чужой жизнью, которая стала слишком настоящей. И никакой надежды на возвращение — до завершения миссии.

— Елена, — сказал он тихо. — Мы тебя вытащим. После миссии. Обещаю. Ты вернёшься домой.

Она подняла красные от слёз глаза:

— Домой? У меня нет дома. Там, в будущем, я потеряла семью. А здесь создала новую, и она тоже не настоящая. Куда мне возвращаться? К чему?

Вопрос, на который не было ответа.

Алексей промолчал, и Ярослава тоже. Что сказать человеку, потерявшему всё дважды?

Елена вытерла слёзы, выпрямилась, взяла себя в руки:

— Простите. Не должна была срываться. Профессионализм, всё такое. — Она вздохнула. — Чаю хотите? Настоящего, не местного пойла. У меня есть запас с последнего сброса.

— Сброса? — не понял Алексей.

— Раз в полгода нам сбрасывают контейнер с припасами, — пояснила Елена, доставая из тайника в стене термос — явно современный, замаскированный под деревянный бочонок. — Лекарства, чай, кофе, средства гигиены. Минимум, но хоть что-то родное. — Она разлила чай в глиняные кружки. — Последний сброс был два месяца назад. Следующий — через четыре.

Они сели за стол, и Алексей с наслаждением сделал глоток горячего, крепкого чая. Вкус цивилизации. Вкус дома, которого нет.

— Расскажи, что здесь происходит, — попросил он. — Михаил сказал, что говорить небезопасно. Значит, ситуация напряжённая?

Елена кивнула, помрачнев:

— Очень напряжённая. И ухудшается с каждым днём. — Она отпила чай, сложила руки на столе. — Агенты «Нового пути» здесь. Минимум трое, может, больше. Мы с Михаилом выявили одного — он под именем Гордята, славянский воевода, из знатного рода кривичей. Влиятельный, харизматичный, собирает вокруг себя недовольных.

— Недовольных чем? — спросила Ярослава, машинально поправляя выбившуюся из-под платка прядь волос.

— Варяжским присутствием, — Елена осмотрелась по сторонам, будто сами стены могли подслушивать их разговор. — Тем, что они слишком усилились, берут дань, контролируют все торговые пути как свою собственность.

Она понизила голос до шёпота, едва различимого сквозь потрескивание горящих в печи поленьев:

— Два года назад была попытка изгнать варягов. Восстание старейшин. — В её глазах промелькнула тревога, словно даже сейчас говорить об этом было небезопасно. — Варягов прогнали за море, запретили брать дань. Но без них начался настоящий хаос.

Елена аккуратно отставила кружку с чаем, поднялась с лавки и подошла к печи, чтобы помешать варево деревянной ложкой, отполированной годами использования до блеска. Огонь бросал причудливые тени на её лицо, подчеркивая скулы и придавая глазам глубину колодцев.

— Междоусобицы, грабежи на дорогах, племена грызутся за контроль над торговым путём, как голодные волки за добычу. — Её голос звучал ровно, но пальцы, сжимавшие ложку, побелели от напряжения. — Словене против чуди, весь против карелы, кривичи теснят мерю... и даже варяжские роды обнажают мечи друг против друга у самых стен Ладоги.

Она вздохнула, стряхивая капли с ложки обратно в котёл. Пряный аромат трав и кореньев наполнил избу, смешиваясь с запахом дыма и свежесрубленного дерева.

— И вот теперь часть старейшин, самая влиятельная, склоняется к тому, чтобы призвать варягов обратно. — Елена обернулась к Алексею, и в её взгляде читалось понимание сложности происходящего. — Не всех подряд, а конкретного конунга — Рюрика из рода Скьёльдунгов. Говорят, он справедливый, сильный, сможет навести порядок. Его дружина невелика, но слово его — как камень: твердо и нерушимо.

— И Гордята против этого? — уточнил Алексей, невольно подавшись вперёд.

— Гордята и его люди — категорически против. Они агитируют за то, чтобы справиться самим, без чужаков. Собирают молодых воинов, недовольных старейшинами, говорят, что призвание варягов — это предательство, что славяне должны править сами. — Елена поднесла кружку к губам, вдохнула аромат черного чая и сделала глоток, на мгновение прикрыв глаза от удовольствия. — Проблема в том, что формально они правы. Призвать иноземного князя — это отказаться от самостоятельности. Но без сильной власти — хаос, который хуже.

Алексей задумался, перебирая информацию. Картина становилась яснее — и сложнее. «Новый путь» работал не грубо, не пытался убить Рюрика. Они действовали тоньше — создавали политическую оппозицию его призванию, опирались на законные обиды и страхи местных.

— Когда планируется отправка посольства к Рюрику? — спросил он.

— Через две недели. Вече назначено на новолуние. — Елена посмотрела на него серьёзно. — Там решится: призывать или нет. Голоса разделились почти поровну. Несколько влиятельных старейшин ещё колеблются. От них зависит исход.

— И Гордята будет давить на них, — догадалась Ярослава. — Склонять к отказу.

— Уже давит, — подтвердила Елена. — И очень успешно. Один из колеблющихся, старейшина Радим, уже перешёл на его сторону. Ещё двое-трое — и призвания не будет. — Она посмотрела на Алексея с надеждой. — Вы должны переломить ситуацию. Обеспечить, чтобы вече проголосовало за призвание. Любой ценой.

Любой ценой. Знакомые слова. Именно их говорила Ольга.

— Мы сделаем что сможем, — пообещал Алексей. — Но нужно понимать: если Гордята и его люди — агенты «Нового пути», они действуют не случайно. У них есть план. Многоуровневый, с резервными вариантами. Архитектор их координирует. — Он посмотрел на Елену. — Ты видела признаки его присутствия? Кто-то слишком умный, слишком знающий, слишком успешный в манипуляциях?

Елена задумалась:

— Гордята. Он слишком хорош. Слишком точно бьёт в болевые точки. Знает, кого и как склонить, какие аргументы использовать. — Она нахмурилась. — Хотя может, он просто талантливый политик.

— Или Архитектор, — сказал Алексей. — Нужно проверить. Я должен встретиться с ним, поговорить, оценить.

— Опасно, — предупредила Елена. — Если он поймёт, кто ты...

— Он не поймёт, — Алексей похлопал себя по лицу. — Биомодификация. Я выгляжу как южанин. И прикрытие крепкое — странствующий лекарь, обучавшийся у греков и арабов. Никаких связей с Хранителями.

— Надеюсь, — вздохнула Елена. — Потому что если что-то пойдёт не так, миссия провалится. А с ней — вся российская история.

За окном сгущались сумерки. В дальней комнате раздался детский плач, и Елена вздрогнула:

— Младший проснулся. Мне нужно покормить его. — Она встала. — Располагайтесь. Вечером придёт Михаил, обсудим детали. А пока — отдыхайте. На себе знаю — прыжок из будущего выжимает все силы.

Она ушла в дальнюю комнату, оставив их вдвоём. Алексей и Ярослава переглянулись.

— Она на грани, — тихо сказала Ярослава. — Ещё немного — сломается.

— Согласен, — кивнул Алексей. — Четыре года под прикрытием — это слишком долго. Особенно здесь, в таких условиях. — Он отпил остатки чая, и тот показался горьким. — Мы должны закончить миссию быстро. И вытащить её отсюда.

— А если она не захочет? — спросила Ярослава. — Слышала, что сказала? «Куда мне возвращаться?» У неё здесь дети. Чужие, но она их воспитывает. Привязалась.

— Тогда это её выбор, — Алексей поставил кружку на стол. — Мы не можем заставить. Можем только предложить.

Они помолчали, каждый думая о своём. Алексей смотрел на пляшущее пламя лучины в углу и думал о том, как легко потеряться между временами. Как легко забыть, кто ты на самом деле, когда роль становится реальностью.

ГЛАВА 4. В СЕРДЦЕ ЛАДОГИ

Ночь рухнула на Ладогу тяжким, душным пологом. Без огней, без живого дыхания город слеп, погружаясь в вязкую темень. Лишь кое-где в узких бойницах окон дрожали рыжие капли света — там догорали лучины или сальные светильцы.

Серебро почти полной луны обливало тесовые крыши и бревенчатые стены, вырезая из мрака резкие, колючие тени. Дорога к реке поблескивала под мертвенным сиянием, точно чешуя огромного змея. На улицах — ни души. После заката Ладога становилась чужой: в путанице кривых переулков, где верхние венцы срубов почти сходились над головой, прятались не только тати и пьяная голь, но и сама ночная жуть, в которой легко было сгинуть без следа.

Алексей стоял у окна, глядя на тёмный силуэт Ладоги, и прислушивался к звукам ночного города. Где-то лаяла собака — протяжно, тоскливо. Из соседнего дома доносились голоса — мужской и женский, ругань на славянском, затем звук удара и женский вскрик. Потом тишина. Алексей стиснул кулаки, но заставил себя не вмешиваться. Не его дело. Не его время. Здесь бьют жён, и это норма, часть быта, которую он не имел права менять.

За спиной, в дальней комнате, Елена укладывала детей спать — он слышал её голос, напевающий колыбельную. Мелодия была странной, чужой, режущей слух непривычными интервалами, но в ней была какая-то первобытная красота.

Ярослава сидела за столом, перебирая свои припасы — янтарные бусы, стеклянные браслеты, несколько серебряных фибул. Легенда прикрытия требовала, чтобы у неё был товар для торговли, и её снабдили аутентичными изделиями девятого века, неотличимыми от тех, что делали прибалтийские мастера той эпохи.

— Красивые, — заметил Алексей, глядя, как свет лучины играет на янтаре. — Настоящие?

— Настоящие, — кивнула она, поднося к свету крупную бусину медового цвета. — Балтийский янтарь, возраст — около сорока миллионов лет. Внутри видишь? Застывшее насекомое. Такие ценятся особенно высоко — считается, что в них заключена душа древнего существа, даёт владельцу защиту. — Она аккуратно положила бусину обратно. — Я могу продать это всё за хорошие деньги. Мы будем обеспечены серебром на весь срок миссии.

— Если Гордята не убьёт нас раньше, — мрачно заметил Алексей.

— Оптимизм — твоя сильная сторона, — усмехнулась Ярослава.

— Реализм, — поправил он. — Мы пришли сюда мешать планам очень опасных людей, которые готовы убить, чтобы изменить историю. Не стоит об этом забывать.

Она кивнула, и улыбка исчезла с лица:

— Я помню. Поэтому держу вот это под рукой. — Она достала из-под платья нож — небольшой, но смертоносный, в деревянных ножнах на тонком кожаном ремешке. — И спать буду с ним.

— Разумно.

Они замолчали, погрузившись в свои мысли. Алексей вернулся к окну, продолжая изучать темноту снаружи. Глаза постепенно привыкали, и он начал различать детали — силуэты домов, деревянный частокол на окраине, дальний блеск реки в лунном свете.

Небо сияло первозданной красотой. В современном мире лунное серебро терялось в уличном освещении, в световом загрязнении городов. Здесь же Луна царила безраздельно, заливая мир холодным чистым сиянием. Небо было усыпано звёздами — тысячами, десятками тысяч, Млечный Путь протянулся широкой светящейся рекой через весь небосвод. В этом величественном свете Ладога преображалась: бревенчатые стены домов отливали серебром, река Волхов блестела расплавленным металлом, а тени от частоколов и построек казались вырезанными из чёрного бархата. Такую луну славяне называли хлебной — когда она висела над городом как огромный круглый каравай, обещая урожай и достаток, если боги будут милостивы.

— Смотри, — тихо позвал он Ярославу, кивая на небо.

Она подошла, встала рядом, и они несколько минут молча смотрели на звёздное великолепие.

— Красиво, — прошептала она. — И страшно. Понимаешь, что мы под этим же небом, но на сотни лет раньше. Те же звёзды, та же луна. Но совершенно другой мир.

— Да, — согласился Алексей. — Иногда это ощущение накрывает. Дезориентация. Ты знаешь, что находишься в прошлом, но мозг отказывается это принимать полностью. Всё кажется... нереальным. Как очень детальный сон.

— Пока кто-нибудь не ударит, — добавила она. — Или пока не почувствуешь запах. Тогда понимаешь — это реально. Слишком реально.

Их разговор прервал стук в дверь — тихий, условный, три коротких, два длинных, ещё один короткий. Елена вышла из дальней комнаты, кивнула:

— Это Михаил.

Она открыла дверь, и в дом вошёл кузнец. Он успел помыться — волосы были влажными, на нём была чистая льняная рубаха вместо закопчённой рабочей одежды. Но усталость в глазах никуда не делась.

— Добрый вечер, — поздоровался он, закрывая за собой дверь на засов. — Извините, что заставил ждать. Хотел убедиться, что никто не следит. — Он прошёл к столу, неловко опустился на лавку. — Можно воды? Устал как собака.

Елена принесла кувшин и деревянную кружку. Михаил жадно выпил, вытер губы тыльной стороной ладони:

— Итак. Вы из будущего, координаторы миссии?

— Полевые агенты, — уточнил Алексей. — Алексей, руководитель операции. Ярослава, второй агент. Прибыли сегодня утром, прыжок из 2027 года.

— 2027-й, — повторил Михаил с лёгкой завистью. — Для меня прошло четыре года, а там — всего несколько месяцев, наверное?

— Три с половиной месяца с момента вашей отправки, — подтвердил Алексей. — Новая технология якорей синхронизации. Мы вернёмся практически в то же время, из которого ушли. Погрешность — часы, максимум день-два.

— Счастливые вы, — вздохнул Михаил. — А я застрял здесь на долгие зимы. Когда срок мой выйдет, мне уже пятый десяток пойдет, а прошло бы всего полгода. Тело постарело, жизнь прошла, а мир почти не изменился. — Он покачал головой. — Простите. Затмение нашло. К делу надо воротиться.

Он придвинулся ближе к столу, понизив голос, хотя в доме, кроме них и спящих детей, никого не было:

— Всё куда чернее, чем в той весточке, что я подавал прежде, — голос Михаила стал сухим и жестким. — «Новый путь» оскалился, почуял волю. Троих их псов я выследил верно, ещё на двоих тень падает.

— Троих? — переспросил Алексей. — Елена говорила об одном — Гордяте.

— Гордята — здесь верховодит, он — зачинщик. Но с ним работают ещё двое. — Михаил достал из-за пазухи церку (вощеную дощечку) с процарапанными именами. — Первый — Вацлав, торговец из западных славян, моравов. Торгует франкским железом, мехом, янтарем. Человек домовитый, в силе, умеет умаслить нужных людей. Через него Гордята справляет всё дело.

— Торговец-агент, — кивнул Алексей. — Хорошее прикрытие. Объясняет наличие денег, возможность путешествовать, контакты с разными людьми.

— В точку, — согласился Михаил. — Второй — Ольвир, варяг. Но не простой наёмник, а ярл, при нем дружина в двадцать мечей. Числится у старейшин, бережет Ладогу от набегов. А на деле — верные люди Гордяты. — Он посмотрел на Алексея серьезно. — Эти двадцать — тертые бойцы. Могут любого сжить со свету, и никто слова не пикнет. Для всех они — стража, законная защита.

— Понятно, — Алексей делал мысленные заметки. — То есть у «Нового пути» здесь есть политический лидер, финансовый спонсор и военная сила. Полноценная структура для захвата власти или, в данном случае, для блокирования призвания Рюрика.

— Именно так, — подтвердил Михаил. — И дело своё они знают крепко. Последние две седмицы Гордята на каждом торжище смуту сеет против призвания. Мутит народ, твердит, дескать, варяги — чужаки хваткие, в ярмо славян запрягут, в холопов обратят. Позором клеймит: мол, негоже иноземцу кланяться, когда можно своего князя из местных родов на стол посадить.

— И кого он предлагает? — спросила Ярослава. — У славянских родов должны быть достойные кандидаты.

Михаил горько усмехнулся:

— В том и беда. Достойных в достатке, да каждый мнит себя первее прочих. Ни один не поклонится соседу, честь рода не уронит. — Он постучал пальцем по столу. — Местный люд единой руки не знает. Есть старейшины — главы родов, за ними последнее слово в семье. Есть воеводы — их кличут на время сечи или похода. Но чтобы один князь над всеми, да чтобы власть сыну передал — того здесь испокон веков не видывали. Не ложится это им на душу, не по их правде такая власть.

— Поэтому и хотят призвать варяга, — медленно произнёс Алексей, понимая логику. — Чужака, который не связан ни с одним родом, не задолжал никому, не имеет местных амбиций. Нейтральная фигура, которая может встать над всеми.

— Истинно так, — одобрительно кивнул Михаил. — Рюрик — чужак, и в том его сила. Ни один старейшина не почтет за позор поклониться ему. Это не в споре за первенство уступить — это ряд (договор) ради общего мира. Не обидно пойти под варяга, коли он никому здесь не кум и не сват. Это добрый уговор, чтобы распрю унять и по правде жить.

— Но Гордята представляет это как предательство, — добавила Елена, которая всё это время молча слушала. — Как отказ от самостоятельности, как трусость. И многие, особенно молодые воины, слушают его. Потому что он говорит то, что они хотят услышать: «Мы сами справимся, нам не нужны чужаки».

— Популизм, — фыркнул Алексей. — Одинаков во все эпохи. Скажи людям то, что они хотят услышать, и они пойдут за тобой, даже если это ведёт в пропасть.

— Красиво сказано, — заметил Михаил. — Да только беда глубже. Дело в том, что Гордята... — он помедлил, подбирая слова, — ... в чем-то истину говорит. Как Рюрик сядет, так воле местной конец придет. Варяжский род реально всю местную знать под себя помнет, на вторые роли отодвинет. Это не добровольное сотрудничество равных — это начало завоевания, пусть и замаскированное под приглашение.

Тишина сделалась вязкой, липкой — не продохнуть.

— Но без этой силы, — продолжил Михаил тише, — не собрать земли в единый кулак. Так и останутся роды врозь, пока не пожрут друг друга в кровавых распрях или не станут добычей для тех, кто сильнее. Козары с юга, греки из Царьграда, франки с заката — все так и смотрят, как бы эти земли под себя подмять да данью обложить. — Он посмотрел на Алексея. — Не за правду мы стоим. Мы за то, чтобы земля уцелела. Путь этот тяжкий, на крови замешан, да только иного не дано.

Слова эхом отозвались в душе Алексея. Он и сам думал об этом — о моральной двусмысленности их миссии. Защищать становление государства через захват власти иноземцами. Обеспечивать призвание, которое по сути было началом оккупации.

— Наша задача не судить, — сказал он, повторяя слова Ольги. — Наша задача — сохранить то, что было. Даже если это было неправильно с моральной точки зрения.

— Удобно так думать, — Михаил усмехнулся без веселья. — Я и сам себе это каждое утро твержу. Помогает душой не покривиться от того, что творю. Чтобы совесть не загрызла, когда одно думаешь, а другое делаешь.

Они помолчали. Елена встала, принесла ещё воды, разлила по кружкам. Села обратно, обхватив свою кружку обеими руками, словно грелась, хотя в доме было тепло от очага.

— Что говорят местные о самом Рюрике? — спросила Ярослава. — Его происхождение, характер, намерения?

Михаил пожал плечами:

— Немного. Он конунг из рода Инглингов, из знатной северной крови. Не из тех, кто над всеми властвует, — таких там в каждом фьорде по двое, — а из младших сородичей. Воин бывалый, водил дружину в набеги на фризов и земли франков. О нём молва идет — муж правый, но крут на руку, измены и самовольства не спустит. — Он задумался. — По нраву, если верить варяжским гостям на торжищах, он человек с умом, зря мечом не машет. Не за славой пустой гонится. А значит, смекнет: призвание в наши земли — это верный стол и сытое кормление. Это лучше, чем всю жизнь грызться за каждый клочок скалы в северных фьордах, где земля камнем родит, а зимы вечны.

— То есть он согласится прийти? — уточнил Алексей.

— Коли дойдут до него послы да предложат добрый ряд — согласится, и сомневаться нечего, — кивнул Михаил. — Не в его воле заминка. Весь сказ о том — пойдут ли послы вообще. Через две седмицы вече примет решение. И вот тут «Новый путь» бьет в самое сердце.

Он развернул на столе второй кусочек деревянной дощечки, на котором были процарапаны имена:

— Вот те, кто на вече слово молвить будут, — Михаил коснулся дощечки. — Всего двадцать три старца — главы самых сильных родов ильменцев да кривичей, да еще нарочитые мужи от чуди, веси и мери. За призвание сейчас девять голосов. Против — восемь. Еще шестеро в раздумье, на две стороны смотрят. — Он обвёл пальцем несколько имен. — Эти шестеро — корень дела. Куда они склонятся, туда и всё вече пойдет. И Гордята их сейчас в оборот взял, со всех сторон обложил.

Алексей изучал список, пытаясь запомнить имена. Славянские — Радим, Вышата, Добрыня. Финно-угорские — Калев, Элтса, Юмала. Незнакомые, чуждые, но от них зависела судьба цивилизации.

— Какие аргументы использует Гордята? — спросил он.

— Под каждого ключ подобран, — ответил Михаил. — Радиму, что кичится древностью колена своего, в уши льет: «Деды твои и прадеды искони сами себе хозяевами были, неужто ты память их осквернишь, под варяга легши?» Вышате, у которого сына в стычке с находниками убили, на рану сыплет: «Ты убийц крови своей в дом звать собрался? На стол их посадишь?» А Добрыне, что на торгах разжился, обещает куш еще жирнее, коли заморских гостей отвадить. Мол, без варягов весь барыш наш будет, некому в карман лезть.

— А финно-угорским старейшинам? — спросила Ярослава.

— Тем и проще, — вздохнул Михаил. — Им в уши льют: «Славяне с варягами споются, а вас в тень задвинут, под дань тягостную подвяжут». И те опасаются, ясное дело. Да только правда в другом. Пройдет время, и все в одну братчину сольются, где каждому свое место найдется. Чудь, весь да меря со своим укладом останутся, и язык дедов не забудут, но пойдут в одной связке. Одни со славянами породнятся, кровь смешают, другие особняком стоять будут, но под общей рукой. Торг да общая беда свяжут всех крепче, чем само родство. — Он помолчал. — Здесь искони так: не под пяту друг друга гнать, а миром стоять против лиха. Иначе в этих лесах не выжить.

Алексей кивнул, делая выводы:

— Значит, задача — склонить колеблющихся старейшин к призванию варяга или хотя бы ослабить влияние Гордяты.

— В точку, — подтвердил Михаил. — Да только задача потяжелее, чем на первый взгляд. Гордята не первый месяц землю рыл: где мздой купил, где страхом прижал, где верных людей по всем углам расставил. У нас же — две седмицы в запасе и слава перекати-поля. Мы здесь — люди без роду, без племени, пришлые. С чего бы старейшинам слушать заезжего костоправа да девку с янтарем?

Вопрос был справедливым. Алексей погрузился в раздумья, взвешивая возможности.

— Нужно создать репутацию, — медленно произнёс он. — Я лекарь. Буду лечить людей, помогать, завоёвывать доверие. Если вылечу кого-то из старейшин или их близких — получу доступ, смогу говорить, влиять. Яра торговка. Будет торговать, общаться, слушать сплетни, выявлять слабые места в позиции Гордяты.

— А я? — спросила Елена.

— Ты — наш оплот, надёжный тыл, источник сведений, — ответил Алексей. — Ты здесь четыре года, тебя знают, тебе доверяют. Ты можешь говорить с людьми без опаски. Быть нашими глазами и ушами там, куда нам не проникнуть.

Она кивнула, и в глазах промелькнула благодарность за то, что её не отодвинули в сторону, что она всё ещё нужна.

— Но главное, — продолжил Алексей, — нужно выявить, кто из троих агентов — Архитектор. Или он вовсе четвёртый, затаившийся. Архитектор — разум всего замысла. Обезвредим его — рухнет всё построение.

— Как нейтрализуем? — прямо спросил Михаил. — Убьём?

Вопрос повис в воздухе. Алексей чувствовал, как все смотрят на него, ждут ответа.

Убийство. Они обычно не говорили об этом открыто, но все знали — иногда это единственный выход. Когда агент «Нового пути» слишком опасен, слишком влиятелен, слишком близок к успеху. Когда другие методы исчерпаны.

— Если потребуется, — ответил он наконец, и голос прозвучал ровно, без эмоций. — Но это крайняя мера. Убийство влиятельного человека может вызвать цепь событий, которые мы не контролируем. Междоусобицу, кровную месть, хаос. — Он посмотрел на Михаила. — Сначала попытаемся дискредитировать, скомпрометировать, лишить влияния. Если не получится — тогда да. Устраним.

Михаил медленно кивнул:

— Ладно. С малого начнем. Завтра ты, Алексей, в город подашься. Покажи, на что горазд, поищи, кому помощь лечца надобна — враз слух пойдет. Яра — на торг, янтарем своим торговать да со всяким людом языками зацепляться. Я, как по обычаю, у наковальни встану. Мужики, пока мечи куются, всё нутро нараспашку держат, все тайны выкладывают. Елена — в доме останется, гостей встречать. Пусть с бабами лясы точит, женская молва быстрее ветра летит. — Он встал, потянулся, и суставы хрустнули. — А теперь — на боковую. День впереди долгий, до потёмок не присядем.

Они разошлись по своим углам. Михаил ушёл к себе — оказалось, у него была комната в этом же доме, Елена сдавала ему угол за небольшую плату, часть их совместного прикрытия. Ярославе постелили на лавке у очага. Алексею — в соседней комнате, на охапке соломы, накрытой грубой холстиной.

Он лёг, натянул на себя шерстяное одеяло — колючее, пахнущее овцой и дымом — и попытался заснуть. Но сон не шёл. В голове крутились мысли, планы, сомнения.