Призвание варягов

— Лекарь, говоришь? — спросил он на славянском, медленно, растягивая слова. — Откуда?

— С юга, — ответил Алексей. — Учился в Корсуни у греков, потом у арабов на Волге. Теперь иду на север, предлагаю услуги.

— Далёкие края, — повторил кормчий задумчиво. — Что делал там?

— Лечил болезни, сращивал кости, резал раны, — Алексей говорил ровно, без дрожи в голосе, держа взгляд. Показать страх перед такими людьми — значит, позволить им почувствовать себя хозяевами положения. — Учился у лучших. Греческие врачи знают много, чего не знают северные знахари.

Кормчий кивнул, потом резко выхватил нож из-за пояса. Алексей напрягся, готовясь отпрыгнуть, но варяг, красуясь перед своими товарищами своей храбростью, полоснул себя по предплечью — быстро, точно, не глубоко, но достаточно, чтобы кровь потекла.

— Лечи, — приказал он, протягивая окровавленную руку.

Испытание. Проверка. Если он действительно лекарь — докажет. Если нет — обманщик, а с такими здесь разговор короткий.

Алексей кивнул, опустился на колени, открыл сумку. Достал чистую льняную ткань, флакон с настойкой зверобоя, иглу и нить. Всё медленно, демонстративно, чтобы варяги видели каждое движение и не заподозрили подвоха.

— Это будет жечь, — предупредил он, смачивая ткань настойкой.

— Стерплю, — коротко бросил кормчий.

Алексей промыл рану — варяг даже не поморщился, хотя зверобой на спирту жёг как огонь. Осмотрел края — ровные, чистые, не нужно зашивать. Просто стянул специальным узлом бинтом, аккуратно, мастерски.

— Готово, — объявил он, поднимаясь. — Меняй повязку через день. Если покраснеет или загноится — промой ещё раз вот этим. — Протянул маленький флакончик с настойкой. — И не мочи три дня.

Кормчий осмотрел повязку, подвигал рукой. Кивнул одобрительно:

— Умеешь, — признал он. — Не обманываешь. Хороший лекарь найдёт работу в Альдейгьюборге (Ладога, примеч. авт.).Там всегда кто-то болен или резан.

Он повернулся к команде:

— Берём их! Попутчиками будут! — Затем снова к Алексею: — Плата — всё то серебро, что у вас нашли. Согласен?

Грабёж, конечно. Но у Алексея не было выбора. Идти пешком три дня по дикому лесу или заплатить втридорога за быстрое и относительно безопасное путешествие?

— Согласен, — кивнул он. — Половину сейчас, половину по прибытии.

Кормчий расхохотался — громко, от души:

— Хитёр! Ладно, по рукам! Я Рёгнвальд, конунг этого кнорра! — Он протянул руку, и Алексей пожал её — крепко, как равный.

— Лечец, — представился он. — А это Яра, торговка янтарём. Моя спутница.

— Красивая спутница, — оценил Рёгнвальд, окинув Ярославу взглядом, в котором не было похоти, только мужское любование. — Береги. Таких в Альдейгьюборге заберут быстро.

— Попробуют, — усмехнулась Ярослава, и в голосе прозвучала сталь. — Только я и сама себя беречь умею.

— О, дерзкая! — Рёгнвальд рассмеялся ещё громче. — Мне нравится! Ладно, по местам! Уходим!

Алексей и Ярослава забрались в лодку, устроились среди тюков с мехами. Варяги оттолкнулись от берега, сели на вёсла, и судно снова двинулось вверх по течению, преодолевая сопротивление реки мощными, синхронными гребками.

Алексей откинулся на тюк, закрыл глаза и впервые с момента прыжка позволил себе расслабиться. Они на месте. В девятом веке. Среди настоящих варягов, на кнорре, плывущем по реке, которая существует и в его времени, но течёт совершенно иначе.

Судно скользило по Волхову, и Алексей, прикрыв глаза от яркого солнца, вслушивался в ритм вёсел и голоса гребцов. Они переговаривались между собой на древнескандинавском — быстро, с жаргоном и диалектными особенностями.

Говорили о товаре, который везут на юг — меха белки и куницы, моржовую кость, янтарь. О ценах, которые можно выторговать у купцов на Волге. О женщине одного из гребцов, которая, по слухам, утешалась с соседом, пока муж в плавании. Обычные разговоры простых людей, только облечённые в слова тысячелетней давности.

— Эй, лекарь! — окликнул его Рёгнвальд с кормы, перекрывая плеск волны. — Сказываешь, у ромеев науку перенимал?

— Было дело, — Алексей приоткрыл один глаз, щурясь на солнце. — В Корсуни три зимы провел.

— А не брешут ли, будто греки живых людей пластают, чтобы хвори выгонять? — В голосе варяга недоверие мешалось с жутью. — Чрево вскрывают, руками в нутро лезут?

— Не брешут, — подтвердил Алексей. — Да только когда иного пути к жизни нет. Коли внутри кость дробленая или гниль завелась — надобно отворить плоть, вычистить скверну да жилами сшить.

Гребцы переглянулись, и один — отрок, едва обросший первым пухом на подбородке — опасливо качнул головой:

— Ведовство это, не иначе. Плоть живую кромсать — богов гневить. Душа в ту дыру и утечет, как вода из разбитой крынки.

— Коли жилами крепко стянуть — не утечет, — возразил Алексей. — Но правда твоя — затея лихая, не всякий сдюжит. Оттого и берусь за нож лишь тогда, когда смерть уже за плечом стоит и в затылок дышит.

— Разумно молвишь, — кивнул Рёгнвальд, налегая на весло. — А с ранами гнилыми как ладишь? Был у меня побратим, Торольв. Словил наконечник в икру в малой сшибке. Рана — тьфу, комар укусил, затянулась вмиг. А через седмицу ногу раздуло, почернела она, смрадом мертвечины пошла. Знахарь выл, мол, духи темные в крови гнездо свили. Ногу отсечь порывался.

— И что, ссек кость? — спросил Алексей, хоть и ведал наперед, чем такие речи кончаются.

— Отхватил по самое колено, — Рёгнвальд зло сплюнул в набежавшую волну. — Торольв три дня орал так, что чайки дохли. На четвертую зарю отмучился — душа отлетела. — Варяг помрачнел. — Знахарь потом баял, мол, поздно железо приложили. Хворь уже внутрь проползла, к самому сердцу подобралась и там гнездо свила.

Алексей кивнул, вспоминая курс исторической медицины. Гангрена — бич эпохи, когда не знали антисептиков. Любая рана могла стать смертным приговором, если инфекция попадала в кровь. Ампутация часто была единственным выходом, но смертность после неё достигала восьмидесяти процентов — от кровопотери, шока, вторичной инфекции.

— Не духи это, — промолвил Алексей, взвешивая каждое слово. — Гниль обычная. Она в донной грязи таится, в затхлой воде живет, на немытых руках сидит. Коли в рану попадет — вмиг плоть изнутри изгложет. — Он вынул из калиты костяную склянку. — Здесь зверобой настоян. Коли сразу после сечи рану омыть — не зацветет она, не почернеет.

Гребцы примолкли, слушая с опаской, но и с жадным любопытством. Рёгнвальд поскреб бороду:

— Стало быть, не духи злые?

— Не духи, — подтвердил Алексей. — Хотя кудесники скажут: что гниль, что дух — всё одно лихо, под разными именами ходит. — Он примирительно добавил: — Я с волхвами о корне хворей не ряжу. Опасно супротив тех идти, кто богам в уши шепчет. Но я ведаю, от чего плоть целеет. Коли рану крепким зельем омыть — затянется. Коли тряпицу чистую приложить — заживет. Коли руки лекаря от грязи отмыты — беда обойдет.

— Чистота… — пробормотал Рёгнвальд. — Ромейская хитрость. Слыхал я, будто они в купели лазят каждый божий день. Неужто правда?

— Истинная правда, — усмехнулся Алексей. — В больших градах у них палаты каменные с горячей водой — бани. Там тело парят, кожу скребницами правят, песок да пот сгоняют.

— Так и силу мужскую смыть недолго, коли в воде тереться без меры, — проворчал Рёгнвальд, покрепче перехватывая весло. — Слыхивал я, ромеи те изнежились совсем, в заморских благовониях утопли. Воину лишняя чистота ни к чему — честный пот да кровь вражья кожу дубят, крепче брони делают.

Гребцы согласно заухали, подхватывая ритм.

— Тело парить — дело доброе, — подал голос отрок с кормы. — У нас бани жаркие, камнем калёным дух вышибают. Но чтоб каждый день... Так и кожа слезет, как с гадюки старой.

Алексей лишь молча улыбнулся. Он понимал: для этих людей грязь была привычна, как кора на дереве, а излишняя забота о теле казалась бабством. Но зерно сомнения было брошено — теперь каждый из них, получив царапину, нет-нет да и вспомнит про «греческую склянку» с целебным зверобоем.

Ярослава, сидящая рядом, тихо усмехнулась — только он один расслышал. Она понимала его дилемму: современный человек, вооружённый знаниями будущего, но вынужденный осторожничать, чтобы не вызвать подозрений.

— Скоро ли Ладога? — спросила она, перекрывая шум речной волны.

— К закату причалим, — отозвался Рёгнвальд, не оборачиваясь. — Коли встречный ветер в лоб не ударит и пороги без беды минем.

— Пороги? — Алексей подался вперед, вглядываясь в речную гладь.

— Есть там место лихое, где камни спины кажут, а вода кипит, — пояснил варяг. — Кнорр там вести надобно чутко. Один неверный взмах весла — и кости кораблю переломает, брюхо о камни вспорет. Но мы те воды не раз утюжили, знаем, где тропа протоптана.

Он не преувеличивал. Через час лодка подошла к участку, где река становилась бурной, пенилась вокруг торчащих камней. Рёгнвальд встал в полный рост на корме, зорко всматриваясь в воду, выискивая безопасный фарватер. Гребцы затихли, слушая его команды.

— Лево! Два гребка! — рявкнул он. — Право! Табань, табань!

Судно метнулось влево, обогнуло камень, который Алексей увидел только в последний момент — чёрный валун под водой, о который разбилась бы в щепки любая ладья. Ещё манёвр, ещё — и они проскочили пороги, вырвались на спокойную воду.

Гребцы выдохнули с облегчением. Один даже перекрестился — нет, не христианским крестом, а жестом, который Алексей не сразу понял. Потом сообразил: знак молота Тора. Благодарность богу-громовержцу за благополучный проход.

— Хорошо прошли, — одобрительно сказал Рёгнвальд. — Тор с нами. — Он посмотрел на Алексея. — Ты каким богам молишься, Лечец?

Опасный вопрос. Очень опасный. Неправильный ответ мог всё испортить.

— Многим, — осторожно ответил Алексей. — В разных землях — разные боги. У греков молился Асклепию, богу врачевания. У арабов чтил Аллаха, единого бога пустынь. Здесь, на севере — Велесу кланяюсь, он покровительствует странникам и торговцам. — Он сделал паузу. — Лекарь должен уважать богов той земли, где лечит. Иначе боги разгневаются, и лечение не поможет.

Умный ответ. Показывающий уважение к местным верованиям, но и объясняющий его широкие познания контактами с разными культурами.

Рёгнвальд медленно кивнул:

— Мудрые слова. Боги сильны в своих землях. Тор — наш, северный. Перун — ваш, славянский. Говорят, они одно дело делают — громом бьют врагов. — Он задумчиво посмотрел на небо, где плыли белые облака. — А христианский бог, которому греки молятся — он слабый. Один, без товарищей. Как один может против многих?

— Христиане говорят, что их бог сильнее, потому что один управляет всем, — осторожно ответил Алексей, вспоминая, что в 862 году христианизация Руси ещё не началась — до Владимира больше века. — Но я не спорю о силе богов. Это дело опасное.

— Разумно, — согласился Рёгнвальд и переключился на команды гребцам.

Ярослава тихо выдохнула рядом с Алексеем:

— Хорошо ответил. Я уж испугалась, что влепишь чего-нибудь про монотеизм.

— Я тоже испугался, — прошептал он в ответ. — Религия здесь — не философский вопрос. Это вопрос идентичности и выживания. Неправильно сказать — могут за богохульство убить.

— Или за колдовство, — добавила она. — Твои медицинские знания балансируют на грани. Слишком продвинутые для эпохи.

— Знаю, — кивнул он. — Поэтому объясняю всё через греков и арабов. Списываю на чужеземную мудрость. Пока работает.

Они замолчали, наблюдая за проплывающими мимо берегами. Лес становился гуще, древнее — вековые деревья-исполины поднимали свои могучие кроны к небу. Дубы, чьи стволы не могли обхватить и трое мужчин, сосны, пронзавшие небо золотистыми стрелами, разлапистые ели, сумрачные в своей величественной неподвижности. Нетронутая природа дышала первозданной силой, напоминая о временах, когда человек был лишь гостем в этих землях, а не хозяином.

Между стволами то и дело мелькали тени лесных обитателей — стройные олени с ветвистыми рогами, настороженно поднимавшие головы при звуке весел, семейство кабанов с полосатыми поросятами, деловито роющих мягкую подстилку из хвои и прошлогодних листьев. А однажды на излучине реки они увидели огромного бурого медведя — матёрого хозяина леса, который стоял по брюхо в воде на отмели и с поразительной ловкостью выхватывал из речного потока серебристых лососей, стремящихся вверх по течению. Мощные лапы с когтями длиной с человеческий палец взметали фонтаны брызг, а из пасти доносилось довольное урчание.

Гребцы заметили медведя и загомонили, показывая друг другу. Один выхватил лук, но Рёгнвальд рявкнул:

— Руки прочь! Медведь в воде — зверь заветный, сам Одинов глаз за нами присматривает! Кто сталь в него всадит — тот на весь род проклятие примет, до седьмого колена не отмоется!

Лучник послушно опустил оружие. Медведь, не обращая на людей внимания, поймал крупную рыбину и с хрустом разгрыз её пополам, кровь потекла по шерсти.

— Красиво, — прошептала Ярослава, зачарованно глядя на зверя. — И страшно. Такой мощный и дикий...

— Здесь всё дикое, — тихо ответил Алексей. — Мы попали в мир, где человек — гость, а не хозяин. Где природа сильнее цивилизации. Привыкай.

Солнце клонилось к горизонту, когда впереди, на повороте реки, показались первые признаки человеческого жилья. Дым — тонкие струйки, поднимающиеся из десятков очагов. Потом — частокол, деревянные стены поселения, тёмные от времени и копоти. Ладьи, пришвартованные к деревянным причалам — десятки, разных размеров и форм.

Ладога.

Альдейгьюборг варягов. Любша словен. Один из древнейших городов, который переживёт тысячелетие и будет стоять в веке двадцать первом, хоть и под другим названием — Старая Ладога, тихий посёлок в Ленинградской области, где приезжие фотографируются на фоне древних церквей и крепостных стен.

Но в 862 году это был живой, шумный, космополитический торговый узел, где встречались миры и культуры, где славянские и скандинавские языки смешивались, где пахло дымом, рыбой, дёгтем, человеческим потом и деньгами.

— Вот она, — выдохнул Рёгнвальд, и в голосе его послышалась хозяйская гордость. Он уверенно правил кнорр к одному из причалов. — Альдейгьюборг. Столица северов. Здесь ты купишь всё — от франкской стали до ромейского паволока. Сбудешь всё — от клыка моржового до девки-славянки. Но здесь же и оставишь всё — коли кости криво лягут или язык за зубами не удержишь.

Он засмеялся, и в смехе звучало искреннее удовольствие человека, вернувшегося домой после долгого путешествия.

Судно причалило. Гребцы закрепили его канатами, начали выгружать тюки. Рёгнвальд спрыгнул на деревянный настил причала, протянул руку Алексею:

— Давай остаток платы, Лечец. По уговору.

Алексей отсчитал серебро — тяжелые арабские дирхемы и византийские милиарисии с потертыми профилями давно умерших императоров. Последняя половина его запаса перекочевала в мозолистую ладонь кормчего. Болезненно много, но договор есть договор. Монеты исчезли где-то в складках кожаного пояса северянина так быстро, что казалось, их и не было вовсе.

В этой эпохе, где письменных контрактов не существовало, а законы хранились лишь в памяти старейшин, нарушить данное слово означало гораздо больше, чем просто потерять деньги. Это значило потерять репутацию — единственную валюту, которая ценилась дороже серебра и меха. Человек без имени, без чести становился изгоем, и для него не было места ни в торговом караване, ни среди простых землепашцев. А без покровительства рода или дружины в этом мире острых мечей и долгой памяти не выжить никому, даже пришельцу из будущего.

Рёгнвальд прикинул вес серебра на мозолистой ладони и довольно крякнул:

— Добро. Любо мне с теми рядить, кто веса не убавляет и слова не ломает. — Он обрушил весомую ладонь на плечо Алексея, чуть не вбив того в причал. — Коли нужда в угле прижмет — кликни на пристани дом Рёгнвальда Рыжего. Первую ночь за так пущу, по праву гостя, а там — за монету, но без обиды.

— Благодарствую, — Алексей крепко сжал его предплечье. — Может, и свидимся еще у твоего очага.

Они с Ярославой сошли на берег, и под ногами заскрипело старое, скользкое от влаги дерево настила. Вокруг кипела жизнь — грузчики таскали мешки и бочки, торговцы зазывали покупателей, дети носились между взрослых, визжа и хохоча, собаки рылись в мусоре, выискивая объедки.

Запах ударил в ноздри — смесь рыбы, дёгтя, дыма, немытых тел, человеческих и животных экскрементов, разлагающихся отбросов. Канализации не существовало, все нечистоты просто выливались на улицу или в реку. Гигиена была понятием незнакомым.

Алексей почувствовал, как желудок подкатил к горлу. Рядом Ярослава закашлялась, прижав платок к носу:

— Господи, как же воняет...

— Привыкнем, — пробормотал он, стараясь дышать ртом. — Вспомни инструктаж. Через несколько дней обоняние адаптируется, перестанешь замечать.

— Несколько дней этой вони... — простонала она. — Радостная перспектива.

Но деваться было некуда. Они двинулись вглубь поселения, протискиваясь сквозь толпу, стараясь не наступать на кучи мусора и не слишком близко подходить к канавам, где текла жидкость подозрительного цвета.

Ладога 862 года разительно отличалась от того, что Алексей видел в виртуальных реконструкциях. Реальность была более грязной, вонючей, хаотичной.

Дома стояли беспорядочно, без видимого плана — кто где захотел, там и поставил. Между ними вились узкие, кривые проходы, больше похожие на тропы, чем на улицы. Деревянные срубы, потемневшие от времени и дыма, с маленькими окнами, закрытыми бычьими пузырями вместо стекла. Крыши — дранка, береста, местами просто дёрн.

Между домами — загоны для скота. Свиньи рылись в грязи, куры носились под ногами, коза, привязанная к столбу, задумчиво жевала чей-то башмак.

Люди были одеты просто — льняные и холщовые рубахи, штаны, обмотки на ногах, кожаные или лыковые лапти. Только богатые носили сапоги, украшения, окрашенную одежду. Большинство — серые, немытые, оборванные.

Но взгляды были острые, настороженные. Каждый встречный оценивал пришельцев — кто такие, откуда, сколько у них денег, стоит ли грабить? Алексей чувствовал эти взгляды на себе, как прикосновения, и непроизвольно проверял нож на поясе.

— Куда идём? — тихо спросила Ярослава.

— Искать Михаила и Елену, — ответил он так же тихо. — Михаил должен быть в кузнице на южном краю поселения. Пойдём туда.

Они свернули в сторону, которую Алексей определил как юг по положению солнца, и углубились в лабиринт узких проходов между домами. Дважды сворачивали не туда, возвращались, спрашивали дорогу у встречных.

Один старик — сгорбленный, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как кора древнего дерева, — показал направление искривлённым пальцем:

— Кузница-то? Туда правь, — он махнул рукой в сторону подола, где река шумит. — Сам по звону сыщешь. Михайло с первой зари у горна потеет, молотом так чеканит, что во всех концах отзывается.

Они пошли дальше, и действительно, через несколько минут услышали звон — ритмичный, мерный, звук молота по наковальне. Следуя за звуком, вышли к небольшой, но крепкой постройке на краю Ладоги.

Кузница.

Из открытых дверей валил дым и жар. Внутри, освещённый красным заревом горна, работал человек — широкоплечий, мускулистый, с голым торсом, мокрым от пота, в кожаном фартуке. Он держал щипцами раскалённую заготовку на наковальне и методично бил молотом — удар, поворот, удар, поворот — выковывая что-то.

Алексей узнал его по фотографии из досье. Михаил. Хранитель под прикрытием. Союзник.

Они остановились в дверях, не решаясь войти. Кузнец заметил их краем глаза, но продолжал работать, не прерывая ритма. Закончил деталь — какое-то кольцо — опустил в ведро с водой. Шипение, облако пара.

Только тогда он выпрямился, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и посмотрел на них в упор. Глаза — серые, умные, настороженные.

— Чего принесло? — буркнул он недружелюбно.

— Ищем кузнеца Михайло, — отозвался Алексей, в точности выговаривая заученные слова пароля. — Слава о нем по всей Ладоге идет. Мол, такой он мастер, что скует и то, за что другие и браться боятся.

Михаил с минуту мерил его взглядом, будто клинок на излом проверял, потом произнёс условленный отзыв:

— Сковать-то справлю. Смотря какой заказ несешь.

Он подошёл ближе, и голос понизился до шёпота, неслышного для случайных ушей:

— Слава богам, дождался. Думал, так и сгинем с Еленой вдвоем.— Он оглянулся, проверяя, нет ли слушателей, потом жестом пригласил внутрь: — — Заходите. Речи поведем в сумерках, когда лишние глаза закроются. А пока… — Он возвысил голос, чтобы слышали на улице: — Что купить хочешь, добрый человек? Нож ли, топор, иль меч добротный?

— Нож надобен, — ответил Алексей, принимая игру. — Чтобы сталь добрая: и в деле не подвела, и в бою не надломилась.

— Скую, — кивнул Михаил. — К третьему дню поспеет.

— По рукам.

— Вот и ладно. А теперь ступайте, ищите, где голову преклонить. — Он приглушил голос: — Идите к Рыбакам, от пристани на восход три избы отсчитайте, там еще баня на отшибе стоит. Скажете — от Михаила пришли. Елена впустит, место на лавке даст. Там и потолкуем впотьмах, когда лишний люд по лавкам затихнет.

— Ладно, — кивнул Алексей. — Доброго тебе здоровья.

Они вышли из кузницы, и Ярослава, дождавшись, пока отойдут подальше, прошептала:

— Он сильно взволнован. Что-то случилось?

— Узнаем вечером, — ответил Алексей. — Пойдём искать Елену.

Дом нашли без труда — действительно, третий от пристани, рядом с баней, из которой валил густой пар, окутывавший округу запахом берёзовых веток. Строение выделялось среди других избушек — двухэтажное, с крепкими стенами из отёсанных брёвен, уложенных так плотно, что, казалось, между ними не протиснулся бы даже шквалистый зимний ветер.

Алексей постучал в дверь — массивную, дубовую, с железными накладками.

Дверь открылась, и на пороге появилась женщина лет сорока, в льняном платье и переднике, с платком на голове. Лицо простое, усталое, но глаза — живые, умные, изучающие.

— Чего ищете? — спросила она, не спеша открывать дверь шире.

— Кузнец Михайло прислал, — ответил Алексей. — Сказал, приветишь гостей, не обидишь углом. — Он выдержал короткую паузу и произнёс фразу, предназначенную только для её ушей: — Видать, гроза будет — птицы к самой воде припали.

Елена на мгновение замерла. Её цепкий, оценивающий взгляд скользнул по их лицам, после чего она так же обыденно отозвалась:

— Пусть льёт, земля давно влаги просит.

Она отступила, пропуская их в дом. Алексей и Ярослава вошли, и дверь закрылась за ними с глухим стуком, отсекая уличный шум.

Внутри было на удивление чисто и уютно. Земляной пол, густо посыпанный свежими опилками. Очаг в центре, где варился котёл с чем-то, пахнущим рыбой и капустой. Лавки вдоль стен. Стол, грубый, но прочный. Лучина в углу, освещающая помещение тусклым, дрожащим светом.

Елена подошла к двери в дальнюю комнату, приоткрыла, заглянула:

— Дуня, я занята. Постереги братьев, чтобы не шалили.

Детский голос что-то ответил. Елена закрыла дверь и повернулась к ним. На глазах Алексея её лицо неуловимо изменилось — крестьянская суровость сошла, как смытая краска. Усталость, колоссальное напряжение и страх, которые она годами скрывала перед домашними, проступили наружу. Плечи её опустились.

— Хранители? — тихо спросила она на чистом современном русском.

— Да, — кивнул Алексей, переходя на родной язык и чувствуя облегчение — наконец-то можно говорить нормально. — Алексей, полевой агент. Это Ярослава, моя напарница. Прибыли из 2027 года, миссия по защите призвания варягов.

Елена закрыла глаза, и по лицу потекли слёзы. Она всхлипнула, прижала ладони к лицу:

— Дождалась... Думала, стерли моё имя из памяти. Четыре лета я здесь векую, четыре года проклятых, как в могиле заживо зарыта. Ни души кругом, кому довериться можно, ни слова родного. Совсем одна, будто брошенная собака на цепи.

Ярослава быстро подошла, обняла её за плечи:

— Всё хорошо. Мы здесь. Ты не одна. Держись.

Елена кивнула, вытирая слёзы, пытаясь взять себя в руки:

— Извините. Я просто... устала. Очень устала. Прикрытие, постоянная игра, жизнь в роли, дети, муж, который умер полгода назад от лихорадки, и я не могла спасти, потому что лекарства кончились, а новые неоткуда взять...

— Твой муж был местным? — мягко спросил Алексей.

— Да. Часть прикрытия. Вдовец-рыбак, хороший человек, зажиточный. Женился на мне — нужна была хозяйка дому, мать детям. Я согласилась, чтобы легенда работала. — Голос дрогнул. — Не любила его. Но привыкла. Он был добрым. А потом умер, и я осталась одна с тремя чужими детьми на руках, с хозяйством...

Она снова заплакала, но уже тише, без истерики. Ярослава держала её, поглаживая по спине, что-то шептала успокаивающее.