Шоу бизнес

Столы ломились от еды – гастрономический интернационал социалистического лагеря. Оливье соседствовал с баницей, селёдка под шубой – с мусакой, холодец – с шопским салатом. Каждая кухня старалась перещеголять другую в калорийности и изобилии. Еда – единственная область, где соцлагерь честно соревновался. В остальном – притворялись, что соревнуются, а на самом деле делили сферы влияния.

Водка лилась щедро – болгары угощали от души, советские не отказывались из вежливости. К полуночи галстуки были ослаблены, причёски растрёпаны, а идеологические разногласия между странами соцлагеря казались смешной выдумкой. Алкоголь – великий уравнитель. Под его воздействием член ЦК и рядовой артист становятся одинаково искренними. И одинаково уязвимыми.

Тосты звучали один за другим, нарастая в пафосе по мере убывания водки. «За мир во всём мире» – классика жанра, обязательный номер программы. «За дружбу народов» – особенно трогательно после пятой рюмки, когда границы между народами размываются вместе с границами приличий. «За дорогого Леонида Ильича» – тут все дружно поднимали рюмки с выражением искренней любви на лицах, а о чём думали – оставалось при них. В СССР научились держать мысли при себе задолго до того, как это стало вопросом выживания.

Валера нашёл Малышева в углу зала.

Артист сидел в стороне от общего веселья, у окна с видом на ночное море – гитара на коленях, сигарета в зубах, взгляд направлен куда-то внутрь себя. Там, внутри, видимо, было интереснее, чем снаружи. Играл блюз – музыку, которую в СССР официально считали упадочной, порождением загнивающего капитализма. Негритянская музыка угнетённых масс приветствовалась, но только если речь шла о борьбе с империализмом. А он играл о другом – о тоске, об одиночестве, о том, чему нет названия на языке партийных резолюций.

Вокруг него образовалась пустота – зона отчуждения невидимая, но ощутимая. Коллеги обходили стороной – то ли из зависти к таланту, то ли из осторожности. Рядом с такими не стоит появляться лишний раз – заметят, запомнят, внесут в какой-нибудь список. Списки в СССР – главный жанр литературы. Талант был заразен, как болезнь. Подойдёшь слишком близко – и сам начнёшь хотеть невозможного.

– Витя, браво! – Валера протянул бокал коньяка. Армянский, пятизвёздочный – для номенклатуры возили, простым смертным не полагалось. – Играешь как Би Би Кинг. Только душевнее.

Малышев поднял глаза – в них плавала ирония, настоянная на усталости:

– Би Би Кинг? В СССР за такие сравнения можно в психушку загреметь. «Преклонение перед Западом, гражданин Малышев! Вам калинки-малинки мало?»

– Да ладно, мы же в Болгарии. Тут почти Европа.

– Почти – не считается. – Малышев усмехнулся горько. – Как почти беременная. Или ты свободный, или советский. Третьего не дано.

Отхлебнул коньяк, поморщился – не от вкуса, от мыслей:

– Знаете, что такое советская эстрада? Это как поцелуй через стекло. Вроде губы шевелятся, вроде всё по-настоящему, а на самом деле – холод и пустота. Имитация чувств для тех, кому настоящие чувства запрещены.

Валера рассмеялся:

– Блестяще! Можно в статью?

– Да хоть на могильной плите выбей. Всё равно правду не напечатают. Напишете: «Молодой артист творчески осмысливает наследие». Формулировки – главное оружие советского журналиста. Ими можно убить любую мысль.

– А что если найти новые формы по-настоящему? – Валера придвинулся ближе, понизил голос. Стены в СССР имели уши, а иногда и магнитофоны. Даже в братской Болгарии осторожность не помешает. – Не имитацию, а реальность?

– Вы что, с Луны свалились? Какая реальность в стране победившего сюрреализма? – Малышев отставил гитару. – У нас план по счастью есть. Норматив радости на душу населения. Госплан утверждает, сколько кому положено улыбаться. Мы строим коммунизм, а он всё не строится. И никто не знает, что делать, когда построим. Наверное, начнём перестраивать.

– Я серьёзно. Время меняется. Старики уходят. Брежнев еле ноги таскает. Косыгин при смерти. Андропов болеет. Придут другие. Может, дадут воздуха.

– Другие? – Малышев скептически хмыкнул. – У нас «молодые» – это те, кому под семьдесят. Они в сорок третьем были молодые. Знаете, как определить советского руководителя? Если при ходьбе не гремит – значит, без орденов. Если не скрипит – протезов нет. Если говорит связно – значит, самозванец.

К их столику подошла певица из московской делегации – блондинка в платье с глубоким вырезом. За границей такое разрешалось, дома за подобное – фельетон в «Крокодиле». Улыбка профессиональная, взгляд оценивающий.

– Мальчики не скучают? – голос томный, отрепетированный. – Может, составлю компанию?

– Спасибо, мы заняты, – Малышев даже не повернулся.

– Зря, – она пожала плечами. – Я ведь не только петь умею. У меня много талантов. Некоторые даже не запрещены.

Отошла, покачивая бёдрами. Нашла компанию повеселее – болгарских режиссёров, которые смотрели на московских артисток с понятным интересом.

– Знакомая? – спросил Валера.

– Будущая. Все они будущие. Сегодня с одним, завтра с другим. У нас в эстраде это называется «ротация кадров». Только ротируют не по вертикали, а по горизонтали.

Выпили ещё. Коньяк согревал, размягчал углы.

– Слушайте, Валера, – Малышев посерьёзнел, отложил гитару. – Вы же умный человек. Зачем вам это надо? Писать про нас, артистов? Мы все продаём себя. Голос, талант, душу. Кто за деньги, кто за славу, кто за возможность выехать в Болгарию на три дня.

– А что важное? Про урожай? Про пятилетку? Это всё враньё. А музыка – настоящая. Даже когда слова лживые, музыка не врёт.

– Красиво сказано. Неправда, но красиво. Музыка тоже врёт. Просто изящнее. Вот я пою «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», а думаю – какая сказка? Барак, в котором вырос? Отец, который пил? Мать, которая в три смены работала?

– Но вы же поёте. Значит, верите во что-то?

– Верю, – Малышев налил ещё коньяка. – Верю, что где-то есть другая жизнь. Где можно петь что хочешь. Где не надо врать. Где талант – это дар, а не проклятие. Но это не здесь. И не сейчас.

– А я думаю – здесь и сейчас. Просто надо найти щели. Любой монолит – не монолит, если присмотреться. Трещины есть везде. И в эти трещины можно просочиться.

– Вы опасный человек, Валера. С такими мыслями у нас долго не живут. Либо ломаются, либо ломают.

– Посмотрим, кто кого.

Банкет продолжался до рассвета. Когда официанты начали убирать пустые бутылки – а их набралось на небольшую баррикаду – самые стойкие всё ещё спорили о судьбах искусства. Тихонов уснул прямо за столом, положив голову на скатерть. Какой-то болгарский композитор пытался играть на рояле, но промахивался мимо клавиш. Нормальный конец советского банкета: пафос растворился в алкоголе, идеология – в усталости.

Валера вышел на балкон. Море серебрилось в первых лучах солнца. Где-то внизу просыпался город – негромко, неспешно, по-южному.

Он достал блокнот и записал: «Малышев. Варна. Август 78-го. Потенциал. Развивать контакт».

Первая строчка в списке, который со временем станет длинным. Очень длинным.

Катран

или Игра, в которой выигрывает только казино

В Советском Союзе существовало две экономики.

Первая – официальная, плановая, социалистическая. Та, о которой писали в газетах и отчитывались на съездах. Пятилетки, нормы выработки, социалистические обязательства. Экономика цифр, где всё сходилось на бумаге и ничего – в жизни. Где план по валенкам выполнялся на сто двадцать процентов, а валенок в магазинах не было. Где урожай зерна бил рекорды, а хлеб завозили из Канады. Экономика победных реляций и пустых полок.

Вторая экономика – теневая, подпольная, настоящая. Та, которая кормила страну, пока первая рапортовала о достижениях. Фарцовщики, цеховики, спекулянты, каталы. Люди, которые умели доставать, договариваться, крутиться. Их презирали официально и уважали неофициально. Без них страна развитого социализма развалилась бы на десять лет раньше – просто от голода и тоски.

Катран был точкой, где эти две экономики соприкасались. Где студенты политеха проигрывали стипендию, а инженеры оборонных заводов – премиальные. Где деньги переходили из рук в руки без квитанций и отчётности. Где действовали законы, не записанные ни в одном кодексе.

Свердловск, семьдесят девятый. Два года прошло с того вечера в детской комнате милиции. Два года – срок, за который мальчишки становятся мужчинами, а мужчины – теми, кем становятся. Город жил своей официальной жизнью: заводы дымили, люди работали, партия руководила. А под этой жизнью текла другая – невидимая сверху, но единственно настоящая для тех, кто в ней варился.

Катран располагался в полуподвале бывшего бомбоубежища – место, построенное для спасения от ядерной войны, теперь служило убежищем от советской повседневности. Символично: государство готовилось к атомному апокалипсису, а граждане прятались от самого государства. В тех же бункерах, на те же деньги.

Двенадцать ступеней вниз – и ты в другом мире. Каждая ступень стёрта тысячами ног, отполирована до блеска. Здесь ходили много и часто. Здесь не действовали правила, которые наверху. Здесь действовали свои – неписаные, но железные. Нарушишь – больше не войдёшь. Или войдёшь, но выйдешь уже другим человеком.

Стены потели от сырости, конденсат смешивался с плесенью, образуя узоры, похожие на карту неизвестной страны. Может, так и выглядела настоящая карта СССР – не та, что в учебниках, а та, по которой реально жили люди. С пятнами, разводами, тёмными углами.

Граффити на стенах – голоса тех, кто приходил сюда до тебя: «Жизнь – игра», «Проиграл – не плачь», «Кто не рискует, тот не пьёт шампанское». И философское, в углу у трубы, корявым почерком человека, явно проигравшего больше, чем мог себе позволить: «Бог умер, но забыл нас прихватить». Философия подвала – краткая и точная. Ницше для бедных.

У входа дежурил Витёк – худой, жилистый, с руками боксёра и лицом человека, который много видел и мало говорил. Идеальное сочетание для вышибалы. Держал в руках журнал «Техника – молодёжи», но не читал – фильтровал входящих. Свой – чужой. Лох – игрок. При деньгах – с пустыми карманами. Иногда кивал, иногда качал головой. Второе означало: разворачивайся и иди, откуда пришёл. Спорить никто не пытался. Витёк не любил споров. И споры не любили Витька – заканчивались всегда одинаково.

Внутри было тесно и накурено – воздух можно было резать ножом и продавать как удобрение. Потолок давил, лампочки горели тускло, создавая полумрак, в котором лица теряли чёткость, а намерения – очевидность. Здесь все были немного размыты, немного анонимны. Так удобнее: меньше знаешь – крепче спишь. Меньше видят тебя – дольше живёшь.

За барной стойкой Толян, бывший боксёр с расплющенным носом и философским взглядом на жизнь, разливал кофе из цикория и продавал пирожные не первой свежести. Напиток был поддельный, пирожные – вчерашние, цены – завтрашние. Толян освоил главный принцип советской торговли: бери что дают и радуйся, что вообще дают. А ещё лучше – продавай то, чего нет, тем, кому нужно. Бизнес по-советски: из ничего сделать что-то и продать втридорога. Капитализм в отдельно взятом подвале.

В углу шла игра – вечная, как сама Россия. Карты, деньги, надежда. Три кита, на которых держится любое казино – от Монте-Карло до свердловского бомбоубежища.

Миша тасовал колоду с ловкостью, которая давалась только годами практики. Пальцы двигались сами, без участия сознания – так хирург режет, так музыкант играет, так вор вытаскивает кошелёк. Автоматизм мастерства, доведённый до совершенства. Вокруг – студенты, молодые инженеры. Свежая кровь. Люди, которые ещё верили, что можно обыграть систему. Не знали главного: система всегда с крапом. Не потому что жульничают – потому что так устроена жизнь. Казино не проигрывает. Никогда.

– Смотри сюда, – Миша раскладывал карты веером, как фокусник перед детским утренником. – Игра называется «штос». Пушкин про это писал. «Пиковая дама» помнишь? Германн там жизнь проиграл. Но то литература – там страницы, драма, мораль. У нас быстрее. У нас – сразу к делу.

Первокурсник смотрел заворожённо. Девятнадцать лет, лицо ещё не помятое жизнью, глаза ещё верящие в справедливость и удачу. В кармане – стипендия, сорок рублей. Для него – богатство, месяц жизни, кино с девушкой и пиво с друзьями. Для Миши – три минуты работы. Даже не работы – разминки.

– Правила простые. Загадываешь карту – я мечу. Направо – твоя. Налево – моя. Чья кучка съест – тот выиграл. Ставь рубль для начала. Рубль – это же не деньги, правда?

Рубль – это крючок. На рубль подсаживаются, на сотню – ломаются.

Мимо прошли Олег и Сергей.

Олег уже откинулся – год на воле после двух на зоне. Изменился: в глазах появилось то особое выражение, которое бывает у людей, познавших изнанку государственной машины. Не злость, не страх – понимание. Понимание того, как всё устроено на самом деле. Зона учит быстро. Кто не выучил – тот не вышел.

Сергей – всё ещё условник, но уже не тот наивный пацан, что верил в справедливость и честный суд. Два года – достаточный срок, чтобы иллюзии выветрились. Научился смотреть, слушать, считать. Научился главному: в этой стране справедливости нет, есть только расклады. И кто умеет читать расклады – тот выигрывает. Остальные – проигрывают.

– Жирует Мишка, – Олег кивнул на игру. – Третий день студентов обрабатывает. Вчера двести с аспиранта снял. Тот думал – систему разгадал. Формулы какие-то выводил, вероятности считал. Математик, блин. Теорию познал – практику не учёл.

– На чём шпилит? – спросил Сергей.

– Просто в лоб. Тут сложного не надо. Математика и психология – всё, что нужно. Азарт – болезнь. Сначала интерес, потом привычка, потом зависимость. Как с водкой, только быстрее и дороже. Студент сам себя обыгрывает – Мишке только карты сдавать. Видишь, как глаза горят? Это не жадность – это надежда. Думает, что он особенный. Что ему повезёт. Что именно его минует статистика. Все так думают. Никому не везёт.

Олег знал, о чём говорил. Сам прошёл через подобное – не за картами, но суть та же. Надежда – самый сильный наркотик. И самый разрушительный. От водки блюют и засыпают. От надежды – идут ва-банк и теряют всё.

Остановились у сцены – несколько досок на ящиках из-под водки. Импровизированная эстрада для импровизированных концертов. Сцена, построенная на фундаменте алкоголя, – метафора всей советской культуры. Иногда здесь играли местные группы – что-то под «Машину Времени», что-то своё, что-то запрещённое. Иногда читали стихи – не те, что в школе, другие. Иногда просто сидели и молчали, глядя в никуда. В подвале можно было всё. Даже молчать.

– Есть дело, – Сергей закурил «Космос». Сигареты дрянные, но дешёвые – бюджет условника не резиновый. – Меня в диск-жокеи определили. Общественно-полезный труд для условно осуждённых. Дискотеки проводить, массы развлекать. Советская молодёжь должна танцевать под идеологически выдержанную музыку, а я должен эту музыку крутить.

– И? – Олег сразу учуял запах дела. Нюх на возможности – главное качество выживальщика.

– А массам нужно не только музыка. Массам нужно зрелище. Свет, прожектора, светомузыка. Чтобы как в кино, как на Западе, как у взрослых. Где взять?

– На стройках валяется, – Олег даже не задумался. Для него мир делился просто: есть проблема – есть решение. Между ними – только действие. – Прожектора ржавеют под снегом, никому не нужны. Списанные, забытые, ничьи. Социалистическая собственность – значит, общенародная. А раз общенародная – значит, и наша тоже. Возьмём десяток – будет тебе представление. Настоящее, со светом, как в Москве. Лучше, чем в Москве – в Москве за такое посадят.

– И что взамен?

– Половина от твоей доли. Мы – оборудование, ты – площадка и публика. Риск пополам, прибыль пополам. Всё честно. Партнёрство.

Сергей смотрел на Олега и понимал: вот оно. Будущее. Не то, о котором говорят на комсомольских собраниях – светлое, далёкое, абстрактное. Настоящее будущее. То, которое можно построить своими руками. То, в котором ты сам решаешь, а не ждёшь, пока за тебя решит партия, профком или месткоммесяц.

– По рукам.

Пожали руки. Крепко, по-мужски – как жмут руки те, кто понимает цену слова. Первая сделка. Первый шаг в мир, где правила пишут не партийные съезды, а те, кто умеет считать и договариваться. В мир, где слово держат не потому, что так велит устав ВЛКСМ, а потому, что иначе – нельзя. Потому что репутация – единственный капитал, который нельзя отнять.

За карточным столом первокурсник уже проиграл двадцатку. Половина стипендии – за полчаса. Лицо красное, руки дрожат, глаза лихорадочные. Азарт въелся, как ржавчина в железо.

– Ещё разок. Последний. Чувствую – сейчас повезёт.

– Всегда везёт в последний раз, – Миша улыбался. Профессиональная улыбка, отработанная на сотнях таких же – доброжелательная, понимающая, почти сочувственная. Улыбка палача, который любит свою работу.

Сергей отвернулся. Не его дело. У каждого своя дорога в этой стране. Кто-то – через карты, кто-то – через водку, кто-то – через условный срок и диск-жокейство. Главное – идти. Стоять на месте здесь нельзя – затопчут. Или сам врастёшь в землю.

Катран гудел, как улей перед роением. Молодость Свердловска собралась здесь, чтобы на несколько часов забыть про серую реальность наверху. Забыть про заводы, где платят копейки, про институты, где учат ненужному, про будущее, в котором всё расписано на тридцать лет вперёд и ничего интересного.

Музыка из динамиков – что-то западное, запрещённое, переписанное с ленты на ленту до хрипоты. Голос певца едва пробивался сквозь шипение и треск, но этого хватало. Главное – не качество звука. Главное – ощущение, что где-то есть другая жизнь.

Дым, карты, разговоры вполголоса. Иллюзия свободы в бомбоубежище, которое защищало не от бомб, а от действительности. От пятилеток и планов. От лозунгов и собраний. От всего того, что наверху называлось жизнью, а здесь – считалось чушью.

Кто-то танцевал в углу – неловко, но упрямо. Кто-то целовался в тёмном закутке – быстро, жадно, пока никто не видит. Кто-то считал проигранные деньги и решал, как объяснить это дома. Как объяснить матери, что стипендия ушла на надежду, а надежда – на карты.

Обычный вечер. Обычная жизнь. Обычный Свердловск, семьдесят девятый год.

Трое пацанов, которые два года назад встретились в детской комнате милиции, теперь строили своё будущее. Не то, которое им обещали – светлое и коммунистическое, где каждому по потребностям и от каждого по способностям. Другое. Своё. Тёмное, рискованное, но настоящее. Из того материала, который был под рукой: из связей, из умений, из готовности рисковать.

Государство строило коммунизм. Они строили бизнес. Кто из них был реалистом – покажет время.

Ставки были сделаны. Игра началась.

И в этой игре – в отличие от штоса – правила писали они сами.

Кража

или Искусство брать чужое и называть это перераспределением

В советском языке существовало много эвфемизмов для воровства.

«Несуны» – так называли рабочих, которые выносили с заводов всё, что плохо лежало. А лежало плохо почти всё: гвозди, доски, провода, краска, инструменты. Официально это считалось хищением социалистической собственности. Неофициально – единственным способом что-то построить, починить или достать. Государство производило, народ перераспределял. Симбиоз, без которого страна давно бы остановилась.

Были ещё «доставалы» – люди, умевшие организовать дефицит. «Толкачи» – те, кто проталкивал товары мимо официальных каналов. «Цеховики» – подпольные производители. Целая теневая экономика со своей терминологией, иерархией и этикой. Воровать у государства не считалось грехом – считалось навыком выживания. Грехом было попасться.

А ещё существовала особая категория – «приватизаторы до приватизации». Люди, которые брали ничейное и делали его своим. Формально ничейного в СССР не существовало – всё принадлежало народу. Практически – ничьё означало «бери, пока не заржавело».

Три часа ночи. Время, когда нормальные люди спят, а ненормальные лезут на стройку за прожекторами.

Свердловск, окраина. Минус пятнадцать, снег скрипит под ногами, луна светит так ярко, будто специально для милицейского протокола. Идеальные условия для преступления: холодно – значит, свидетелей не будет, все сидят по домам. Светло – значит, видно, куда идёшь. Тихо – значит, слышно, если кто-то идёт за тобой.

Операцию назвали «Прожектор». Витёк придумал – начитался книжек про партизан, насмотрелся фильмов про разведчиков. Хотел назвать «Буря в пустыне», но Андрей сказал, что это палево, и вообще, какая буря, когда мороз собачий и сопли замерзают на лету.

Стройка торчала посреди пустыря – недостроенная девятиэтажка в строительных лесах. Типичная картина позднего социализма: начали с энтузиазмом, бросили без объяснений, забыли без сожалений. Забор вокруг имелся, но скорее для порядка – дырок в нём было больше, чем досок. Социалистическое ограждение: защищает от честных, пропускает остальных.

Сторож Петрович нёс вахту в будке у ворот. То есть спал, положив голову на стол, рядом с початой бутылкой «Столичной» и недоеденным бутербродом с килькой. Храпел так, что слышно было за сто метров – раскаты, достойные оперного баса. Добросовестный человек: пришёл на работу вовремя, принял на грудь по графику, уснул согласно традиции. Всё как положено. Социалистическая трудовая дисциплина в действии.

Трое у забора: Андрей, Витёк и Коля. Одеты в тёмное, лица замотаны шарфами – как в кино про ограбление банка, только банка нет, есть стройка. Витёк ещё и шапку натянул на глаза, отчего постоянно спотыкался и ругался шёпотом.

– Может, лица не надо было заматывать? – прошептал Коля. – Я себя не узнаю. Вдруг и вы меня не узнаете? Вдруг бросите здесь?

– Узнаем по голосу, – успокоил Андрей. – Ты единственный, кто задаёт дурацкие вопросы в три часа ночи на морозе.

– Это не дурацкие. Это предусмотрительность. Мой дед так говорил.

– Твой дед при Сталине сидел?

– Нет.

– Значит, достаточно предусмотрительный был.

Пролезли через дыру в заборе. Витёк застрял – шуба оказалась шире дыры. Шуба была роскошная, каракулевая, явно не его размера.

– Ты чего в шубе попёрся? – зашипел Андрей. – На дело идём, не на свадьбу!

– Холодно! Минус пятнадцать! У меня здоровье слабое!

– Воры в шубах не ходят! Это непрофессионально!

– А в чём ходят?

– В телогрейках! В ватниках! В чём-то практичном!

– У меня нет телогрейки. У меня интеллигентная семья. Папа – инженер, мама – библиотекарь. В нашем доме телогреек не держат.

Пока вытаскивали Витька из дыры, порвали шубу. Треск раздался такой, что все замерли, прислушиваясь – не проснулся ли Петрович. Не проснулся. Храп продолжался, ровный и могучий.

Витёк чуть не заплакал – шуба была мамина, он её «одолжил» на ночь без спроса.

– Мать убьёт, – простонал он, разглядывая дыру в рукаве. – Точно убьёт. Эта шуба – её гордость. Двадцать лет копила.

– Скажешь, моль съела, – посоветовал Коля.

– В январе?! Какая моль в январе?!

– Зимняя моль. Мутировавшая. От радиации. Чернобыль, то-сё. Мать поверит – она же библиотекарь, у них воображение развитое.

Прожектора лежали за бытовкой, под брезентом, припорошённые снегом. ПЖ-45 – советские прожектора, каждый килограммов по тридцать, железные, неубиваемые. Сделаны так, будто ими собирались освещать путь к коммунизму лично – чтобы каждый трудящийся видел светлое будущее с расстояния в километр.

– Красота, – Андрей откинул брезент, оценивая добычу. – Двадцать штук. Бери – не хочу.

– Я не хочу, – честно сказал Коля. – Они тяжёлые. Я надорвусь.

– Это фигура речи.

– А, тогда хочу. Если фигура речи – то хочу.

Взялись за первый прожектор. Втроём. Подняли – еле-еле. Витёк охнул так, будто рожал.

– Кто их проектировал? Штангисты? Это же танк, а не прожектор!

– Советские инженеры. Им план по металлу спускали. Чем тяжелее изделие – тем лучше отчётность. Логика социализма: вес равен качество.

Потащили к забору. На полпути Коля поскользнулся на обледеневшей доске. Прожектор грохнулся в снег. Звук получился такой, будто кто-то уронил рояль с пятого этажа – гулкий, металлический, разносящийся по всему пустырю.

Все замерли. Перестали дышать. Посмотрели на будку сторожа.

Петрович храпел. Даже не пошевелился. Храп продолжался в том же ритме, в той же тональности.

– Контуженый, что ли? – удивился Витёк шёпотом. – Или глухой?

– Опытный, – поправил Андрей. – Знает, что просыпаться – себе дороже. Проснёшься – надо что-то делать. А если не просыпался – то и спроса нет. Мудрость советского сторожа: не видел, не слышал, не знаю.

Ко второму рейсу вошли во вкус. Наловчились нести прожектор на троих, почти не роняя – только один раз уронили, и то тихо, в сугроб. К третьему – уже напевали что-то под нос, какой-то марш. К четвёртому – начали задыхаться и проклинать советскую промышленность.