Шоу бизнес

– Мальчики не скучают? – голос томный, отрепетированный. Репетиция – мать успеха. Особенно такого успеха. – Может, составлю компанию?

– Спасибо, мы заняты, – Малышев даже не повернулся. Не поворачиваться – тоже искусство. Искусство отказа.

– Зря, – она пожала плечами. Плечи красивые. Профессионально красивые. – Я ведь не только петь умею. У меня много талантов. Некоторые даже не запрещены. Пока.

Отошла, покачивая бёдрами. Бёдра – валюта. Конвертируемая. В отличие от рубля. Нашла компанию повеселее – болгарских режиссёров, которые смотрели на московских артисток с понятным интересом. Интерес международный. Границ не признаёт.

– Знакомая? – спросил Валера.

– Будущая. Все они будущие. Будущие звёзды, будущие любовницы, будущие жёны, будущие бывшие. Сегодня с одним, завтра с другим. Вертикальная мобильность через горизонтальное положение. У нас в эстраде это называется «ротация кадров». Только ротируют не по вертикали, а по горизонтали. Кадры решают всё – это Сталин сказал. Он знал, о чём говорил.

Выпили ещё. Коньяк согревал, размягчал углы. Углы в СССР острые. Без смягчения – порежешься.

– Слушай, Валера, – Малышев посерьёзнел, отложил гитару. Серьёзность – редкий гость на банкетах. – Ты же умный человек. Умные видны сразу. Как и дураки. Зачем тебе это надо? Писать про нас, артистов? Мы все продаём себя. Голос, талант, душу. Кто за деньги, кто за славу, кто за возможность выехать в Болгарию на три дня. Три дня воздуха – и обратно в ошейник. Золотой, с бриллиантами, но всё равно давит.

– А что важное? Про урожай? Про пятилетку? Это всё враньё. Враньё в промышленных масштабах. А музыка – настоящая. Даже когда слова лживые, музыка не врёт. Нота – честная единица измерения. Единственная честная.

– Красиво сказано. Неправда, но красиво. Красивая неправда – тоже товар. Музыка тоже врёт. Просто изящнее. Вот я пою «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», а думаю – какая сказка? Барак, в котором вырос? Барак с удобствами во дворе и крысами в подполе. Отец, который пил? Пил так, что печень отказала в сорок. Мать, которая в три смены работала? Три смены, чтобы прокормить троих детей. Сказка. Советская сказка. Со счастливым концом – мы все сдохнем.

– Но ты же поёшь. Значит, веришь во что-то?

– Верю, – Малышев налил ещё коньяка. Коньяк – жидкая вера. Временная, но действенная. – Верю, что где-то есть другая жизнь. Где можно петь что хочешь. Где не надо врать. Где талант – это дар, а не проклятие. Дар – когда дают. Проклятие – когда отбирают. Но это не здесь. И не сейчас. Здесь и сейчас – только выживание. Красивое выживание под музыку.

– А я думаю – здесь и сейчас. Просто надо найти щели. Любой монолит – не монолит, если присмотреться. Трещины есть везде. И в граните, и в железе, и в системе. В эти трещины можно просочиться. Вода камень точит. Медленно, но точит.

– Ты опасный человек, Валера. Опасный оптимизмом. С такими мыслями у нас долго не живут. Либо ломаются, либо ломают. Либо – третий вариант – уезжают. Но уезжают не все. Уезжают те, кому есть куда. А большинству – некуда.

– Посмотрим, кто кого. Я упрямый.

– Упрямство – хорошее качество. Для барана. Бараны тоже упрямые. И тоже кончают плохо. Но шашлык из них вкусный.

Банкет продолжался до рассвета. Рассвет – единственное, что в СССР бесплатно и без очереди. Когда официанты начали убирать пустые бутылки – а их набралось на небольшую баррикаду, баррикада из бутылок – символ советского сопротивления, – самые стойкие всё ещё спорили о судьбах искусства. Судьбы искусства – тема неисчерпаемая. Как и бутылки. Тихонов уснул прямо за столом, положив голову на скатерть. Скатерть в пятнах – карта вечера. Какой-то болгарский композитор пытался играть на рояле, но промахивался мимо клавиш. Промахи – норма. Попадания – исключение. Нормальный конец советского банкета: пафос растворился в алкоголе, идеология – в усталости. Усталость – единственное честное чувство после полуночи.

Валера вышел на балкон. Море серебрилось в первых лучах солнца. Серебро – цвет надежды. Или цвет седины. Зависит от возраста. Где-то внизу просыпался город – негромко, неспешно, по-южному. Юг не торопится. Юг знает, что всё успеется. Или не успеется – тоже не страшно.

Он достал блокнот и записал: «Малышев. Варна. Август 78-го. Потенциал. Развивать контакт».

Развивать контакт. Три слова. Начало империи. Или начало краха – это выяснится позже. Но блокнот не знал будущего. Блокнот знал только настоящее. Настоящее – это когда пишешь. Будущее – это когда читаешь написанное и удивляешься: неужели это был я?

Первая строчка в списке, который со временем станет длинным. Очень длинным. Список контактов. Список должников. Список жертв. Три списка – или один? Это тоже выяснится позже.

Море плескалось внизу, равнодушное к спискам, к контактам, к империям. Море видело всё. И всё забывало. Единственный честный свидетель – тот, который не даёт показаний.

Солнце поднималось над Варной. Новый день. Последний день свободы. Завтра – Москва. Москва ждала. Москва всегда ждёт. Терпеливо, как паук. Паук тоже ждёт. И тоже плетёт сети.

Валера закрыл блокнот и улыбнулся. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знают другие. Или думает, что знает.

Всё ещё впереди. Даже то, о чём лучше бы не знать заранее.

Катран

или Игра, в которой выигрывает только казино

Двенадцать ступеней вниз – и ты в другом мире, где не действуют правила, придуманные наверху, зато железно работают свои. Неписаные, но от этого не менее обязательные. Каждая ступень была стёрта тысячами ног и отполирована до блеска – здесь ходили много и часто, здесь проигрывали стипендии и премиальные, здесь заключали сделки, которые никогда не фиксировались на бумаге. Бумага в этой стране слишком часто оказывалась в руках тех, кому знать не положено.

Катран располагался в полуподвале бывшего бомбоубежища. Место, построенное для спасения граждан от ядерной войны, теперь служило убежищем от советской повседневности. В этом совпадении таилась ирония, достойная отдельного исследования: государство готовилось к атомному апокалипсису, а граждане прятались от самого государства. В тех же бункерах. На те же народные деньги.

Свердловск, семьдесят девятый. Два года прошло с того памятного вечера в детской комнате милиции. Два года – срок, за который мальчишки успевают стать мужчинами, а мужчины – теми, кем им суждено стать. Инженерами. Алкоголиками. Или тем и другим одновременно. Город жил своей официальной жизнью: заводы исправно дымили, люди исправно работали, партия исправно руководила. А под этой витриной текла другая жизнь. Невидимая сверху. Единственно настоящая для тех, кто в ней варился.

Стены катрана потели от сырости. Конденсат смешивался с плесенью, образуя на бетоне узоры, похожие на карту неизвестной страны. Может быть, так и выглядела настоящая карта СССР – не та, что печаталась в учебниках географии, а та, по которой реально жили люди. С тёмными пятнами, о которых не принято говорить. С разводами, которых нет ни на одной официальной схеме.

Граффити покрывали стены голосами тех, кто приходил сюда до тебя: «Жизнь – игра», «Проиграл – не плачь», «Кто не рискует, тот не пьёт шампанское». И отдельно, в углу у трубы, корявым почерком человека, явно проигравшего больше, чем мог себе позволить: «Бог умер, но забыл нас прихватить». Ницше для бедных. Экзистенциализм для тех, кто никогда не слышал этого слова, но прекрасно понимал его суть – на собственной шкуре, на пустом кармане, на похмельном утре после проигрыша.

У входа дежурил Витёк – худой, жилистый, с руками боксёра и лицом человека, который слишком много видел, чтобы тратить слова попусту. Идеальное сочетание для вышибалы. Молчаливый не значит тупой. Тупой – это тот, кто говорит, когда не надо, а Витёк говорил только когда надо, и то неохотно. Держал в руках журнал «Техника – молодёжи», но не читал – фильтровал входящих взглядом, который мгновенно определял: свой или чужой, лох или игрок, при деньгах или с пустыми карманами. Иногда кивал, иногда качал головой. Второе означало – разворачивайся и иди, откуда пришёл. Спорить никто не пытался.

Внутри было тесно и накурено до такой степени, что воздух можно было резать ножом и продавать как удобрение. Потолок давил, лампочки горели тускло, создавая полумрак, в котором лица теряли чёткость, а намерения становились нечитаемыми. Здесь все были немного размыты, немного анонимны. И это устраивало всех. Меньше знаешь – крепче спишь. Меньше видят тебя – дольше живёшь. Анонимность в подполье стоила дороже денег, потому что деньги можно заработать снова, а потерянную анонимность не вернёшь никакими деньгами.

За барной стойкой Толян – бывший боксёр с расплющенным носом и философским взглядом на жизнь, какой бывает у людей, которых достаточно били по голове, чтобы они начали думать. Разливал кофе из цикория и продавал пирожные не первой свежести по ценам, которые впору было бы назвать завтрашними. Напиток поддельный, пирожные вчерашние, наценка – как в валютном баре «Интуриста». Но очередь к Толяну не иссякала. Он давал то, чего не давало государство: возможность побыть собой хотя бы на пару часов.

В углу шла игра – вечная, как сама Россия, древняя, как человеческая глупость. Карты, деньги, надежда – три кита, на которых держится любое казино от Монте-Карло до свердловского бомбоубежища. Разница между ними только в люстрах, а суть одна: деньги перетекают от тех, кто верит в удачу, к тем, кто верит в математику.

Миша тасовал колоду с ловкостью, которая давалась только годами ежедневной практики – пальцы двигались сами, без участия сознания, как у хирурга, который режет, не задумываясь, как у музыканта, который играет, не глядя на клавиши, как у вора, который вытаскивает кошелёк, пока жертва считает сдачу. Вокруг него – студенты, молодые инженеры. Свежая кровь. Люди, которые ещё верили, что систему можно обыграть, если достаточно постараться. Они не знали главного: система всегда играет краплёными картами. Не потому, что жульничает – потому что так устроена жизнь. Казино не проигрывает никогда, а кто думает иначе – тот просто ещё не проигрался до конца.

– Смотри сюда, – Миша раскладывал карты веером, как фокусник перед детским утренником, с той же снисходительной улыбкой человека, который знает фокус и знает, что зритель не догадается. – Игра называется «штос». Пушкин про это писал, «Пиковая дама» помнишь? Германн там жизнь проиграл, но то литература – там страницы, драма, мораль в конце. У нас быстрее. У нас сразу к делу, без морали. Мораль – роскошь для тех, кто уже выиграл.

Первокурсник смотрел заворожённо. Девятнадцать лет. Лицо ещё не помятое жизнью, глаза ещё верящие в справедливость и удачу. В кармане стипендия – сорок рублей, которые для него были богатством. Целый месяц жизни. Кино с девушкой и пиво с друзьями. А для Миши – тремя минутами работы. Даже не работы – разминкой перед настоящим уловом. Студент – это закуска. Главное блюдо – инженер с премиальными.

– Правила простые: загадываешь карту, я мечу, направо – твоя, налево – моя, чья кучка съест – тот выиграл. Ставь рубль для начала. Рубль – это же не деньги, правда?

Рубль – это крючок, на который подсаживаются, чтобы потом сорваться на сотне. Первая ставка всегда маленькая, как первая доза у наркомана, как первая рюмка у алкоголика – попробуй, не понравится – уйдёшь. Только вот никто не уходит. Азарт устроен хитрее, чем кажется тем, кто ещё не попался.

Мимо прошли Олег и Сергей.

Олег уже откинулся. Год на воле после двух лет на зоне. За эти два года он изменился так, как меняются люди, познавшие изнанку государственной машины. В глазах появилось особое выражение – не злость, не страх, а понимание того, как всё устроено на самом деле. Понимание, которое невозможно получить ни в каком институте. Зона учит быстрее любого университета, а кто не выучил – тот не вышел.

Сергей оставался условником, но уже не тем наивным пацаном, который два года назад верил в справедливость и честный суд. Иллюзии выветрились, как запах одеколона после драки. На их месте осталось трезвое понимание: в этой стране справедливости нет. Есть только расклады. Кто умеет читать расклады – тот выигрывает, а остальные проигрывают всё, что имеют.

– Жирует Мишка, – Олег кивнул на игру. – Третий день студентов обрабатывает, вчера двести с аспиранта снял. Тот думал, что систему разгадал, формулы какие-то выводил, вероятности считал – математик, блин, теорию познал, а практику не учёл.

– На чём шпилит? – спросил Сергей.

– Просто в лоб, тут сложного не надо – математика плюс психология, больше ничего. Азарт – болезнь. Сначала интерес, потом привычка, потом зависимость. Как с водкой, только быстрее и дороже. Студент сам себя обыгрывает, Мишке только карты сдавать. Видишь, как глаза горят? Это не жадность. Это надежда. Думает, что он особенный, что ему повезёт, что именно его минует статистика. Все так думают. И никому не везёт.

Олег знал, о чём говорил – сам прошёл через подобное, не за картами, но суть та же. Надежда – самый сильный наркотик и самый разрушительный. От водки хотя бы блюют и засыпают. А от надежды идут ва-банк и теряют всё, что имели, включая то, чего ещё не заработали.

Остановились у сцены – несколько досок на ящиках из-под водки, импровизированная эстрада для импровизированных концертов. В том, что сцена была построена на фундаменте из тары от алкоголя, таилась метафора всей советской культуры, которую никто не формулировал вслух, но все понимали интуитивно. Иногда здесь играли местные группы – что-то под «Машину Времени», что-то своё, что-то запрещённое. Иногда читали стихи – не те, что в школьной программе, а другие, за которые можно было вылететь из института. Иногда просто сидели и молчали, глядя в никуда. В подвале можно было всё. Даже молчать. А молчание тоже бывает формой протеста, особенно когда говорить нельзя, а не говорить – невозможно.

– Есть дело. – Сергей закурил «Космос». – В диск-жокеи определили. Общественно-полезный труд. Дискотеки крутить.

– И? – Олег сразу учуял запах дела. Нюх на возможности – главное качество человека, который хочет не просто выжить, а жить.

– Массам нужен свет. Прожектора, светомузыка. Где взять?

– На стройках валяется, – Олег даже не задумался. Для него мир делился просто: есть проблема – есть решение, между ними только действие. – Прожектора ржавеют под снегом, никому не нужны. Списанные. Забытые. Ничьи. Социалистическая собственность – значит, общенародная, а раз общенародная – значит, и наша тоже. Народ ведь это мы.

– И что взамен?

– Половина от твоей доли. Мы – оборудование, ты – площадка и публика. Риск пополам, прибыль пополам. Всё честно.

Сергей смотрел на Олега и понимал: вот оно, будущее. Не комсомольские обещания – светлые и абстрактные. А настоящее. То, что строишь сам.

– По рукам.

Пожали руки – крепко, по-мужски, как жмут руки те, кто понимает цену слова в мире, где бумажные договоры ничего не стоят, а устное обещание может стоить жизни. Первая сделка. Первый шаг в мир, где правила пишут не партийные съезды, а те, кто умеет считать и договариваться. Где слово держат не потому, что так велит устав ВЛКСМ, а потому, что репутация – единственный капитал, который нельзя отнять.

За карточным столом первокурсник уже проиграл двадцатку – половину стипендии за полчаса. Лицо красное, руки дрожат, глаза лихорадочные. Азарт въелся, как ржавчина в железо.

– Ещё разок, последний. Чувствую – сейчас повезёт.

– Всегда везёт в последний раз, – Миша улыбался профессиональной улыбкой, отработанной на сотнях таких же простаков. Доброжелательной. Понимающей. Почти сочувственной. Улыбкой палача, который искренне любит свою работу.

Сергей отвернулся. Не его дело, у каждого своя дорога в этой стране. Кто-то идёт через карты, кто-то через водку, кто-то через условный срок и диск-жокейство. Главное – идти, потому что стоять на месте здесь нельзя. Либо затопчут, либо сам врастёшь в землю.

Катран гудел, как улей перед роением – молодость Свердловска собралась здесь, чтобы на несколько часов забыть про серую реальность наверху. Про заводы, где платят копейки. Про институты, где учат ненужному. Про будущее, в котором всё расписано на тридцать лет вперёд и ничего интересного не предвидится. Музыка из динамиков – что-то западное, запрещённое, переписанное с ленты на ленту до полной неузнаваемости. Голос певца едва пробивался сквозь шипение и треск, но этого хватало. Главное – не качество звука, а ощущение, что где-то существует другая жизнь.

Дым, карты, разговоры вполголоса – иллюзия свободы в бомбоубежище, которое защищало не от бомб, а от действительности. От пятилеток и планов, от лозунгов и собраний, от всего того, что наверху называлось жизнью, а здесь справедливо считалось декорацией.

Обычный вечер. Обычная жизнь. Обычный Свердловск семьдесят девятого года.

Трое пацанов, которые два года назад встретились в детской комнате милиции, теперь строили своё будущее. Не то, которое им обещали – светлое и коммунистическое, где каждому по потребностям. А своё. Тёмное, рискованное, но настоящее. Из того материала, который был под рукой: из связей, из умений, из готовности рисковать там, где другие предпочитали ждать.

Государство строило коммунизм, они строили бизнес. И время покажет, кто из них окажется большим реалистом.

Ставки сделаны. Игра началась.

Кража

или Искусство брать чужое и называть это перераспределением

Три часа ночи – время, когда нормальные люди спят, а ненормальные лезут на стройку за прожекторами. В этом разделении на нормальных и ненормальных, пожалуй, и заключалась главная развилка советской жизни: одни ждали, пока государство даст, другие брали сами. Вторые, как правило, жили интереснее. Хотя и короче.

Свердловск, окраина, минус пятнадцать. Снег скрипит под ногами, луна светит так ярко, словно специально для будущего милицейского протокола. Идеальные условия для преступления: холодно – значит, свидетелей не будет, все сидят по домам и греются чем бог послал. Светло – значит, видно, куда идёшь. Тихо – значит, слышно, если кто-то крадётся следом. Природа выступала соучастником – молчаливым и надёжным, не требующим доли.

Операцию назвали «Прожектор» – Витёк придумал, начитавшись книжек про партизан и насмотревшись фильмов про разведчиков. Хотел назвать «Буря в пустыне», но Андрей резонно заметил, что это палево, и вообще – какая буря, когда мороз собачий и сопли замерзают на лету, не успев покинуть нос.

Стройка торчала посреди пустыря – недостроенная девятиэтажка в строительных лесах, памятник позднему социализму, когда всё начиналось с энтузиазмом, бросалось без объяснений и забывалось без сожалений. Забор вокруг имелся, но скорее для порядка, чем для защиты. Дырок в нём было больше, чем целых досок. Типичное социалистическое ограждение, которое защищает от честных и пропускает всех остальных.

Сторож Петрович нёс вахту в будке у ворот – то есть спал, положив голову на стол, рядом с початой бутылкой «Столичной» и недоеденным бутербродом с килькой. Храпел так, что слышно было за сто метров, раскатами, достойными оперного баса. Добросовестный человек: пришёл на работу вовремя, принял на грудь по графику, уснул согласно многолетней традиции. Социалистическая трудовая дисциплина в своём высшем проявлении.

Трое у забора: Андрей, Витёк и Коля – одеты в тёмное, лица замотаны шарфами, как в кино про ограбление банка. Только банка нет, есть стройка. Витёк ещё и шапку натянул на глаза, отчего постоянно спотыкался и ругался шёпотом. Конспирация требовала тишины, а ушибленные пальцы требовали мата.

– Может, лица не надо было заматывать? – прошептал Коля с тревогой человека, который впервые в жизни делает что-то противозаконное и уже об этом жалеет. – Я себя не узнаю. Вдруг и вы меня не узнаете? Вдруг бросите здесь?

– Узнаем по голосу, – успокоил Андрей. – Ты единственный, кто задаёт дурацкие вопросы в три часа ночи на морозе.

– Это не дурацкие, это предусмотрительность. Мой дед так говорил.

– Твой дед при Сталине сидел?

– Нет.

– Значит, достаточно предусмотрительный был – молчал, когда надо.