Шоу бизнес

Но это потом. А пока – банкет, третий вечер, и люди уже натягивают на себя привычные лица, как натягивают шапку перед выходом на мороз.

Малышева он нашёл у дальнего окна, за столиком, накрытым на четверых, но занятым одним. Три пустых стула стояли вокруг, как вежливые отказы. Гитара лежала на коленях, сигарета догорала в пальцах – столбик пепла в два сантиметра, который вот-вот упадёт и прожжёт ещё одну дырку в югославских брюках. Человек, не замечающий, что горит, – либо пьян, либо думает о таком, от чего пепел на штанах кажется мелочью.

Малышев не был пьян. Он играл блюз – тихо, для себя, перебирал лады – мелочь в кармане, не считая, а чтобы пальцы были заняты, пока голова где-то далеко. Музыку, которую он играл, худсовет не пропустил бы и на расстоянии пушечного выстрела – медленную, тоскливую, с той нежностью, которая бывает только у людей, привыкших прятать нежность за грубостью. Коллеги обходили его столик стороной – не из неприязни, а по инстинкту, тому самому, который подсказывает мелкому чиновнику не садиться за один стол с опальным: заметят, запомнят, потом не отмоешься.

Валера поставил на стол два бокала коньяка – армянского, пятизвёздочного, раздобытого у метрдотеля за московский телефон и обещание, которое ничего не стоило, – но обещание с правильным лицом котировалось надёжнее расписки, потому что расписку можно порвать, а лицо запоминается.

– Витя. Последний вечер. Грех не выпить.

Малышев поднял глаза. Два дня назад, в первый вечер, в них горел азарт – тот самый, от которого у зрительниц перехватывало дыхание. Во второй – ирония, привычная, лишний слой одежды. В третий – усталость. Не от концертов, не от перелётов, а та, другая, которая копится годами и оседает на дне глаз, как ил на дне колодца, – не видно, пока не заглянешь.

– Грех, – согласился он и отставил гитару. – В этой стране вообще всё грех. Жить – грех. Думать – грех. Хотеть чего-то, кроме выполнения плана, – смертный грех. А не хотеть – тоже грех, только поменьше. Административный.

Выпили, и коньяк оказался тёплым и шершавым, и грел не столько горло, сколько нервы, – а нервы в тот вечер нуждались в обогреве, потому что от Малышева тянуло сквозняком. Он сидел боком к столу, одна рука на грифе гитары, другая на бокале, плечи опущены – не от выпивки, а от чего-то более тяжёлого, что не выпьешь и не выкуришь.

Валера наклонился ближе, понизив голос – не потому, что кто-то мог подслушать, а по привычке, ставшей рефлексом, – и спросил то, что вертелось у него все три дня:

– Вот ты десять лет на эстраде. С шестьдесят восьмого. За все эти годы – сколько раз ты спел своё? Не утверждённое, не согласованное – своё?

Малышев не ответил сразу. Покрутил бокал, посмотрел сквозь него на свет – жест человека, который тянет время не потому, что не знает ответа, а потому, что знает его слишком хорошо и произнести вслух – значит признать.

– По пальцам одной руки. – Он поставил бокал. – И пальцы останутся.

Малышев помолчал, потом заговорил – не с Валерой, а мимо, в тёмное окно, за которым плескало море, невидимое и монотонное, – и голос его звучал ровно, негромко, как говорят о вещах, которые давно обдумали и давно перестали надеяться, что кто-нибудь поймёт.

– Пацаном начинал. ДК при заводе, гитара соседская – занял на вечер, не вернул до сих пор. Усилитель самодельный, из деталей с барахолки, фонил так, что сосед снизу стучал по батарее. В восемнадцать взяли в филармонию, – он загнул палец, – и первое, чему научили: забудь, что умеешь. Не то что петь своё – думать о своём было нельзя. Завхоз репертуарной комиссии, тётка в синем костюме с орденскими планками, слушала тебя с лицом рентгенолога – искала не талант, а отклонения. И находила всегда. Потому что живое – это и есть отклонение. Живое – подозрительно.

Он говорил это спокойно, с привычной досадой человека, жалующегося на соседа за стеной, – без крика, – и от этого спокойствия делалось не по себе. Кричат те, кто ещё надеется быть услышанным. Малышев не кричал. Малышев констатировал.

– Десять лет. Фестивали, конкурсы, приёмки, комиссии. И каждый раз одно и то же: выходишь с утверждённой программой, открываешь рот – и вместо тебя поёт другой. Послушный. Стерильный. Улыбается, кланяется, благодарит. Зал аплодирует ему, не тебе.

Этот «другой», послушный и стерильный, жил не в худсовете и не в филармонии – он жил внутри, между рёбрами, и дышал за Малышева, и пел за него, и кланялся каждый вечер. Малышев кормил его – квартиранта, которого нельзя выселить, – потому что квартирант платит за квартиру, а без квартиры – улица, холод и конец карьеры.

– У меня дома тетрадка, – сказал он, и пальцы сами тронули струну – не музыка, привычка, как курильщик тянется за сигаретой, когда нервничает. – Общая, сорок восемь листов, два рубля в «Канцтоварах». Тексты, мелодии, наброски – штук тридцать. Ни одна не утверждена, ни одну не пел со сцены. Пишу ночами, прячу в ящик стола, под бельём. Жена думает – порнография.

Он усмехнулся, и усмешка была такая, какие бывают у людей, которые давно себя раскусили и перестали жалеть.

– Знаешь, что страшнее всего? Не то, что не дают петь. К этому привыкаешь, как привыкаешь к зубной боли – через месяц не замечаешь. Страшнее другое. Утром идёшь на репетицию, открываешь рот, поёшь утверждённое – и ловишь себя на том, что тебе удобно. Не больно, не стыдно, не тошно – удобно. Как в разношенных ботинках. Ходить неудобно, но переобуваться страшнее, потому что новые натрут, а старые хотя бы не жмут. И вот ты стоишь на сцене, поёшь про комбайнёров, зал хлопает – и тебе удобно. И в этот момент понимаешь: тот, другой, послушный – это уже ты. Не маска. Ты. А тот, который ночами пишет в тетрадку, – это он маска. Он – воспоминание. Он – фантазия.

Из зала донёсся взрыв хохота – кто-то рассказал анекдот, наверняка политический. На третий вечер политические анекдоты рассказывали в полный голос, торопясь, – завтра их снова придётся прятать в шкаф, в дальний угол, за зимними вещами, рядом с пластинкой Элтона Джона.

Малышев прислушался к хохоту, продолжил тише, и Валера подался вперёд, потому что тихий Малышев был страшнее громкого – это он уже понял за три дня: громкий играл, а тихий говорил правду.

– Ты думаешь – время изменится, придут другие, будет воздух. Может, и будет. Но вот это, – он постучал себя по груди, глухо, костяшками, и звук вышел такой, как стучат в дверь, за которой давно никто не живёт, – это не уйдёт. Это не система. Это – здесь. Привычка. Привычка быть удобным. Я с ней на сцену выхожу, с ней ложусь, с ней просыпаюсь. И когда старики в Кремле перемрут – а перемрут, никуда не денутся, – привычка останется. Потому что она не оттуда, она отсюда. Из нутра. Из породы.

Слово вырвалось – и повисло. Малышев сам не ожидал; поморщился – фальшивая нота, нельзя вернуть. Потом махнул рукой – а, какая разница, третий вечер, третий бокал, завтра обратно в упряжку, а слова, сказанные в Варне, в Москве не считаются, как деньги, потраченные в отпуске.

К их столику подошла певица из московской делегации – блондинка лет двадцати пяти в платье, которое скорее обозначало одежду, чем являлось ею: вырез начинался от ключиц и кончался там, где заканчивались приличия и начиналась карьера. Духи – «Клима» от Ланком, боевая парфюмерия, бьющая наповал на расстоянии вытянутой руки.

– Мальчики, не скучаете? – Голос томный, с хрипотцой, которую она наверняка тренировала перед зеркалом, – природа таких не даёт, такие делают из расчёта и упрямства. – Может, составлю компанию?

– Спасибо, мы заняты, – Малышев даже не повернулся.

– Зря. – Она пожала плечами – одно движение, а в нём вся биография: тысяча таких пожатий, после каждого из которых она находила следующего, потому что отказов не существовало, существовала только очерёдность.

Ушла к болгарским телевизионщикам, которые приняли её с тем восторгом, с каким принимают иностранные подарки – не спрашивая, зачем и от кого.

– Знакомая? – спросил Валера.

– Завтрашняя, – сказал Малышев, и в этом одном слове уместилось всё: и стандартный маршрут от певицы без репертуара до чьей-нибудь протеже, от протеже до заслуженной артистки, от заслуженной до забытой, – и единственная пересадка: постель нужного человека.

– Цинично.

– Точно. Цинизм – привилегия тех, кто угадал. Не угадал – и ты не циник, а озлобленный неудачник. Разница – в кассовых сборах.

Он говорил это не про блондинку – про себя, и Валера, наверное, тоже это слышал, хотя в двадцать один человек слышит слова, но не слышит того, что между ними. Это приходит позже.

В зале тем временем врубили магнитофон – «АББА», «Dancing Queen», – и несколько пар пустились танцевать, нетрезво и счастливо, как танцуют люди, знающие, что послезавтра это снова станет западной пропагандой и придётся танцевать под Юрия Антонова. Юрий Антонов – хороший композитор. Но это не «АББА».

Официант принёс вторую бутылку – болгарский «Плиска». Номенклатурные запасы кончились, хозяева почуяли расставание и стали щедрее с тем, что осталось. Малышев налил тяжёлой рукой, молча. Рука наливала ровно, не расплёскивая – не от трезвости, а от привычки делать хоть что-то руками, когда всё главное не сказано и, может, никогда сказано не будет, потому что для главного в русском языке не придумали слов. Есть только коньяк, сигарета и молчание.

– Ты умный, Валера, – сказал он наконец. – Зачем тебе это? Писать про нас? Мы все торгуем – связками, лицом, душой. Кто за деньги, кто за возможность три дня подышать в Варне. Итог один – износ.

– Ты сам говорил – ноты не врут, – ответил Валера быстро, давно обдуманным и отполированным до блеска ответом. – До-мажор не подделаешь. Ни здесь, ни в Москве, ни на Луне. Слова – да, подвернут. А звук – нет.

Малышев посмотрел на него долго, с тем выражением, с каким смотрят на человека, который бросил тебе в лицо твои же слова, – и они за два дня успели протухнуть.

– Это я позавчера говорил. Позавчера был первый вечер, шампанское, эйфория, болгарское небо. – Он покрутил бокал. – Сегодня третий. Сегодня я тебе скажу иначе: музыка тоже врёт, просто изящнее. Скрипка плачет – а скрипачу нужен гонорар. Труба поёт – а трубачу нужна прописка. Ноты честные, но играют их нечестные люди. Инструмент не виноват. Виноваты руки.

Красиво – и оба это знали. Но в ту ночь, после тетрадки и послушного двойника и стука по груди, усмешки не получилось. Получился кивок в сторону человека, который ошибается всерьёз.

– Но красиво. В нашем деле красота иногда важнее правды.

И Валера – вот что – не записал. Блокнот лежал в кармане, ручка рядом, а рука не полезла. Бывает такое: человек говорит тебе про нутро, про тетрадку в сорок восемь листов, про то, как удобно стало петь чужое, – и рука замирает, потому что есть вещи, которые в блокнот не помещаются.

– Я не разучился слышать, – сказал Валера тихо, когда Малышев спросил его глазами – ну а ты-то, мальчик с блокнотом, ты зачем здесь, зачем тебе наша грязь и наш блеск, наши тетрадки и наши утверждённые программы?

– Верю, – Малышев кивнул. – Именно поэтому мне за тебя страшно.

Банкет тем временем шёл по расписанию – той внутренней программе, которую ни один тамада не объявлял, но все знали наизусть. После коньяка перешли на водку, после водки – на песни. Кто-то из «Уральских самоцветов» взял гитару и затянул «Подмосковные вечера», и зал подхватил – разноголосо, нестройно, с тем отчаянным пылом, с каким поют национальный гимн на проигранном матче. Функционер из Госконцерта махал рукой в такт – не рукой даже, а всей верхней половиной тела, размашисто и невпопад. Жена болгарского устроителя плакала у рояля, прижимая к груди салфетку, – от песни, от водки, от того, что наконец уедут русские, а может, от всего сразу.

– Посмотрим, кто кого, – сказал Валера. – Я упрямый.

– Знаю, – ответил Малышев. – Это единственное, что мне в тебе нравится. И единственное, что пугает.

Допили «Плиску». Бутылка опустела быстро и бесповоротно – как зал после неудачного концерта.

Под утро Валера вышел на балкон. В зале за спиной доигрывали последние аккорды – кто-то ещё пел, кто-то уже храпел, официанты бесшумно сгребали осколки вечера: бутылки, салфетки, чью-то забытую серёжку. Воздух ударил в лицо – солёный, сырой, прохладный, – и кожа стянулась от холода, а ночь над Варной стояла тёмная, плотная, без звёзд, и море внизу шумело невидимо и ровно, как шумит чужая жизнь за стеной: знаешь, что она есть, но не можешь до неё дотянуться.

Он достал блокнот и записал: «Малышев. Варна. Август 78-го. Потенциал. Развивать контакт». Подчеркнул дважды.

Почерк был мелкий и уверенный – почерк человека, который знает, что блокнот стоит тридцать копеек, а записи в нём когда-нибудь будут стоить значительно дороже.