Шоу бизнес

Шоу бизнес

Пролог

или Исповедь старого циника, или Что видно с вершины мусорной кучи

Москва. Чудовищный мегаполис, раскинувшийся на теле России, как раковая опухоль, которую выгоднее не лечить, а монетизировать. Город-спрут, город-блудница, город-мясорубка – впрочем, сами москвичи предпочитают термин «столица возможностей». Возможностей действительно много: возможность сдохнуть в метро, возможность переплатить за всё, возможность продать душу и не получить обещанного. Каждое утро она просыпается с похмелья и жадно глотает новые жертвы. Тысячи, миллионы муравьёв снуют по её артериям-проспектам, и каждый думает, что именно он покорит эту суку. Москва не спорит – она давно научилась соглашаться, пережёвывать и выплёвывать. Кости потом подбирают дворники-таджики.

Валерий Положенцев стоял у панорамного окна своего кабинета, и чёрное стекло возвращало ему отражение, искажённое временем и усталостью. Морщины прорезали лицо глубже, чем следовало бы в его годы, глаза смотрели из глазниц с пустотой человека, видевшего слишком много – и заплатившего за каждый просмотр. В отражении он различал не себя – обтянутый дорогой кожей череп, который когда-то был молодым журналистом с амбициями. Амбиции сбылись, журналист сдох – остался череп в костюме от Brioni. Семьдесят лет – возраст, когда перестаёшь врать самому себе. Остальным – продолжаешь по инерции, потому что правда никому не нужна, а ложь хотя бы продаётся.

Виски в хрустальном стакане – тридцатилетней выдержки, как и его цинизм – оставило янтарный след на губах. Валерий Иванович повернулся к пустому кабинету. Кожаные кресла стоимостью в годовую зарплату среднего москвича молчали, как свидетели на процессе, которым объяснили правила игры. На стене – фотографии со звёздами, которых он создал. Или уничтожил. Грань между этими понятиями стёрлась где-то в девяностых, вместе с гранью между законом и понятиями, бизнесом и рэкетом, успехом и выживанием.

Его голос, прокуренный до хрипоты, заполнил пустоту кабинета:

– Римляне кричали: «Хлеба и зрелищ!» Наивные дураки. Думали, кровь на арене – это развлечение. Не понимали главного: это героин. А где героин – там барыги. В тогах или в Brioni – какая разница. Просто в Риме барыг называли императорами, а сейчас – продюсерами. Суть та же: ты либо продаёшь дурь, либо её покупаешь. Третьего не дано.

– В сказке про Буратино все восхищались деревяшкой с носом. Я ставил на Карабаса – психопата с хлыстом. И на кота Базилио – гения развода. Они знали формулу: контролируешь сцену – владеешь миром. Остальное – декорации. Буратино, кстати, тоже декорация – просто с функцией ходить и говорить. Как мои артисты.

Неоновые огни рекламных вывесок пульсировали в ритме больного сердца мегаполиса, отражаясь в стеклянных фасадах бизнес-центров. Москва никогда не спала, особенно та её часть, что жила ночной жизнью клубов и концертных залов. Его империя. Построенная по тем же чертежам, что и все империи: на чужих костях, собственной наглости и железобетонной уверенности в своём праве эти кости ломать.

– В России любой бизнес, даже самый честный, начинается как криминальная история. Как мутная схема, замешанная на обмане и административном ресурсе. Кто говорит иначе – либо врёт, либо ещё не начинал. Но без тех, кто не боялся ходить по краю, не было бы ни шоу, ни бизнеса. Была бы только серость. А серость – она страшнее криминала: от криминала хоть откупиться можно, а от серости – только сдохнуть.

Он подошёл к стене славы – сотни фотографий, галерея карьер, которые он запустил на орбиту и сбил на излёте. Провёл пальцем по рамке фотографии с Пугачёвой. Восемьдесят шестой год, Варна, фестиваль «Золотой Орфей». Тогда он ещё верил, что можно изменить систему изнутри. Система оказалась гостеприимной – впустила, обогрела, переварила. Теперь он сам часть системы. Та часть, которая переваривает других.

– Хотите знать правду? Вся правда в том, что правды нет. Есть наглая ложь и реальные события. В нашей среде это почти всегда одно и то же. А кто этого не понял – пусть идёт в библиотеку, читает Достоевского. Там про правду много написано. И про то, чем она заканчивается, – тоже.

Двадцать тысяч идиотов

или Коллективный оргазм за пятьсот долларов

Массовая культура – это наркотик.

Не метафора – буквальная правда. Тот же механизм: стимуляция центра удовольствия, короткий всплеск эйфории, неизбежный откат, потребность в новой дозе. Только наркотик продаётся в подворотнях, а массовая культура – на стадионах, в интернете, по телевизору. Легально, с налогами, с рекламой в метро.

Человек приходит на концерт не за музыкой – за ощущением. За иллюзией, что он часть чего-то большего. За правом на два часа забыть, что завтра понедельник, что кредит не выплачен, что жена смотрит косо, что жизнь проходит мимо. Двадцать тысяч человек орут хором – и каждому кажется, что его голос важен. Что его слышат. Что он существует.

На этой потребности построена индустрия с оборотом в миллиарды. Артисты – товар. Публика – потребитель. Продюсеры – дилеры, которые знают: главное – подсадить. А дальше человек сам придёт за новой дозой. Сам заплатит. Сам будет благодарить.

В России эта схема работает особенно цинично. Потому что здесь люди привыкли к суррогатам. К колбасе без мяса, к выборам без выбора, к счастью без причины. Массовая культура – логичное продолжение: эмоции без содержания, праздник без повода, любовь без объекта.

И все довольны. Артист получает деньги. Продюсер – прибыль. Публика – иллюзию. Честный обмен. Претензии не принимаются.

Концертный зал «Крокус Сити Холл» дрожал от басов, как живое существо в агонии – впрочем, агония эта была плановой и приносила стабильный доход. Двадцать тысяч глоток орали в унисон, двадцать тысяч смартфонов высвечивали в темноте экранами – светлячки цифровой эпохи, лихорадочно фиксирующие пустоту, чтобы никогда её не пересмотреть.

На сцене – девчонка лет двадцати. Звали её Алина. Или Алиса. Или Алёна – какая разница, через год будет другая, с таким же именем на букву «А» и таким же автотюном вместо голоса. Конвейер работал исправно: одна сходит – другая заходит, и зритель не заметит подмены, потому что замечать там нечего.

Платье на ней – творение модного кутюрье, миллиона за три. Автор, судя по результату, брал вдохновение из каталога «Посейдон» за 1987 год и решил, что стразов Сваровски много не бывает. Ошибся: бывает. Снизу, из зала, она казалась небожительницей. Вблизи – перепуганной девочкой из Саратова, которая год назад пела в переходе у метро «Павелецкая». Путь оттуда до стадиона в России измеряется не километрами – количеством людей, которым ты вовремя дала или вовремя заплатила.

В VIP-партере, отгороженном от простых смертных бархатным канатом цвета запёкшейся крови и двумя охранниками с лицами кирпичей, сидела элита – люди, готовые переплачивать пятьсот долларов за право смотреть на тот же силикон с более близкого расстояния. Дамы в соболях несмотря на май, мужчины с лицами, на которых печать порока боролась с печатью усталости.

Виталик Золотов – сорок пять лет, владелец сети автосалонов, человек с повадками внезапно разбогатевшего лакея – подпрыгивал на месте как заведённый. Лысина блестела от пота, рубашка от Версаче прилипла к телу, на запястье – Rolex, купленный на прошлой неделе. Некоторые носят часы, чтобы знать время. Виталик носил часы, чтобы все знали, какой он успешный. Часы об этом не догадывались и безучастно отсчитывали секунды до его неизбежного забвения.

– Гена! Генка! – он схватил приятеля за плечо, тряс как грушу, брызгая дорогим потом на соседей. – Видал?! Она на меня посмотрела! Прямо в глаза! В душу, мать её! Клянусь мамой, это знак судьбы!

Геннадий Архипов – ровесник Виталика, но выглядел старше. Серый костюм с чужого плеча, в глазах – печаль человека, который слишком много знает о том, как устроен этот мир. Когда-то они вместе начинали – перегоняли битые мерседесы из Польши в лихие девяностые, когда жизнь стоила дешевле заправленного бака. Виталик выплыл, открыл бизнес. Гена остался при нём – не то друг, не то прислуга. В России между этими понятиями разница только в том, кто за кого платит.

– Она смотрела на сектор Д-12, – Гена отхлебнул пива из пластикового стакана. Пятьсот рублей за ноль-пять «Хайнекена» – грабёж средь бела дня, но в VIP-партере грабёж называется «сервисом». – Там двести таких же идиотов с открытыми ртами. А в её ухе сидит продюсер и командует: «Левый фланг! Улыбка номер пять! Работай, сука, ипотека не ждёт!»

– Почему ты такой злой? Девчонка старается, люди радуются. А ты сидишь, как патологоанатом на свадьбе.

– Я не злой. Я информированный.

На сцене певичка сделала фирменный поворот бедром – отрепетированный тысячу раз, выверенный до миллиметра хореографом-садистом. Толпа взвыла, как стая голодных волков, учуявших кровь. Волки, правда, воют бесплатно, а эти заплатили за право повыть – но суть та же.

– Не порти драйв! Это же чистый кайф! Энергия! Чувствуешь?

– Чувствую. Пердёж соседа слева и духи соседки справа. «Шанель», литрами. Думает, если пахнет дорого – значит, пахнет хорошо.

На сцене началась медленная композиция – что-то напоминающее «My Heart Will Go On», только слова русские, про любовь и разлуку. В России все песни про любовь и разлуку – видимо, потому что с любовью тут вечные проблемы, а с разлукой полный порядок.

– Это же новая песня! Эксклюзив!

– Эксклюзив, – фыркнул Гена. – Это не песня, это продукт. Как сосиски: жилы, хрящи и краситель Е-124. Только на них хотя бы состав указан – а тут всё коммерческая тайна.

– Ты просто завидуешь!

– Кому? Ей? – Гена кивнул на сцену. – Этой куколке, которую через год выкинут на помойку? Знаешь, сколько она получает? Процентов пять от сборов. Остальное – продюсеру, директору, охране, костюмерам. Она раб, Виталь. Красивый, блестящий, но раб. Рабство в России отменили в 1861 году, но забыли предупредить шоу-бизнес.

– Зато какой раб! Посмотри, как двигается!

Певица действительно двигалась профессионально. Каждый жест вызубрен до автоматизма. Поворот головы – волосы веером. Взмах рукой – браслеты звенят. Прогиб спины ровно настолько, чтобы возбудить, но не перейти границу пошлости. Граница эта, впрочем, в российском шоу-бизнесе условная – примерно как государственная граница в девяностые.

– Это не она двигается, – Гена допил пиво, смял стакан. – Это хореограф через неё двигается. Как кукловод. Дёрни за ниточку – рука вверх. Дёрни за другую – улыбка.

– Откуда ты знаешь?

– Моя бывшая в кордебалете танцевала. В Большом. Из тех, кто по десять лет «лебедей» изображает, пока суставы в труху не превратятся. Знаешь, что она говорила? «На сцене нет людей. Есть функции. Функция улыбаться, функция прыгать, функция изображать страсть». Пока не спилась, умная была. А потом поумнела окончательно – и спилась к чёртовой матери.

Песня закончилась. Зал взорвался аплодисментами. Певица раскланивалась, прижимая руку к силиконовой груди – жест искренней благодарности, отработанный до автоматизма. Искренность в этом бизнесе – такой же товар: производится на заказ, продаётся поштучно.

На сцену выбежали танцоры – четверо парней с отрепетированной сексуальностью и торсами, намазанными маслом. Всё по методичке: целевая аудитория 25–45, женский пол, мечтает о принце, согласна на конюха в блёстках.

– Вот! Это же Америка! Лас-Вегас!

– Это Крокус. Кошерный Лас-Вегас для лохов из Подмосковья. В настоящий Вегас визу не дали – сидят тут, утешаются.

Гена достал сигареты. Курить в зале нельзя, но в VIP-партере можно всё – за пятьсот долларов входит и право травить соседей дымом. Демократия: сколько заплатил – столько прав получил.

Певица спустилась в зал. Улыбка на автопилоте, глаза сканируют толпу – кого бы выбрать, чтобы не облажаться. Охрана, похожая на истуканов с острова Пасхи, расчищала путь.

– А теперь споём вместе! Кто знает слова?

Виталик подскочил, замахал руками. Она подошла, протянула микрофон. Виталик схватил его потными руками, заорал:

– Ты моя надежда! Ты моя отрада!

Фальшивил чудовищно, но ему было плевать. Двадцать тысяч человек смотрят на него. Завтра видео попадёт в интернет – миллион просмотров, пятнадцать минут славы. Слава – самый дешёвый наркотик: эффект короткий, привыкание мгновенное.

Певица профессионально улыбалась. В глазах – пустота. Она думала о ночном переезде в Нижний, об утреннем саундчеке, о том, что завтра снова на сцену. И так по кругу, пока не найдут замену помоложе.

Виталик вернул микрофон. Певица чмокнула его в щёку – губы не коснулись кожи. Воздушный поцелуй за пятьсот долларов.

– Видел?! Поцеловала! При всех!

– Она просто пометила территорию. Теперь ты в стаде тех, кто до седых волос верит в Деда Мороза и честные хит-парады.

Последняя песня – патриотическая, про Россию-матушку. На экране – кремлёвские купола, берёзки, пшеничные поля. Китч чистой воды, но зал встал. Кто-то прослезился. Патриотизм в России – единственный продукт, который не нуждается в рекламе: сам себя продаёт, сам собой восхищается, сам себя покупает.

– Вот это и есть наш шоу-бизнес, – сказал Гена, направляясь к выходу. – Силикон, автотюн и берёзки. Формула успеха. Работает как автомат Калашникова – и примерно для тех же целей.

– Куда ты? Ещё бис будет!

– На бис она споёт то же самое. Я в бар. Там хотя бы водка настоящая.

Очередь в гардероб напоминала давку в чистилище – все хотели поскорее забрать свои шкуры и исчезнуть. Люди расходились, унося в карманах размытые видеозаписи и ложное ощущение причастности к великому.

А певица уже бежала в гримёрку, сбрасывая туфли на ходу. Снять это чёртово платье, которое жмёт. Стереть макияж толщиной в сантиметр. Выпить коньяка – для голоса, конечно. И забыться хотя бы на пару часов.

Пока не начнётся следующее шоу.

Потому что шоу должно продолжаться.

Всегда.

Питоны в объятиях

или Как удавы душат тех, кого обнимают

В шоу-бизнесе существует особый вид объятий – тех, что душат.

Обнимаются здесь все и всегда: при встрече, при расставании, при заключении сделки и при её разрыве. Обнимаются враги, притворяясь друзьями, и друзья, готовящиеся стать врагами. Обнимаются те, кто только что всадил нож в спину, и те, кто собирается это сделать в ближайшие пять минут. Объятия в этой среде – не жест приязни, а разведка боем: пока руки обвивают чужое тело, пальцы проверяют, нет ли бронежилета, глаза считывают запах страха, а мозг калькулирует, сколько стоит этот человек – живой и мёртвый.

Древние римляне целовали друг друга в губы при встрече – так проверяли, не пахнет ли от собеседника ядом. Российский шоу-бизнес пошёл дальше: здесь обнимаются так, чтобы проверить, не торчит ли из-за пояса рукоятка.

За кулисами «Крокус Сити Холла» – этого храма современных иллюзий, где каждый вечер тысячи людей платят за право поверить в чужой талант – царил тот особый хаос, который посторонний принял бы за бардак, а профессионал узнал бы как отлаженный механизм. Узкий коридор, заваленный кейсами с аппаратурой, походил на кишечник огромного зверя, который методично переваривает молодые дарования и выплёвывает звёзд – иногда настоящих, чаще фальшивых, но публика давно разучилась отличать одно от другого.

Стены коридора несли на себе летопись амбиций: автографы, размашистые подписи, признания в вечной любви к сцене, клятвы вернуться – и всё это поверх облупившейся краски, поверх следов чужих рук, поверх предыдущих слоёв забытых надежд. История не запоминала эти имена. История вообще редко запоминает тех, кто сам себя увековечивает, – у неё другие критерии отбора, и в эти критерии маркеры на стене не входят.

Пахло здесь особенно. Не тем парфюмерным облаком, что клубилось в зрительном зале, – за кулисами царила своя химия: пот, густой и честный, пот людей, которые работают, пока другие аплодируют; дешёвая косметика из гримёрок, где расходы на пудру в десять раз меньше бюджета на декорации; спирт от влажных салфеток, которыми стирают слой за слоем; и тот неуловимый, но безошибочно узнаваемый запах страха, который источают артисты перед выходом на сцену.

Страх этот – профессиональный, почти уважаемый. Страх облажаться перед тысячами глаз. Забыть слова, которые пел сотни раз. Споткнуться на каблуках. Пустить петуха на верхней ноте. Вариантов провала – легион, и каждый караулит за углом, как гопник в подворотне советского детства. Успех – один, способов обосраться – бесконечность. Статистика не на стороне артиста, но артист об этом не думает, иначе не вышел бы на сцену никогда.

По коридору сновали люди – каждый при деле, каждый незаменим, каждый уверен в собственной значимости для великой машины по производству грёз. Костюмеры тащили вешалки с нарядами, звукорежиссёры колдовали над пультами, администраторы орали в рации, охранники стояли столбами – и все вместе они составляли тот невидимый механизм, без которого ни один концерт не состоится, но который никто никогда не поблагодарит со сцены.

Машина работала, пока каждый винтик верил в свою незаменимость. Стоило перестать верить – и тебя заменяли. На точно такого же. С точно таким же набором иллюзий.

У гримёрки номер семь – самой большой, с позолоченной звездой на двери – столкнулись две фигуры.

Столкновение это было неслучайным. В шоу-бизнесе случайностей не бывает – есть только хорошо спланированные совпадения и плохо скрытые интриги. Эти двое искали друг друга весь вечер, кружили по коридорам, как акулы вокруг добычи, и наконец сошлись – у двери с золотой звездой, которая не принадлежала ни одной из них.

Первая фигура принадлежала к породе, которую в народе называют «дивами». Не в оперном смысле – российская эстрада давно выработала собственное определение. Дива – это женщина, которая пела когда-то давно, возможно даже хорошо, но с тех пор разменяла талант на скандалы, голос – на связи, а репутацию – на узнаваемость любой ценой. Возраст дивы – всегда тайна за семью печатями, охраняемая пластическими хирургами и визажистами; официальная биография корректируется ежегодно в сторону омоложения.

Этой конкретной диве было определённо за пятьдесят, хотя паспорт – если верить журналистам, которым не стоило верить – утверждал обратное. Лицо её несло следы многолетней борьбы со временем: подтяжки стянули кожу так, что улыбка превратилась в оскал, а оскал – в гримасу удивления, которая никогда не покидала её черт. Пластический хирург постарался на славу – теперь она выглядела не на пятьдесят, а на сорок пять, но мёртвых.

Волосы цвета воронова крыла – парик, разумеется, стоимостью в тридцать тысяч, из натуральных волос индийских девственниц, как значилось в сертификате, хотя кто проверял тех девственниц – тайна. Платье от Юдашкина, полмиллиона, блёстки, декольте – слишком много всего для женщины её возраста, но чувство меры умерло первым, ещё до карьеры.

Вторая фигура представляла другую породу – породу «пашенек». В каждой тусовке, в каждом закулисье, в каждом коридоре власти есть свой Пашенька: молодой человек неопределённых занятий, но определённой полезности. Он знает всех, все знают его, никто не может объяснить, чем именно он занимается, но все уверены, что без него никуда. Пашеньки – это смазка в механизме шоу-бизнеса, это шестерёнки, которые не производят ничего сами, но без которых остальные шестерёнки немедленно заклинивают.

Этому конкретному Пашеньке было тридцать пять, но он отчаянно косил под двадцать пять: узкие брюки, рубашка на три пуговицы, крестик на цепочке – дань моде на православие среди богемы. Бог, вероятно, в шоке от таких поклонников, но они этого не знают и знать не хотят. Причёска – произведение инженерного искусства, каждый волосок зафиксирован гелем, лаком и, возможно, молитвой. Взгляд бегает – влево-вправо, вверх-вниз – глаза человека, который постоянно сканирует пространство в поисках опасности или выгоды. Чаще – выгоды.

– Пашенька! Золотце! – Дива раскинула руки для объятий, и бриллианты на её шее засверкали с отчаянием тонущего «Титаника». – Сто лет, сто зим!

– Дива! Богиня! Венера! – Пашенька ответил с тем фальшивым восторгом, который бывает у стоматолога при виде запущенного кариеса у платёжеспособного клиента. Работа есть работа.

Они обнялись.

Со стороны – трогательная встреча старых друзей, двух людей, искренне рады видеть друг друга после долгой разлуки. Случайному наблюдателю и в голову не пришло бы, что под этими объятиями – холод арктических льдов.

Вблизи же разыгрывалась схватка питонов. Руки обвивали чужое тело, проверяя: не похудел ли враг, не ослаб ли, не появились ли признаки болезни или запоя, не изменился ли запах – аромат успеха или неудачи, который профессионалы чуют за версту. Объятия в шоу-бизнесе – это разведка боем. Кто первый разожмёт руки – тот слабее. Кто первый отступит – тот проиграл раунд.

Три секунды они стояли так – переплетённые, улыбающиеся, с глазами холодными, как у рыб на льду привокзального рынка.

А потом Дива, не меняя выражения лица, не разжимая объятий, понизила голос до шипения кобры перед броском:

– Слушай сюда, падаль. Если твой директор-педик ещё раз перебьёт мой Екатеринбург – я тебе яйца вырву и бантиком завяжу. Усёк, сладенький?

Пашенька не изменился в лице. За двадцать лет в шоу-бизнесе он научился улыбаться при любых обстоятельствах – с ножом в спине, с ядом в бокале, с проклятьем на устах собеседника. Особенно с ножом в спине: перестанешь улыбаться – догонят и добьют.

– Дивочка, солнышко, – прошептал он с улыбкой Джоконды, – это же бизнес. Свободный рынок. Невидимая рука, которая иногда показывает неприличный жест. А тебе, дорогая, в твоём возрасте, пора мемуары писать. «Как я для дорогого Леонида Ильича выступала». Бестселлер! Особенно глава про кожаный диван в кремлёвском кабинете. Кожа-то чешская была? Или это про тебя?

Удар ниже пояса. Намёк на возраст для эстрадной дивы – как плевок в душу. Намёк на прошлое, которое она двадцать лет закапывала и забетонировала, – как пинок в могилу. Комбинация, достойная гроссмейстера подковёрных игр.

Дива даже не моргнула. Только в уголке левого глаза дёрнулась жилка – единственный признак, что удар достиг цели.

– На твоих похоронах петь буду, – сказала она ровным голосом. – Бесплатно. «Калинку-малинку» – чтобы все знали, какая ты был бездарность. И венок принесу. Из искусственных цветов. Под стать твоему таланту.

– Для тебя тоже кое-что подберу, – Пашенька улыбался всё шире. – Из Вертинского. Он ведь ещё выступает? Или вы уже дуэтом – ты на сцене, он из могилы?

Они расцепились наконец – одновременно, чтобы ни один не показался слабее. Отступили на шаг. Воздух между ними потрескивал от ненависти, как провода под напряжением.

Оба понимали правила. Открытая война означала потери для обоих: в этой среде не бывает чистых побед, каждый триумф оплачен сожжёнными мостами и нажитыми врагами. Врагов лучше держать близко – видеть, когда потянутся к ножу. И успеть достать свой первым.

– До встречи на сцене, дорогой! – Дива помахала рукой с маникюром стоимостью в среднюю зарплату.

– Целую везде, куда дотянешься! – Пашенька послал воздушный поцелуй.

Разошлись.

За их спинами техники переглянулись – те, что работали здесь годами, видели подобные сцены сотни раз. Это был спектакль внутри спектакля, представление для узкого круга посвящённых. Новички смотрели с восторгом – как посетители зоопарка, впервые увидевшие кормление хищников.

Питоны вернулись в свои террариумы. До следующей охоты.

А где-то в зале двадцать тысяч человек аплодировали певичке с автотюном вместо голоса и не подозревали, что настоящее шоу разыгрывается за кулисами – без микрофонов, без софитов, без аплодисментов. Шоу, в котором ставки – карьеры, репутации, иногда жизни. Шоу, которое никогда не покажут по телевизору.

Потому что правда о шоу-бизнесе – это товар, который не продаётся. Его можно только украсть.

Человек, которого боятся

или Анатомия страха с человеческим лицом

Репутация в шоу-бизнесе – единственный капитал, который нельзя украсть.

Деньги отнимут – рэкетиры, налоговая, бывшие жёны. Связи оборвутся – люди умирают, садятся, эмигрируют, просто забывают номер телефона. Талант выгорит – это вообще ресурс невозобновляемый, как нефть, только заканчивается быстрее. Но репутация – субстанция особая. Она накапливается годами, по крупице, по слуху, по истории, передаваемой шёпотом в курилках и гримёрках. И когда достигает критической массы – начинает работать сама, без участия владельца. Люди расступаются перед тобой не потому, что ты им что-то сделал, – потому что слышали, что ты можешь сделать. Молва страшнее любого оружия: пуля убивает один раз, молва – каждый день, медленно, со вкусом.