Жук Джек Баррон. Солариане

– Я сейчас не принимаю наркотики, Джек, – сказала Сара мягко. – Я трезва… может, даже более трезва, чем когда-либо за всю свою жизнь. Мы все меняемся. Я видела, как ты изменился, и не смогла этого вынести. Теперь мне кажется, что я тоже изменилась – сильно. Бывает, проходит шесть лет, а ты этого не замечаешь, а потом вдруг что-то, кислота плюс что-то, может быть, глупое и незначительное вызывает такую вспышку… И вдруг видишь эти шесть лет как на ладони – и прозреваешь все возможные варианты будущего, и все это – в одном месте, в едином миге. Этот миг никак не сказывается на тебе, и даже те, кто на тебя смотрят в этот момент, не понимают, что что-то не так, – но ты больше не ты. Случается разрыв – и ты понимаешь, что к прежней версии себя уже не вернешься. И кто ты теперь – неизвестно. Только ты можешь помочь мне разобраться во всем, Джек. Теперь у меня нет настоящего, а ты – мое прошлое и, может быть, если я окончательно не схожу с ума, может быть, если ты все еще любишь меня, ты еще и мое будущее. Теперь я вижу другую сторону твоей реальности. Я понимаю, что ты можешь видеть то, чего не вижу я, и я уже не уверена, что это плохо. Помоги мне, Джек. Если ты любил меня в прошлом – пожалуйста, помоги мне сейчас.

– Сара…

«Сара, сумасшедшая ты сука, не проделывай со мной такой фокус, не смейся надо мной, не натягивай меня, как струны фортепиано, не выводи арпеджио на моем мозгу, не играй в пинг-понг с моими яйцами», – подумал Джек, отчаянно торопясь сомкнуть на своем «я» латы цинизма, защититься от волны, уже захлестнувшей его, – волны свежих простыней Беркли, запятнанных любовью, волны удовольствия от ощущения тепла и от ветерка прохладными калифорнийскими ночами, от запаха жакаранды в Лос-Анджелесе, от запаха залов Беркли, от дыхания изо рта в рот, сладко пахнущего марихуаной, от удобной грязной постели, от прошедших лет кипящей крови, от невинных лет надежд на мир и на завтрашний день, от пристрастий шестилетней давности, похороненных в телах случайных половых партнерш, блондинок на один вечер среды, от песни той поры – ее Сара любила выводить грустным, но таким прекрасным голосом, накладывая тоскливые слова на заводной ритм ярмарочной рождественской частушки:

Где цветы? Дай мне ответ – где они остались?Где цветы? Дай мне ответ, где теперь растут.Где цветы? Дай мне ответ;Девчата сорвали – и вот их нет.Когда же это все поймут?Когда же все поймут?

…а когда поймешь ты, Джек Баррон? Да, ты знаешь, что она сумасшедшая; но в твоем сердце… В твоем сердце осталась пустая дыра в форме Сары, а не Кэрри, и дежавю вечеров среды неотступно. Никто, кроме Сары, не сможет заделать эту дыру, проживи ты хоть сто тысяч лет, как тебе обещал Бенни Говардс. Ты – верный раб Сары, и ничего не можешь с этим поделать, дитя мое, потому что Сара – единственная в своем роде.

– Джек… скажи что-нибудь.

– А стоит ли? – бросил он… покорно отдаваясь призраку надежды, не желавшей в нем умирать. «Конечно, стоит, – думал он, – и мне это под силу. Я, Джек Баррон, надираю зад важным шишкам – сенаторам, Говардсу, Моррису, Люку, виртуозам политики… И да, хоть я и боюсь возвращаться в игру к единственной женщине, которую когда-либо любил, – мне это под силу. Я готов помочь тебе, детка, увидеть реальность во всем неприкрытом лоске. Мы с тобой вознесемся ко мне в пентхаус, на двадцать третий этаж, и твоя хипповская песнь наполнит тамошние комнаты – и все вернется на круги своя. Это место ждет тебя, Сара, – то место, где ты и должна была быть все эти годы. И если кислота действительно открыла тебе глаза, то – троекратное “ура” Тимоти Лири и всем его мутным пророкам».

– Когда я смогу тебя увидеть? – спросил он ее.

– Как только сможешь прийти ко мне.

– Буду у тебя через сорок пять минут, – сказал Джек Баррон. – Боже, Сара… я скучал.

– Я тоже скучала по тебе, – сказала она, и Баррону показалось, что он увидел слезы в ее глазах.

– Сорок пять минут, – повторил он, затем отключился, встал и повернулся, чтобы найти свою одежду, обувь и ключи от машины.

И столкнулся нос к носу с Кэрри Дональдсон, обнаженной, очень бледной, с отвисшей грудью, чей вид наводил на мысли об увядших цветах, принесенных в палату больному.

– Можешь ничего не говорить, – сказала она голосом офисного секретаря. – Не говорите ничего, мистер Баррон. Все уже было сказано раньше, не так ли? Все подробно объяснено. И я считала, что дела идут так только потому, что ты слишком большой, слишком важный, слишком занят своей работой, чтобы относиться ко всему серьезно… Я считала, что если бы я тебя утешила, если бы облегчила тебе жизнь – чтоб никаких сантиментов, никакой ерунды… позвони мне, когда захочешь, согрей постель, когда тебе холодно… тогда ты бы рано или поздно проснулся – в покое и с миром, – и понял бы, что… что… Ну да, я такая глупая. Я ошиблась в тебе. Кто знает, каково это – когда тебя любят так, как ты любишь ее. Интересно, узнаю ли я когда-нибудь, как…

– Кэрри, я… я не знал… я думал, телекомпания…

– Телекомпания? Может, я не ангел, Джек Баррон, но, выражаясь сегодняшними твоими словами – я тебе не продажная девка! – выкрикнула она. – Конечно, они меня приставили за тобой следить, но не думаешь же ты, что… что… – Кэрри задрожала, глаза ее налились слезами, и она запрокинула голову, чтобы скрыть их, придать себе гордый и мужественный вид.

«О боже, какой же ты слепой мудак, Джек», – думал он, когда Кэрри стояла перед ним, поднявшись в его глазах выше, чем когда-либо… И все же даже сейчас он ничего не мог к ней почувствовать. Он никогда ничего к ней не чувствовал – и даже на миг не мог допустить того, что она что-то чувствует к нему.

– Почему ты никогда не говорила прямо? – только и смог спросить он.

– А ты бы послушал? Сам же прекрасно понимаешь – нет! Ты всегда был так привязан к ней, что видел ее и во мне, и в других женщинах. Что ж, хотя бы на таких птичьих правах – мне с тобой было приятно, Джек Баррон. Как жаль… как жаль, что у меня никогда уже не хватит духу снова прикоснуться к тебе.

И все, что Баррон мог для нее сделать, – это выйти из спальни, чтобы одеться, и оставить ее гордо плакать в одиночестве.

Глава 7

«Миновать Четырнадцатую улицу – все равно что пересечь границу между комиксами разных стилей, – думал Джек Баррон, очень неторопливо ведя “Ягуар” по Седьмой авеню, забитой субботним трафиком. – Все равно что перейти от реалистичных комиксов, таких как “Бесстрашный”, “Мэри Уорт” и “Рекс Морган”, к фантастике а-ля “Терри и пираты” (винтаж домаоистского стиля, с Леди-Драконихой и китайскими речными разбойниками), или к “Коту-Обормоту”, или к “Крутому Капитану”. Дальше простирается Виллидж, сущее гетто разума – этюды кисти Дали в стамбульских тонах, фрагмент Коста-деи-Барбари, что протянут искусственным образом от реки до реки, от Четырнадцатой улицы до Канала».

Достигнув Четвертой улицы, Баррон импульсивно свернул налево через пробку, а затем прямо в забитую машинами реку, засорившую Макдугал-Стрит, Улицу города всех грехов, улицу Прогрева Гоев-Туристов, изобильную выгребную яму для денег респектабельных посетителей, спасательный круг экономической канализации в закрытом гетто, где сильные мира сего заставили Виллидж преобразиться с помощью системы кнута и пряника.

«И тут мы снова видим приметы семидесятых», – подумал Баррон, когда колонна машин продвигалась на фут в секунду к Бликер-Стрит, мимо сувенирных магазинов, стрип-клубов, лицензированных государством точек наркоторговли, незаконных точек наркоторговли на углах улиц, гостеприимных шлюх в псевдовенецианских будуарах, сквозь густые миазмы жаренных в масле бургеров, травки, мочи пьяных матросов, нищеты, бедствия… Оставшись без капли былого величия, Виллидж был вынужден продавать себя сброду, стекающемуся сюда со всех концов света.

Если не можешь победить, сожри (негласный девиз пост-Линдоновских дней). Хорошая тихая резервация для всех племен Америки: дайте неграм Миссисипи, патлатым торчкам – Виллидж, Фултон и Стрип-Сити, а старым придуркам из Сан-Сити – питтсбургские залы ожидания на кладбище… Всяк сверчок здесь знает свой шесток. И хороший туристический поток обеспечен, так что можно на этих шестках зарабатывать: уважаемые господа туристы, не упустите уникальный шанс посетить Страну негров, Страну наркоманов, Страну старых пердунов… Ах, увидеть Америку во всех ее контрастах – и умереть!..

При повороте налево, на Бликер, Баррона охватила грусть. Очень уж похоже на встречу в мексиканском притоне с возлюбленной детства, которая теперь берет в рот за копейку и тебе, так и быть, по старой памяти сделает скидку.

Где цветы? Дай мне ответ;Девчата сорвали – и вот их нет…

Сара… Сара… Еще одна блудница на волоске от имиджевого вампира, девка-замануха перед вратами в бункер для престарелых диктаторов, вестница давки под открытым небом где-то в Диснейленде, ну или там в Хиппи-Ленде…

– Ого, да это же сам Джек Баррон.

– Привет, Джек!

«Черт, меня узнали!» – подумал Джек, охваченный ироничным парадоксом отвращения и удовлетворения. Фигуристая рыжеволосая цыпочка в комбинезоне с модно-дизайнерским узором – электрически-голубые змеи вспыхивали при каждом движении ее бедер, дружно соскальзывая куда-то в пах; такое вполне могла придумать Сара, – выкрикивала его имя, тараща в вульгарном обожании глаза. И все тут же уставились вслед за нею, тут же стали поворачивать головы. Сегмент уличного пешеходного движения встал – заскрипели шеи, навострились уши, засверкали любопытные взгляды.

– Ну да, это он! Это Джек Баррон!

И Джек почти запаниковал, когда тротуары по обеим сторонам Бликер-Стрит буквально в секунду заполонили туземцы и туристы – так дерьмо забивает вековые трубы, когда кто-то жмет на слив, – размахивающие руками, кричащие, волной разливающиеся аж до угла Макдугал-Стрит (если смотреть за спину) и до конца Бликер (если бесстрашно смотреть вперед). И от этого знающего Джека сброда заразились волнением уже другие, совсем вроде бы непричастные туземцы и туристы, вырванные приветственными воплями из одурелого летаргического состояния. Теперь уже и они кричат и машут, машут и кричат, и им плевать на то, по какой причине все это… им по душе сама возможность прикоснуться к чему-то важному.

По мере того как «Ягуар» двигался дюйм за дюймом на восток, Баррон видел значки – меж грудей, на куртках под бородками, – красные на синем, как горящие пустые глаза или элементы дизайнерских узоров, рисуемых Сарой по вечерам среды на его теле, как жадные ладоши агитаторов из Беркли. Уже немолодые экс-большевики таращились на него, будто на гипсового Иисуса, героя чего-то, во что он сам перестал верить. Его собственное имя насмехалось над ним, пародируя бренд: «Жук Джек Баррон» – вот что значилось на значках.

Да, мужик, это твоя зависимая аудитория! «Жук Джек Баррон»: программа, с которой он отправился в путь без возврата, оставив позади мечты юности – хотя, положа руку на сердце, все это мусор, ничего весомого.

И все-таки, зараженный ритмом, жаром тел и звуком-запахом собственного имени в воздухе, Джек махнул толпе рукой и улыбнулся на манер голливудской звезды.

Движение наконец освободилось, когда «Ягуар» оставил улицу Томпсона позади. Лица на телеэкране его разума превратились в слепые фосфоресцирующие пятна, а гомон стал отдаленным шумовым фоном. И когда Джек свернул на Западный Бродвей, направляясь в сторону Хьюстона, к главной магистрали с востока на запад, протянутой за этой декорацией для туристов, он понял, что весь взмок – будто только-только очнувшийся после кошмара, приснившегося при температуре под сорок.

«Зачем я им помахал?» – спросил себя Джек Баррон, чувствуя прохладу от ветерка в движущемся кабриолете «Ягуар», направляясь на восток, в сторону Первой авеню. И кто сейчас играет с мозгом Джека Баррона? Сам разум-насильник, вот и все. Зачем обманывать себя?

Если бы он поехал прямо с Седьмой авеню в Хьюстон, не приближаясь к Бликеру, вечно забитому транспортом, он бы точно не наделал шуму. Клуб сторонников Джека Баррона – это же все недоросли в Виллидже, отбросы из Сан-Франциско, невписавшиеся в Великое Общество бывшие хиппушки (ныне просто проститутки) из Беркли, мальчики-маргиналы со Стрип-Сити, копеечные трудяги, неразличимые с виду, нечетким строем бредущие один идентичный квартал за другим, от Коммершал-Стрит до Макдугал, от Хайтс до бульвара Сансет; детишки, утопающие в придурочном мороке славы – и все как один униженные и оскорбленные, прославляющие публичного супергероя, вечерами в среду противостоящего зарвавшимся, потерявшим совесть власть имущим…

Баррон свернул налево на Первую улицу, и по пути его настроение изменилось: Первая улица, родные охотничьи угодья, паутина бизнес-дележки. Характерные бары, кафе, диско, галереи, сувенирные лавки на первых этажах отреставрированных русско-польских домов, улицы, где призраки будущего трутся неоновыми задницами о пращуров, духов славяно-еврейских гетто прошлого.

«Конечно, – подумал Баррон, – движение «За Жука Джека» уже здесь: это ведь политый паранойей и неустроенностью щедро, как ромовая баба патокой, приграничный район. Тут больше общежитий, чем домов, больше притонов, чем заведений (даже если речь идет о книжном магазинчике), больше иммигрантов (невесть откуда и незнамо зачем прибывших – и уже стремящихся изо всех сил невесть куда вырваться), чем истинных «детей цветов», за чью славу ты когда-то ожесточенно боролся. Последнее, впрочем, понятно – соседская трава всегда зеленее. Даже для хиппи: в лучшие дни Виллиджа все почитали за рай Беркли, в лучшие дни Беркли всем казался землей обетованной район Стрип-Сити, и эта дурацкая кровосмесительная родословная протянута в вечность… от побережья к побережью, и вот ты уже не уверен, где началось и где закончится это движение. Конечно, когда ты терпишь неудачу и обсираешься по полной на одной делянке, та делянка, что покамест не загажена, кажется лучше. Хорошо там, где нас нет. Так не разумнее ли оставаться в стороне от всего этого – в студии «Жука Джека Баррона», которая если с чем-то низменным и бунтующим и связана, то лишь посредством электронных сигналов? Пусть эти сто миллионов зрителей с их революционными чаяниями сидят по своим крысиным норам и думают, будто супермен Джек Баррон, игрок высшей лиги, способный и Больших Шишек повергнуть наземь – «наш человек», «из наших», «на нашей стороне». Так проще и удобнее и им, и мне… правда же?»

Джек прервал мысль и ушел в новые, более глубокие раздумья. По своим причинам, по причинам, имеющим прямое отношение к зрительским рейтингам, он действительно был на их стороне, на стороне каждого раздраженного человека во всей вселенной, ищущего не свободы – так справедливости, не справедливости – так свободы. Враги – те, кто делают его своим врагом; друзья – все те, у кого нет друзей. Красивый лозунг. Лозунги решают все.

Так почему же их значки так его обеспокоили?

Кто им их раздал? Кто изготовил? Где их толкают? Хороший вопрос. Наверное, за этими безделицами стоит либо Люк, либо Моррис. А может, они уже оба пытаются взбаламутить болото неустроенных теленаркоманов. А может, это самозародившаяся, вполне безобидная прихоть…

Черт, ни к чему темнить. Джек точно знал, что его беспокоит. Все дело в Саре – просто так взявшей и сдернувшей его дорогостоящую задницу с насиженного теплого местечка. Один нежданный звонок – и все: прыгай в машину, дуй ко мне в Виллидж, возвращайся в прошлое так быстро, как только позволяют твои новые хорошие шины. Ищи ветра в поле… Была одна такая глупая песенка в шестидесятых – так вот, там описывается как раз случай Джека:

Есть в трущобах ист-сайдских такая девица:Я разок потусил с ней – надумал жениться,Я разок переспал – с ней теперь не проститься…

Ну да, как же точно подмечено. И вот теперь Джек спешит туда, где шесть лет назад с Сарой попрощался. «Ох, Сара, – подумал он, – если ты будешь под кайфом, когда я приеду, я тебя поколочу, видит Бог».

Но когда Джек припарковал «Ягуар» на углу Первой и Девятой улиц, он на полном серьезе задался вопросом, а кто из них двоих еще кого поколотит.

Квартира Сары находилась на третьем этаже отреставрированного пятиэтажного дома (уже прогресс: в былые времена все, кого Джек посещал в Ист-Виллидже, всегда жили на пятом этаже). Чтобы понять, что это именно ее квартира, достаточно было посмотреть на дверь. И сама дверь, и крупные участки обрамляющих ее стен и потолка были украшены дизайнерским психоделическим узором, превращавшим вход в бесконечный переход. Тут тебе и концентрические кривые линии, формирующие черно-зеленую оплывшую мишень в дартсе, и иллюзорный чудо-коридор, устремленный в нутро дверной коробки, сходящийся один неравный круг за другим неравным кругом на странным образом смещенной от центра кнопке дверного звонка; фокус рисунка – почти в верхней части двери.

Баррон остановился, глядя на кнопку звонка, чувствуя себя захваченным этим узором: раздражающие взор круги ярко-зеленого цвета, выскакивающие из плоского черного фона, слагали неоновый электрический туннель вокруг него, засасывая внутрь. Так гладкие ноги Сары, смыкаясь у него на пояснице, жадно вталкивали его в нее, но не просто на банальном физическом, а на глубинно-метафизическом уровне. Давай, рискни войти в меня, призывал нарисованный тоннель. Заблудись во мне. Позволь мне тебя затянуть, малыш.

Джек не смог сдержать улыбку, думая, что это было в духе Сары – превратить вход в свой дом в своего рода вагину, выставленную на обозрение всего мира. «Выкупи-ка смысл этого узора, парень, – подумал он, – и обрати внимание на краску, потихоньку отпадающую с краев. Эта хреновина была намалевана здесь задолго до того, как она тебе позвонила. Так что помни об этом – и не теряй хладнокровия».

Он протянул руку, нажал на кнопку звонка цвета слоновой кости, услышал за дверью записанный звук китайского гонга и шаги хозяйки по мягкому ковру.

Сара открыла дверь. Она стояла в дверном проеме, осиянная единственной лампочкой винного цвета, горящей в темном коридоре позади нее. Длинная волна золотистых волос ниспадала на плечи, черное шелковое кимоно укутывало, будто струи масла, обнаженную грудь – Джек мог видеть напряженные соски. Мягкая ткань абсурдно плотно прилегала к ее телу в некоторых местах – можно было различить и пупок, и треугольник лобка, и будто бы почти все, что ниже; ткань волнующими складками собиралась у Сары на бедрах.

О да, вот она – создательница всех тех узоров, что кружили его собственную спальню в гипнотическом урагане; та, у кого он научился психовизуальным техникам соблазнения. Вспомнив об этом, Джек засмеялся и сказал:

– Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, путь к члену – через глаза, а, Сара?

– Узнаю старого-доброго Джека, – сказала она с неожиданной озорной улыбкой, которая застала его врасплох, поймав его в ловушку улыбающихся-грустных-жалких-храбрых глаз сквозь рычаги иллюзий, через вспышку старой любви Джека и Сары времен Беркли и Лос-Анджелеса, когда его наивный цинизм выступал единственным орудием против орд тьмы. – Магия не имеет на тебя никакого влияния; я и забыла про тот рунный амулет, который ты носишь против некромантии.

– Спасибо, Дж. Р. Р. Толкин, – сказал Джек, входя внутрь и закрывая за собой дверь контролируемым, протокольным жестом. – Есть ли в этой обители семи ветров нормальное местечко, где можно присесть и поговорить? – спросил он, подавляя инстинкты, велящие ему сграбастать Сару и прижать к себе. «Сохраняй спокойствие, иначе несдобровать», – дал он себе строгую установку.

Она улыбнулась и повела его по пляшущим бархатистым черным теням коридора («Эти же психоделические узоры можно найти в студии Жука Джека Баррона, – подумал он. – Мы с Сарой разыгрываем одни и те же карты, но с разной целью»). Они прошли в комнатушку с соломенной циновкой на полу. Мебель с по-восточному правильными геометрическими углами заливал тусклый свет псевдомасляной лампы, отстоящей на сотни и тысячи лет дизайнерской эволюции от холодного неоново-барочного освещения площадей и закоулков Виллиджа. Скрестив ноги, Баррон сел на красную подушку перед белым лакированным столом и улыбнулся, увидев высокомерно установленный над ним телевизор, смахивающий на символ империализма янки родом с китайских карикатур.

Сара уселась рядом с ним, открыла маленькую синюю коробочку, стоявшую на столе, достала две сигареты и предложила одну Джеку.

– Никакой травы, детка, – проворчал он. – Поговорим с ясной головой – мы оба. Иначе я уйду.

– Это же продукция твоего спонсора, «Акапулько Голдс», – с иронией в голосе заметила Сара. – Эх, были бы студийные боссы здесь…

– Прекрати паясничать, Сара.

– Ох, извини, Джек, – сказала она, внезапно по-детски смутившись («Но ведь не я начал это!» – панически подумал он). – Я надеялась, что ты, гм… уже заранее написал сценарий для этой сцены. Это всегда была твоя специальность, а не моя.

– Моя специальность? Слушай, детка, ты вывела эту ситуацию на орбиту. Ты меня сюда позвала, помнишь? Ты попросила меня приехать, и я пришел сюда не для того, чтобы…

– Правда, Джек? – спросила она тихо.

И он посмотрел ей в глаза, темные, как пруды, в две бездонные пропасти. Его взгляд вонзился в ее взгляд, ее взгляд вонзился в его взгляд – как рентгеновские камеры, обращенные друг к другу в круговороте воспоминаний между ними: кожа к коже, живот на животе, большие темные глаза, снедавшие его, говорящие: «Я знаю, ты знаешь, я знаю, мы знаем-знаем-знаем…»; во многих (бесконечных) знаниях – многие (несть им числа) печали.

– Хорошо, Сара, – сказал он, мягко подчиняясь взаимно понятой истине. – Я и забыл, с кем имею дело. Прошло много времени: я забыл, что кто-то знает меня так глубоко. Я хотел это сделать. Я хотел забыть, что знал, что ты знаешь, что я все еще чувствую к тебе. Это было неприятно, это было похоже на бэд-трип – вспоминать, что ты бросила меня… и что я все еще люблю тебя после того, как ты бросила меня.

– Что ты несешь? – спросила Сара агрессивным тоном, явно противоречащим печали, отразившейся в ее глазах. – Я тебя не бросала. Это ты меня выгнал.

– Я, значит, тебя выгнал? – Голос Джека сорвался на крик – совсем как тогда, шесть лет назад. Она не понимала, зачем он так делает, – крики только множили кирпичи в крепкой стене непонимания между ними, обостряли бестолково-бесплодное отсутствие понимания между ними… но благодаря крику к ней внезапно вернулось спокойствие. – Ты так и не поняла, Сара… тебе так и не удалось уразуметь один простой факт: никто тебя не выгонял. Ты продолжала ставить ультиматумы, и в конце концов я настолько разозлился, что просто разоблачил твой блеф – и вот тогда-то ты ушла. Сама!

– Нет, это ты заставил меня уйти, – настаивала она. – Ты лишил меня возможности остаться. Я больше не могла этого терпеть, а ты не хотел меняться. Ты выбросил меня, как использованный презерватив.

– Вот мы и подобрались к сути, – выдохнул Джек. – Ты сама все озвучила. Ты не желала иметь дело со мной настоящим, когда я устал играть в мини-большевика и переехал жить в реальный мир. Ты не смогла приспособиться к изменениям и выбраться из своего вечного наркотического трипа. И когда я ясно сказал, что прошлого не воротишь, надо двигаться дальше – ты сбежала. По-твоему, это означает, что я тебя выгнал?

Жестокого ответа, которого ожидал Джек, не последовало; однако он видел, что губы Сары дрожат и что на ее глаза наворачиваются слезы.

– Нет, – сказала Сара, как будто напоминая себе о каком-то новогоднем обещании. – То, что было шесть лет назад, – то прошло. То, что сейчас, – это важнее. И я не хочу сражаться с тобой за правду. Не хочу выиграть спор. В прошлый раз я думала, что выиграла, да и ты придумал себе победу… а на самом деле мы оба проиграли. Разве ты не понимаешь, Джек? Ты меня выгнал, я тебя бросила… слова, слова, слова. Когда уже мы перестанем пытаться переболтать друг друга? Вот что я почувствовала, когда… – Она замялась; в ее глазах на долю секунды промелькнуло странное, отчужденное выражение, прежде чем она решилась продолжить. – …Когда посмотрела твое шоу под кайфом. Я поняла, что мой любимый Джек все еще жив. И что другой ты, вечно спорящий… с Хеннерингом, с Люком, с Ярборо, такой же, какой вечно спорил со мной… что это тоже тот самый Джек. Так было всегда, так будет всегда, и когда-то я тоже это в тебе любила, когда твои враги были нашими врагами… помнишь? Помнишь Беркли и тот вечер, когда ты основал Коалицию Борцов за социальную справедливость? Не Люк, не кто-то еще, а ты собрал всех воедино и придал всем протестам вес. Ты разжигал и остужал бунтующую толпу – одним только словом и взглядом, ты ведь помнишь? И видя, как ты боролся с Фондом, как ты боролся с этим фашистским ублюдком, я поняла – вот он, тот самый Джек Баррон; я всегда хотела, чтобы ты был именно таким. И я подумала, что, возможно, ты не изменился – возможно, это я изменилась, я перестала даже пытаться понять тебя. Может, испугалась ответственности. Может, побоялась увидеть, как лозунги становятся реальностью. Побоялась стоять рядом с победителем, рядом с Атлантом посреди океана, кишащего реальными зубастыми акулами. Признаюсь, я повела себя как трусиха, перестав верить в тебя, а ведь могла попытаться понять. Джек, черт тебя побери! Ты единственный мужчина, которого я когда-либо по-настоящему любила, единственный человек, которого я когда-либо уважала, и все же я не понимаю тебя – и, возможно, никогда не пойму. Но если ты этого хочешь, я проведу остаток своей жизни, пытаясь понять тебя. Я люблю тебя, я очень тебя люблю. Ничего не говори, просто обними меня, возьми меня – я так устала думать, я просто хочу чувствовать. – И она упала на него, обхватив его руками, прижавшись к нему своей теплой, покачивающейся грудью, прильнув своими губами к все еще плотно стиснутым губам Джека. И Джек вздрогнул, беспомощный перед этакой сменой ролей, всматриваясь в ее бездонные глаза, открытые во время поцелуя, смазливые глаза королевы вечера среды, немного пустые, но только из-за бесконечной череды эрзац-Сар, отражающейся в них… Все Сары из прошлого – Беркли, Лос-Анджелес, Акапулько; студентка, серфингистка, революционерка – стали одной-единственной Сарой прямиком из настоящего, сиятельной реальностью-грезой, образом на стыке черного и белого, дел минувших и дел грядущих.