Жук Джек Баррон. Солариане

Из ее грезы.

Она повернулась к Джеку, и Джек улыбнулся, лукавый, всезнающий, с глазами Будды, разящими как скальпели, – фейный архитектор ее мечты, причина стольких полночных слез.

«Люблю я его или ненавижу? – спросила себя Сара. – Узнаю ли я когда-нибудь, имеет ли смысл отвечать на этот вопрос?» И правда, есть ли разница – ни один другой мужчина не знал ее так хорошо, ни от одного другого мужчины не исходил такой опасный жар. Она могла ненавидеть его и любить в глубине души (где любовь и ненависть могли быть одним и тем же) – ибо кто еще, кроме ДЖЕКА БАРРОНА (заглавные пылающие буквы), мог быть для нее таким настоящим?..

– Джек… – прохрипела Сара, плача и смеясь, бросаясь к нему. Вся ее сущность – смесь ненависти, любви, тридцати пяти лет жизни в теле женщины, – раскрылась; все сомнения были забыты. «Бедный глупый человек-рептилия Говардс, – успела она подумать, – наивно полагающий, что сможет использовать меня против Джека Баррона… меня-то – горсточку песка, брошенную в море!..»

Она лежала на кровати под ним, не помня, как двигалась, купаясь в приливах тотальных ощущений, словно воздушный шар из рассеянных нервных окончаний, проживающих лишь мгновение на ее чувствительной коже.

И Джек взрывался внутри нее, внутри и вокруг – наполняя ее, насыщая электрическим током, пронзая тупыми копьями удовольствия. И она ласкала его в ответ – ощущала его – впускала – вбирала всего в себя. Чувствуя, как Джек задыхается в нарастающих спазмах, ощущая, молекулу за молекулой, их влажный обжигающий осмос, его-ее симбиотический ярый интерфейс, где кожа соприкасалась с кожей, Сара закричала вместе с ним, когда он пронзил ее насквозь, – и часы Времени пропустили долгий удар невыносимого наслаждения, и Сара воспарила в мечте о патологическом рае – о медленном, изматывающем оргазме, что длится в течение десяти миллионов лет.

Открыв глаза какое-то время спустя, она увидела, что Джек спит.

«Джек! О, Джек! – подумала она. – Я ведь обманщица, лгунья. Я пришла сюда, будучи продажной шлюхой». И ее ужасно сильно подмывало рассказать ему все – о том, как Бенни Говардс использовал ее и как она вознамерилась использовать его.

Но она чувствовала на себе его тяжесть, прикосновение его кожи, его волосы щекотали ее соски, и мысль о том, что его тело лежит в перегное, мертвое, исчезнувшее и забытое, скрутила ее живот и язык в тугой узел. Она вспомнила, что стояла между ним и забвением. Если она еще немного наберется храбрости, еще немного потерпит, все, что было в Джеке дорогого, все, что было между ними… все это устремится в вечность.

«О, Джек, Джек! – хотела она крикнуть, но не могла. – Такой, как ты, никогда не должен умереть».

Глава 8

«СЦЕНА АГОНИИ», вспыхнули два ярких слова на телесуфлере, и Джек Баррон, глядя на хитрую сицилийскую улыбку Винса, подумал, что в жилах Геларди почти наверняка течет мафиозная кровь – по крайней мере, изрядная ее часть, – даже если сам Винс всегда утверждал, будто родился где-то между Кампаньей и Неаполем и ничего сицилийского в нем нет. Слова сменились надписью «45 секунд», и Баррон вздрогнул, осознав, что реклама (делегация дипломатов за общим столом переговоров сбрасывает скопившееся напряжение при помощи старых-добрых «Акапулько Голдс») вот-вот закончится. «Не очень-то верный посыл, – подумал он. – Иной раз и так кажется, будто половина политических решений в высших эшелонах принимается по накурке… а с другой половиной дела обстоят и того хуже».

Интересно, как бы себя повел по накурке Бенни Говардс?

Что ж, возможно, сегодня вечером это увидят сто миллионов зрителей – говорят, адреналин имеет эффект, аналогичный психоделическим наркотикам. А когда Жук Джек Баррон всерьез возьмется за Бенни в этот славный вечерочек, адреналином бедолага будет залит до ушей, если не до более высокой отметки.

Наблюдая, как реклама заслоняет его лицо на мониторе, Баррон ощутил, как странная психоделическая вспышка пронзает сознание. Реальность прошлой недели вдруг сжалась в мгновенный образ, вспыхнувший прямо на панели подсказок разума: он сидит в студийном кресле, электронная схема обратной связи соединяет его с подсистемами силы – сил Фонда, сил демократов и республиканцев, сил сотен миллионов зрителей. Он был как главный транзистор в огромной цепи энергии спутниковой сети, как гигантское вводное устройство для чужой энергии, поступающей к нему в голову через видеофонные схемы; ничто из нее не принадлежало ему – но все питалось через него, подчинялось его контролю посредством микрокосмической настройки; в течение одного часа, с восьми до девяти часов вечера по восточному стандартному времени, эта власть де-факто принадлежала ему.

Джек почувствовал, как субъективное время ускоряется, когда чужеродный наркотик в его крови фокусирует силы, далеко превосходящие его собственные, но все же подвластные его приказу, когда буквы поползли по телесуфлеру – и появилось сообщение, электрические токи которого, казалось, вытянулись на десять миллионов лет: «В ЭФИРЕ».

– Что разжучило вас в этот вечер? – спросил Джек Баррон, привычно восставая из недр психоделического вихря. Темные фигуры (фон с рабочего стола) дважды отразились в его глазах, полных зловещего предвкушения хорошего шоу. – Что разжучило вас, то угодно и мне, Жуку Джеку Баррону, – изрек он, погружаясь в собственное изображение на мониторе. Теперь его глаза метали молнии – так метко, как никогда раньше. – И скоро мы все увидим, что бывает, если Жука хорошенько разжучить. Итак, я жду ваших оплаченных звонков. Код города – двести двенадцать, телефон – девять шесть девять шесть девять девять шесть девять (шесть месяцев борьбы с телефонной компанией за этот номер, легко запомнить), и мы получаем первый звонок… уже… сейчас!

«Ну что ж, – подумал он, налаживая контакт по видеофону, – пора переходить к делу, Бенни, дорогой, и лучше будь готов к тому, что сейчас тебе придется несладко».

Экран вмиг раскололся по центру: левая половина – бледно-серое на сером изображение женщины средних лет с глубокими морщинами вечной напряженности вокруг ее темных глаз, ввалившихся, напоминающих два сдувшихся шарика, вывешенных на стальной забор концлагеря. Женщина – мрачный монохромный призрак, взывающий к милости сильных мира сего, транслируемых, в отличие от нее самой, неизменно в цвете.

– Я – Жук Джек Баррон, и вы в эфире! Вы связаны со мной, связаны со ста миллионами американцев… – Он растянул эти слова для очень особой аудитории из одного человека: ста-мил-ли-о-нов, услышь и уразумей, Бенни, – это чертова прорва народу. – …И вам выпал превосходный шанс рассказать всем о своих проблемах. Уверен, ситуация переменится уже вскоре, ибо где Жук, там и Перемены. Так расскажите нам – сразу к делу, без промедления, – что у вас за беда?

– Мое… меня зовут Долорес Пуласки, – запинаясь, сказала женщина. – И я уже третью неделю пытаюсь до вас дозвониться, мистер Баррон. Но я понимаю, это не ваша вина…

Винс отдал Джеку три четверти экрана, поместив его в верхний правый угол – народный герой в полном цвете обтекает собой черно-белого униженно-оскорбленного представителя народа. «Просто умный, эффектный ход», – подумал Жук.

– …Я звоню от имени моего отца, Гарольда Лоупэта. Он… он неспособен выступить от своего лица. – Губы женщины задрожали. Она явно балансировала на грани слез. «Боже, – отметил про себя Жук, – надеюсь, Винс не подобрал самую плаксивую дамочку из всех доступных вариантов. Придется отбалансировать ее влияние на аудиторию – иначе Бенни Говардсу всерьез достанется».

– Успокойтесь, миссис Пуласки, – произнес он мягко. – Я ваш друг. Я на вашей стороне.

– Извините, – пробормотала женщина. – Это непросто. – Ее испуганные глаза метались туда-сюда, кожа на подбородке болезненно и оцепенело натянулась. Она была напряжена до того сильно, что просто уже не могла «успокоиться». – Я звоню из лазарета Центра по изучению хронических заболеваний Кеннеди в Чикаго. Мой отец лежит здесь уже десять недель, и он умирает… умирает… у него рак, рак желудка, метастазы распространились на все лимф… лимфатические узлы… все врачи говорят… мы консультировались у четырех спе… специалистов… все говорят, что он умрет! Умрет, понимаете! Говорят, ничего уже не сделать. Мой отец, мистер Баррон… мой папа… его скоро не станет. – Она снова начала рыдать: затем ее лицо исчезло с монитора, а огромная бледная рука на миг закрыла камеру видеофона, когда она подняла аппарат и повернула его так, чтобы видно было комнату. По экрану поползли, подернутые рябью, типичные казенно-больничные виды: увядшие цветы, серые (в полноцветном изображении – скорее всего, розовые или кремовые) монотонные стены, штатив капельницы, кровать с подъемным изголовьем, белое одеяло, почти целиком укутывающее иссохшего, со впавшими щеками старика – не то спящего, не то уже реально мертвого. – Смотрите! Смотрите! Посмотрите все на него!

Да, пусть смотрят, согласился Жук, давая отмашку Винсу расширить область видеозвонка до половины экрана. Насладитесь лишний раз прелестными видами американского образа смерти. Вот до чего доводит людей твоя жадность, гнусный монополист Бенни! Истеричные всхлипы Долорес Пуласки стали далекой нереальностью, когда Винс заглушил ее, и голос Баррона снова взял над эфиром контроль.

– Успокойтесь, миссис Пуласки, – велел Жук почти что резко. – Мы все хотим помочь вам, но, прошу, сохраняйте спокойствие. Поставьте видеофон прямо перед собой – и, очень прошу, используйте эфирное время с умом. Говорите по существу – и даже если нужные слова не придут к вам, мы вам поможем. Главное – успокойтесь. На вашей стороне – сто миллионов американцев, но все они должны понять суть вашей проблемы.

Лицо женщины снова появилось в левом нижнем квадранте – ее глаза были тусклыми, челюсть отвисла; измученный образ робота с бледной плотью, – и Баррон понял, что снова взял ситуацию под контроль. Теперь, когда бедняжка уже некоторое время рвала на себе волосы, сил у нее не осталось: теперь можно заставить ее сказать что угодно. Жук дал знак Винсу отвести ей три четверти экрана. До следующей рекламной паузы это будет ее законное место – если, конечно, женщина будет держаться достойно.

– Прошу извинить за возможную резкость, миссис Пуласки, – мягко сказал Жук. – Могу поклясться – мы все понимаем, что вы сейчас чувствуете.

– Простите и вы меня за эти… эмоции, мистер Баррон, – сказала она громким шепотом; Винс, как всегда – на страже ситуации, выкрутил громкость ее звонка почти на максимум. – Просто я чувствую себя такой… вы понимаете, такой беспомощной. И теперь, когда я до вас наконец-то дозвонилась, я просто… я, ну… не знаю, что сказать. Но я хотела бы, чтобы все поняли…

«Ага, вот мы и подходим к последней черте, – азартно подумал Баррон. – Как тебе там сидится в уютном кресле, Бенни? Надеюсь, твой зад не на самом краешке? Крепись, мы уже идем к тебе!»

– Конечно, мы все понимаем, миссис Пуласки, но я действительно не знаю, что мы можем сделать. Что говорят врачи? (Давай же, Пуласки, детка, – не заставляй меня каждое слово тащить из тебя клещами!)

– Врачи говорят… говорят, для моего отца надежды нет. Хирургия, лучевая терапия, лекарства… ничто не может его спасти. Мой отец умирает, мистер Баррон. Он протянет еще максимум несколько недель, а потом… потом умрет.

– Я все еще не понимаю, миссис…

– Умрет! – сказала она громче. – Через несколько недель мой отец умрет навсегда. О, это так неправильно, мистер Баррон! У него есть дети и внуки, и они все его обожают: он всю свою жизнь много работал ради нас и любил нас. Он самый хороший человек на свете! Почему, почему он должен умереть, умереть навсегда, когда другие люди – плохие люди, мистер Баррон! – люди, разбогатевшие за счет хороших людей, могут жить вечно, купив в Гибернаторе место – на деньги, по большей части украденные, присвоенные хитростью за спиной таких честных трудяг, как мой папа? Это несправедливо, это… кошмар. Человек вроде моего отца, честный, хороший человек, всю жизнь работавший на благо своей семьи, умирает… его хоронят… и вот уже его как будто никогда и не существовало, в то время как это чудовище Бенедикт Говардс… решает, будто своими грязными лапами держит власть… как Бог… власть решать, кому жить вечно, а кому умирать навсегда! – Долорес Пуласки вся побледнела под тяжестью слов, сорвавшихся с ее губ. – Это, конечно, неправильно… я извиняюсь, – пробормотала она. – Не стоит поминать имя Господа всуе… да еще и в одном предложении с именем такого человека, как Бенедикт Говардс…

Аве, Мария, ликовал про себя Баррон, аллилуйя. Он живо представил себе, как Говардс обливается потом в недрах своего прохладительного комплекса в Колорадо. Даже там ему не спрятаться! Джек дважды нажал правую педаль под столом, сигнализируя Винсу, чтобы тот отсчитал две минуты до следующей рекламной паузы, после чего продолжил, выдержав рассеянно-мягкую паузу:

– Да, миссис Пуласки, все так. Но все-таки скажите мне, чем же я могу помочь вашему горю? – Последние слова он выговорил с ревностной невинностью церковного служки в тоне.

– Найдите место в Гибернаторе для моего отца! – огрызнулась Долорес Пуласки. «Очень хорошо! – подумал Джек Баррон. – Лучше не получилось бы, даже если бы мы работали со сценарием! Вы прирожденная актриса, Долорес Пуласки».

– К сожалению, я не думаю, что имею большое влияние на Фонд бессмертия, – сказал он, когда Винс поровну разделил экран между ним и Долорес. – И я уверен, что вы тоже это знаете, если смотрели предыдущий выпуск моего шоу. – На телесуфлере вспыхнула отметка «90 секунд». «Не оставляйте меня сейчас в беде, миссис Пуласки, – взмолился Джек. – Вам нужно лишь ответить мне правильной хохмочкой – и я сделаю из вас диву».

– Я знаю, мистер Баррон. Бенедикт Говардс, единственный человек в мире, способный спасти моего папу, торгует вечностью… как дьявол, покупающий души. Господи, прости меня за эти слова, но я говорю предельно серьезно… как дьявол! Кто, кроме рогатого беса и Бенедикта Говардса настолько грешен, чтобы назначить за людскую жизнь цену? Просто поговорите с ним, мистер Баррон… покажите миру, что он за человек. Пускай он объяснит беднякам, умирающим каждую секунду, без надежды когда-либо снова жить, что ценник на таинстве жизни – это удачное бизнес-решение. И если он не сможет это объяснить перед миллионами людей, тогда ему придется что-то сделать с моим отцом, верно? Он не может позволить себе показаться публике монстром. Такой важный человек, как он…

«60 секунд», моргнула, меняясь, надпись.

– Тут вы правы, миссис Пуласки, – сказал Джек, поспешно прервав ее, прежде чем она выплеснула еще больше своего крестьянского негодования в эфир. «Слишком уж хорошо подкована в шоу-бизнесе, – отметил он. – Черт, вот терпеть не могу, когда непрофессионал крадет мою работу».

Винс увеличил изображение Джека до трех четвертей экрана, а Долорес Пуласки ужал до штампика в уголке экрана, попутно отключив ей звук. «Отличная идея – мадам немного переигрывает», – про себя похвалил работу Геларди Баррон, когда по телесуфлеру поползла надпись «30 секунд».

– Конечно, миссис Пуласки права, не так ли? – сказал Баррон, глядя прямо в камеру, в то время как его цветное изображение на экране монитора появилось крупным планом – так, что стали видны темные круги, обрамляющие его глаза, и тени в давно намечающихся морщинах. – Если есть разумная причина назначить цену, хотя бы даже и один доллар, за возможность обессмертить человека, то мы хотим, чтобы таковая была оглашена твердо и четко на всю Америку. Ведь в Конгрессе, как мы все знаем, прямо сейчас рассматривается законопроект о передаче ушлому мистеру Говардсу полной монополии на осуществление консервации тел американских граждан. Пусть ответ нам даст сам Бенедикт Говардс, после короткой рекламы… иначе сто миллионов американцев додумают эту причину сами!

«Какое чудесное знакомство! – думал Баррон, пока шла реклама. – Долорес Пуласки, ты великолепна, моя дорогая! Если чувство меры не изменит тебе, пока я обрабатываю Бенни, все пройдет шикарно».

Он нажал кнопку внутренней связи на видеофоне номер один.

– Эй, Винс, – сказал он, – держи палец на регуляторе звука. Нужно, чтобы все слышали только меня и Бенни. Я хочу, чтобы миссис Пуласки было видно, но не слышно. Не давай ей звук, пока я не обращу к ней прямой вопрос. Если потребуется – уменьши его, ну или изобрази нестабильную связь… в общем, ты знаешь, что делать. Бенни уже на линии?

Геларди ухмыльнулся за стеклом диспетчерской.

– Он на линии уже три минуты, и уже сейчас у него пена изо рта. Он хочет поговорить с вами немедленно, прежде чем вы снова выйдете в эфир. Есть еще сорок пять секунд…

– Пусть ждет, – ответил Баррон. – У него будет больше времени, чем необходимо, чтобы поговорить со мной, когда он будет в эфире. И, боже, когда я пройдусь по нему коготочками, он уже точно не сможет снова напасть.

«Бедный Бенни! – подумал Джек. – Два конфуза подряд. Ставки высоки, вот он и сходит с ума». Когда телесуфлер просигнализировал о тридцатисекундной готовности, Джек вдруг понял, что еще до конца трансляции судьба Бенедикта Говардса, самого влиятельного типа в Соединенных Штатах, будет у него в руках. «Я смогу уничтожить его монополию, если захочу, – осознавал Джек, – могу удавить его, как кошка – мышку; достаточно поплотнее прижать – и все, конец. А Люк и Моррис будут следить за расправой – и гадать, что за игру я затеял… Если Джек Баррон бросится на Фонд и растопчет его в пух и прах, сойдет ли ему это с рук? Они настолько увлечены своим президентским маршем, эти два несчастных ублюдка, что не могут даже и мечтать о чем-то лучшем…»

В ЭФИРЕ – вспыхнула надпись на телесуфлере.

Баррон вышел на связь по видеофону номер два, и Долорес Пуласки появилась в правом нижнем углу, а Бенни Говардс вспучился из верхнего левого квадранта, угрожая ей своим властным присутствием поверх полноцветной фигуры Рефери Джека Баррона. «Чудо как хорошо», – подумал Жук, а вслух сказал:

– И снова с вами – Жук Джек Баррон… а человек, которого вы видите на экране вместе со мной и миссис Пуласки, – это сам мистер Бенедикт Говардс, председатель правления и основатель Фонда бессмертия человечества. Мистер Говардс, миссис Пуласки…

– Я смотрел шоу, мистер Баррон, – прервал его Говардс, и Баррон изо всех сил пытался сохранить самообладание. Глаза врага горели на оледеневшей маске его лица парой костров чистой ненависти. «Но показывать свою истинную бесовскую рожу, перепачканную серой, ты не вправе», – весело отметил про себя Джек. – Признаться, это одна из самых любимых моих передач… и я редко пропускаю хоть выпуск. Слишком интересное действо… у вас, я заметил, очень хорошо получается прогревать массы. Жаль, что порой вы увлекаетесь этим занятием сверх меры.

«Будь осторожен, Бенни, – твои портки расстегнуты, петушок, того и гляди, улетит», – подумал Баррон, дьявольски ухмыляясь в камеру.

– Это моя работа, мистер Говардс, – сказал он мягко. – Я здесь для того, чтобы вскрыть разного рода общественные фурункулы. Приподнять желтую от гноя марлю и посмотреть, что она скрывает, фигурально выражаясь. Я здесь не для того, чтобы самому кому-то что-то говорить: я задаю только те вопросы, на которые сама Америка хочет получить ответы. Что касается увлеченности… что ж, и вы, могу заметить, человек увлеченный! Итак, раз уж вы смотрели эфир, не будем утомлять сто миллионов американцев пересказами и перейдем прямо к делу. В больнице Чикаго умирает мужчина. Это факт. В Чикаго давно размещены ваши гибернационные комплексы – это тоже факт. Миссис Пуласки и ее семья хотели бы, чтобы мистер Лоупэт получил место в одном из этих комплексов. Если он его не получит, он умрет с концами, без шанса когда-либо вернуться к жизни; если получит – обзаведется возможностью стать бессмертным, как и многие другие люди в спячке. Вы держите жизнь Гарольда Лоупэта в своих руках, мистер Говардс. Вы можете решить, жить ему или сгинуть. Итак, как видите, все сводится к одному простому вопросу, мистер Говардс, – и миллионы американцев знают, что вы и только вы можете ответить на него: должен ли Гарольд Лоупэт жить или умереть?

Говардс открыл рот, и время как будто остановилось; потом передумал – и закрыл его. «Я поставил тебя между молотом и наковальней, Бенни, – торжествовал Жук. – Помнишь, как поступал Нерон на арене? Большой палец вверх – гладиатор будет жить; большой палец вниз – он умрет. Если ты опустишь большой палец вниз, ты убийца перед сотней миллионов людей. Если поднимешь – плотина рухнет, и все умирающие этой страны начнут клянчить у тебя бесплатное местечко в гибернаторе за счет императора Говардса… Куда бы в итоге твой большой пальчик ни уткнулся – для тебя дело дрянь».

– Ни миссис Пуласки, ни вы не понимаете ситуации, – наконец сказал Говардс. – У меня нет полномочий решать, кто будет находиться в спячке, а кто нет. Ни у кого их нет. Это все – сугубо экономическая проблема. В стране есть те, кто может позволить себе купить новый «Кадиллак», а есть те, кому приходится ездить на старом «Форде» восемьдесят первого года выпуска. Фонд должен получить пятьсот тысяч долларов или больше за каждого человека, помещенного в спячку. Уверяю вас, что, если у мистера Лоупэта или у его семьи появится такая сумма – мистер Лоупэт получит весь причитающийся комплекс услуг в полной мере.

– Миссис Пуласки? – воззвал Баррон, нажимая на педаль и веля Геларди включить звук.

– Пятьсот тысяч долларов! – вскричала Долорес Пуласки. – Вы понятия не имеете, что для нас – такая сумма! Мой муж столько за восемь лет не заработает – даже откладывая, ему ведь семью на что-то нужно содержать! Социальное пособие не распространяется на услуги частных специалистов – наши сбережения, моего мужа, моих отца и брата, все они уже и так отданы этим стервятникам! Почему бы вам, Говардс, не назвать сумму в миллион долларов или в миллиард? Результаты будут такими же, поскольку обычные люди считают пятьсот тысяч долларов недостижимыми, как и миллиард. Бессердечный вы уе… – ее голос затерялся среди серии писков и помех, вызванных Геларди, прежде чем он отключил звук.

– Кажется, что-то не так с подключением миссис Пуласки, – заметил Баррон, пока Винс менял композицию изображений, отдавая Говардсу половину экрана и отводя Долорес в скромный угол. – Но, полагаю, она сказала все, что хотела. Пятьсот тысяч долларов – это большие деньги, учитывая нынешнюю стоимость жизни и высокие налоги. Я не жалуюсь на свой доход от передачи – глупо отрицать, что он превышает доходы девяноста процентов населения в стране, – но даже я не смог бы с легкой душой расстаться с назначенной вами суммой. Поэтому, когда вы устанавливаете цену за место в «Гибернаторе» в пятьсот тысяч долларов, вы фактически обусловливаете, что девяносто процентов всех американцев после смерти станут пищей для червей, в то время как несколько миллионов богатых людей будут иметь шанс сберечься для вечности. Я вполне разделяю недовольство тех, кому кажется, что сохранение жизни не должно становиться объектом товарно-денежных отношений. Так ли уж не правы те, кто призывает к передаче технологий сбережения тел после смерти…

– Коммунисты! – прокричал, перебивая Джека, Говардс. – Разве непонятно? Все они – коммунисты или подставные лица красных. Посмотрите на Советский Союз, посмотрите на Китай… есть ли у них там программы гибернации? Нет, конечно, потому что таковые могут быть реализованы только в здоровой системе частной инициативы. «Гибернация – всем и каждому» – на деле означает «никакой гибернации ни для кого». Коммунисты хотели бы…

– Но разве вы не лучший союзник коммунистов в Америке? – вмешался Джек, нажимая на педаль и тем давая понять, что ему нужна реклама через три минуты.

– То есть вы сейчас назвали меня коммунистом, так? – Говардс беззвучно усмехнулся и покачал головой. – Вот так номер, мистер Баррон. Вся страна знает, с чего вы начинали, – и теперь…

– Давайте от моего прошлого перейдем к вашему настоящему. Я вас в коммунизме вовсе не обвинял. Но вы, скажем так, невольный союзник красных. Я имею в виду вот что, если говорить по существу: тот факт, что менее десяти процентов населения – а назовем-ка их, забавы ради, «эксплуататорами рабочего класса», – получают шанс жить вечно, в то время как остальные вынуждены умирать навек и послушно терпеть такую несправедливость, не может не настораживать гуманную общественность. Это ли не лучший аргумент против мира чистогана и наживы, о каком только могли мечтать коммунисты? Разве ваш Фонд – не лучший пропагандистский элемент в распоряжении красных?

– Уверен, ваша аудитория не проглотит эту чушь, – сказал Говардс («Знаешь же – еще как проглотит, и добавки попросит», – чуть не жмурясь от удовольствия, отметил Джек). – Сейчас я постараюсь объяснить свои принципы так, чтобы даже вы поняли, мистер Баррон. Поддержание гибернаторов в рабочем состоянии обходится в огромные суммы, равно как и исследования по созданию и сохранению жизни. Все это стоит миллиарды долларов в год. Это большая цена. Такую не может позволить себе советское правительство… равно как и американское. Такие огромные усилия тоже надо как-то финансировать, и единственный возможный путь – подключить денежные средства моих клиентов. Если бы правительство замораживало каждого без исключения мертвеца, страна бы обанкротилась в рекордные сроки. Фонд, заставляя гибернированных платить за собственное содержание, вкладывает все средства в передовые научные исследования – и предпринимает хоть какие-то шаги на пути к мечте о человеческом бессмертии. Система, возможно, неидеальная и в чем-то даже несправедливая, но это единственная