Жук Джек Баррон. Солариане

Баррон откинулся в кресле и как бы случайно (но на самом деле, конечно, нарочно) стукнул по видеофону, слегка наклонив его, чтобы Моррис увидел сиськи Кэрри во всем великолепии – и понял, что и сам Джек не особо-то одет. Маневр тут же заставил Морриса напрячься.

– Да ладно, чувак, – сказал Баррон, демонстративно почесывая яйца, – даже будущему президенту иногда приходится брать даму в постель. (Посмотрим, как долго продержится этот парень.)

– Хорошо, – сказал Моррис губами, сведенными вместе крепко, как половинки кошеля скряги. – Так что думаешь о моем предложении? Что скажешь?

– Ну что сказать, ну что сказать! – пропел Джек Баррон. – Я скажу, что ты сошел с ума, вот что. Для начала… эх, это все настолько безумно, что нет смысла тратить сейчас время на серьезные обсуждения… но ладно, хоть ты и псих, но делового стиля тебе не занимать – так что давай поболтаем как бы всерьез. Начнем с того, что я ненавижу все, что собой представляет Республиканская партия. В наши дни твои сторонники – не более чем сборище старушек из Пасадены, фанатичных последователей Уоллеса и очень богатых, до усрачки жадных людей, верящих, что хороший президент – это человек, находящийся на десять световых лет правее Гитлера. Вы не смогли бы победить на президентских выборах, даже если бы от вашей шарашки баллотировались воскрешенные дуплетом Иисус Христос и Джон Фицджеральд Кеннеди. Почему бы тебе не вернуться под свой сырой камень, змей? Там тебе самое место. На мой взгляд, республиканский ярлык политически эквивалентен сифилису. Не думаю, что это как-то тебя заденет, дружище, – я из твоих собственных речей уловил, что ты не питаешь особых надежд касательно будущего партии. Я же прав, дорогой губернатор Моррис?

– Я не думал, что ты такой наивный, Баррон, – сказал Моррис, и Джек увидел грубость на его лице, уловил ее в его голосе, вспомнил, что в любом случае перед ним – губернатор крупнейшего штата в мире. Отчаявшаяся, потерянная, извечно проигрывающая Великая Старая Партия все еще контролировала множество отраслей, уйму страховых компаний на Мэдисон-авеню, ворох активов на Уолл-стрит – и теперь Моррис напоминал Джеку об этом своим голосом, своим лицом, своей осанкой. – Полагаешь, мы не в курсе, кто ты, с кем ты и что ты о нас думаешь? Ты правда держишь нас за таких непрошибаемых дураков, Джек?

– И при всем при этом вы хотите выдвинуть меня как своего кандидата в президенты, – парировал Джек, и вдруг лицо Морриса сделалось ужасно похожим на лицо Говардса. Их заманчивые предложения слиплись в одно. Колесики и шестеренки в невидимых аппаратах власти крутились и визжали, чудовище Франкенштейна трепыхалось под окровавленной простыней… но Моррис и Говардс – лишь два хорошо просматривающихся аспекта этого скрытого под толщей вод айсберга!

– Да, хотим, – подтвердил Моррис. – Но не потому, что ты нам нравишься. Ты мне, уж поверь, точно так же противен, как я тебе. Но мы оба прекрасно знаем, что на определенных уровнях власти порой наступает момент, когда о разногласиях нужно забыть по сугубо стратегическим соображениям. Ты – товар, Джек; красивое спелое яблочко на прилавочке. Ты – имидж, ради которого мы можем объединиться с Борцами за социальную ерундистику, чтобы выиграть президентское кресло. Ты – единственный человек, способный сплотить Борцов и республиканцев против демократов и Говардса. Имидж, Баррон, – именно имидж имеет значение… как и в случае с Эйзенхауэром и Рейганом, нам нужен не человек, а его портрет в глазах общественности. Кого волнует, как на самом деле выглядит человек, с кого портрет был написан? Победит на выборах не он сам, а образ, маячащий перед жадными глазами избирателей.

На мгновение Джек Баррон забыл о Кэрри – обладательнице как раз таких описываемых Моррисом жадных глазенок, чья голая попа окончательно опустилась на прохладный пол. Он забыл о власти Республиканской партии, способной оказать экономическое давление и на финансистов, и на руководство телекомпании. Он забыл о Жуке Джеке Барроне, мысленно переместившись назад в Беркли, назад в Лос-Анджелес, к огненно-красной миниатюрной большевичке Саре, сопровождавшей его в дни кровавой и яростной невинности.

– Если я соглашусь, – холодно изрек он, – и если меня изберут… ты думаешь, что из меня получится хороший маленький президентик-республикашка?

– Этот вопрос мы тоже обсуждали, – сказал Моррис. – Мы знаем, что ты не политик, но ведь и Эйзенхауэр им не был. При тебе будут лучшие советники, солидные и опытные люди – они и будут управлять страной от твоего имени. Не придется беспокоиться о…

– Я тебе не продажная девка – не забывай! – сорвался на крик Баррон. – Думаешь, тебе и твоим однопартийцам сойдет с рук втюхать меня толпе, как одеколон, а затем выбросить, как использованный презерватив, когда ваши амбиции удовлетворятся? Да возьмите-ка вы свое чертово предложение и подотритесь им! Ты прав – я не политик, и если хочешь знать почему – посмотрись как-нибудь в зеркало, если кишка не тонка будет. Ты опустился ниже, чем сутенер из приграничного мексиканского городка, чтобы подняться хотя бы на высоту тараканьих яиц, тебе придется вскарабкаться на Эмпайр-Стейт-Билдинг. Ты и подобные тебе… вы все черви, черви в крови Америки. Вы даже недостойны чистить за мной унитаз. Я – телеведущий, а не шлюха; сколько отдано – столько получено. А ты – последний из динозавров, Моррис… и мне будет приятно посмотреть, как запоздалый астероид с честью и по заслугам раскроит твою лысую рептильную башку!

– Кем, черт возьми, ты себя возомнил? – теперь-то Моррис зашипел, как змея! – Ты не можешь разговаривать со мной в таком тоне безнаказанно! Играй в мою игру, или я тебя уничтожу – я окажу давление на твоих финансистов, на твоих…

Джек Баррон рассмеялся хриплым, фальшивым смехом, снимающим напряжение. «Все идиоты в этой стране думают, что смогут учинить что угодно над бедным старым Джеком Барроном, – подумал он. – Говардс, Моррис… идеальное комбо из идиотов».

– Ты жалок, ты знаешь это, Моррис? – сказал он. – А в курсе почему? Потому что я записал весь наш разговор, вот почему. Твоя круглая рожа и твой длинный язык в любой момент могут всплыть в прямом эфире «Жука Джека Баррона», как только с твоей стороны возникнут хоть какие-то… скажем так, колебания. Ты показал свое истинное лицо на камеру – и я могу показать его сотне миллионов простых граждан, если захочу. Ты гол передо мной, Моррис, – гол как червяк! Если я узнаю или даже заподозрю, что ты пытаешься настроить кого-нибудь против меня, дитя мое, я взорву эту бомбочку. Ступай стращать детишек, мой друг, – ты зря тратишь время, пытаясь напугать «Жука» голым задом!

– Лучше подумай о нашем предложении, – сказал Моррис, резко заставив себя перейти на мягкий, благоразумный тон сутенера. – Ты упускаешь величайшую возможность в своей жизни…

– Ага, как же. Иди на хрен. – Джек Баррон сбросил звонок и выключил записывающее устройство.

– Джек… – выдохнула Кэрри Дональдсон, обняв Баррона за талию, стоя перед ним на коленях, впитывая от него ауру власти. Ее тело пылало, ее разум был повергнут в руины, все директивы телекомпании перепутались в ее электронном мозгу. Она была завоевана им вмиг – взята грубее, чем когда-либо, выпотрошена и изнасилована этой версией Джека Баррона, цинично плюющего на мнение больших шишек. Но сам Джек теперь видел в ней только призрак Сары, Сару-Кэрри, не способную быть толковой заменой Саре-Саре. «Да и потом, – подумал он, – меньше всего мне сейчас по душе ласки привидений».

– Позже, детка, – сказал он. – Этот парень заставил меня понервничать… – И, уступив внезапному порыву, Джек набрал номер личного видеофона Люка Грина. Угловатое черное лицо Люка появилось на экране поверх чашечки кофе, на фоне роскошной главной спальни особняка губернатора.

– Привет, Клод, – сказал Грин, взглянув на кого-то вне поля зрения камеры. – Ого, Джек Баррон… в такой-то час?

– Ну, Люк, – сказал Джек, – кому, как не тебе, знать, что мне нравится здоровая жизнь со здоровым графиком.

– Дорогой мой, – парировал Грин, – я видел более здоровых, чем ты, людей в пивнушках Гарлема. И кстати… где, черт возьми, мой завтрак? – Почти сразу же чернокожий мужчина в белом костюме на мгновение вплыл в экран, держа поднос с английским завтраком. Он поставил его перед Люком и с молчаливым достоинством удалился.

Баррон усмехнулся.

– Должен признать, – сказал он, – что вы, джентльмены с Юга, знаете толк в муштре всяких ниггеров… не так ли?

Грин откусил кусок бекона, обмакнул тост в яичный желток и сказал:

– Вы, грязные левые северные коммунисты, завидуете нашему великолепному образу жизни. Мы тут, на Юге, любим наших коричневых братьев меньших. Мы по-настоящему их любим, а они любят нас в ответ. А тех, кто не любит нас и наших ниггеров, мы вздергиваем на яблонях. Так зачем ты беспокоишь такого важного южанина, как я, в столь ранний час? Сегодня не вечер среды, и эфир – не прямой… надеюсь.

– Угадай, кто только что мне звонил, – сказал Баррон, заметив, что Кэрри еще больше удивилась такому тону разговора между белым Джеком Барроном и черным губернатором Миссисипи.

– Призрак Боба Дилана? Эдди-Самозванец?

– Ты поверишь, если я скажу, что это был Дэдди Ворбакс?

– Гм…

– Грег Моррис собственной персоной, – сказал Баррон. – Ну то есть, по сути, – тот самый Дэдди. Но поверишь ли ты, если я скажу, что он предложил мне стать президентом Штатов?

Грин сделал большой глоток кофе.

– Тебе еще рано быть мертвецки пьяным, не так ли? – спросил он серьезным тоном.

– Я трезв, как стеклышко, дружище, – ответил Баррон. – Моррис и впрямь предложил мне выдвинуть свою кандидатуру на пост президента от Республиканской партии.

– Да ладно, чувак! Хватит меня дразнить и переходи к делу, пожалуйста.

– Я не шучу, – сказал Баррон. – Это правда, Люк. Этот идиот думает, что я также смогу убедить Борцов за социальную справедливость выбрать меня кандидатом, создав этакий альянс военного времени с республиканцами против демократов.

– Все еще склонен думать, что ты надо мной подшучиваешь, – сказал Грин. – Потому что, если это правда, – наш уважаемый калифорниец обезумел почище Шляпника. Скажи-ка на милость, как республиканцы и Борцы могут о чем-то договориться?

– Моррис, кажется, считает, что противодействие закону о спячке является достаточно веской причиной, чтоб замять все остальное под ковер, – сказал Джек. – Общая кандидатура не выдвигается на единой программной платформе – просто баллотируется против Бенни Говардса. Форменное безумие, не правда ли?

Джек Баррон отметил долгое, тяжелое молчание, пока Люк Грин пил кофе. Глаза друга стали холодными, жесткими и расчетливыми. Джек увидел, как Кэрри, все еще пожиравшая его глазами, перевела взгляд на изображение Люка в окошке видеофона. Неужто все враз утратили чувство юмора, кроме него?

– Значит, это правда, Джек? – наконец тихо спросил Люк Грин.

– Дружище, бога ради…

– Успокойся, жучара, – осадил его Грин. – Дай мне подумать. Ты. «Жук Джек Баррон». Республиканцы с их гнилыми деньгами… Это может сработать, ты понимаешь? Это может сработать. Бенни Говардс в роли пугала… ну да, мы бы точно не стали противопоставлять тебя Эдди-Самозванцу. Да, нам придется притвориться, что Эдди не существует, и связать демократов с Фондом, и для этого у нас есть твое шоу. Будущий президент – ум, честь и совесть Борцов…

– Да ладно, друг, с какого дуба ты рухнул? – Джек скривился; шутка перестала забавлять его. Безумец-Люк думает, что он вернулся к фантастической мании величия былых времен? Ну уж нет, второго Джека-из-Беркли ему не видать как своих ушей. – Не будь дураком. Моррис хочет использовать Борцов для избрания президента-республиканца, и, если ему это удастся, он бросит волкам всех вас, взрослых мини-большевиков. Он просто хочет, чтобы мы обеспечили ему монолитный имидж-фасад – вот и все.

– Конечно, – согласился Грин. – Но на переднем плане этой декорации – старый-добрый Жук Джек Баррон. Даже Моррис знает, что ты лодырь, потому-то и считает, что тебя легко приручить. Но я знаю тебя лучше, чем он. Если бы пришло время перейти к делу, я думаю, ты бы вспомнил, кем когда-то был. Возможно, он сумасшедший, но я готов тебе поверить. Я полагаю, что Национальный совет также будет готов, после того как я должным образом обработаю делегатов. Знаешь, может быть, я на самом деле разговариваю сейчас с будущим президентом… Что ты сказал Моррису?

– Как ты думаешь, что я ему сказал? – рявкнул Баррон. – Я сказал ему пойти на хрен.

Грин нахмурился.

– Ох уж этот твой язык без костей, – протянул он. – Ну, Моррис, полагаю, рассчитывал на такую первую реакцию – так что, может быть, еще не все потеряно. Ты записал разговор? – Грин понимающе ухмыльнулся. – Конечно, записал, о чем речь. Я-то знаю, как котелок у тебя варит. Дашь послушать?

– Забудь об этом, Люк, – отрезал Баррон. – Это поле для твоих злодеяний, а не для моих – и, раз уж я не продаюсь Моррису, не продам себя и тебе. Если я кому-нибудь и продамся, то только… – «Бенни Говардсу», чуть не ляпнул он. Конечно, утратить все принципы, пойти на риск погубить шоу… но получить взамен вечность, а не какую-то идиотскую мечту! Но с другой стороны… разве все эти идиоты политики неспособны снабдить его добавочным козырем в хитрой карточной партии против Бенни? Почему бы и нет?..

– Да ладно, чувак, – настаивал Грин, – сделай мне одолжение. Позволь послушать этот разговор. Отправь мне запись. Тебе было весело, так дай и мне повеселиться. По крайней мере, мы сможем использовать это против любого, кого представят республиканцы. Тебе это не причинит никакого вреда, о благородный паладин Джек Баррон! Возможно, поможет улучшить рейтинг в глазах аудитории.

– Раз уж ты так настаиваешь, я дам тебе запись, но при одном условии, – сказал Джек. – Без моего явного разрешения, которого я тебе не дам, ты ни с кем не будешь обсуждать этот материал. Хорошо?

– Нищие не могут позволить себе быть придирчивыми, – сказал Грин. – Я приготовлю свой магнитофон. – Его рука щелкнула кнопкой где-то за левой границей экрана видеофона. – Дай знать, как наладишь трансляцию.

Баррон снял кассету с магнитофона и вставил ее в настенный передатчик.

– Все готово, – сказал он.

– С богом, чувак, – откликнулся Лукас Грин.

Баррон нажал кнопку: передатчик сжал звук разговора примерно до девяноста секунд пронзительной беличьей болтовни по видеофонной линии – и сбросил на ресивер Грина в Миссисипи.

– Получено, – доложил Грин. – Если у тебя нет других сенсационных разоблачений – думаю, мне лучше сейчас заняться делами штата. До скорого!

Так не терпится послушать, а, Люк?

– Я бы никогда не лишил друга простых удовольствий. Увидимся, Лукас, – сказал Джек и повесил трубку.

– Джек… – Кэрри змеилась по ковру, обвила руками его талию, широко раскрыв глаза. Манящие видения входных билетов в круги власти, где происходит все, что имеет значение по-настоящему, маячили перед ее внутренним взором. Вот теперь и у нее этот придурочный вид, совсем как у той суки, подцепленной в баре, видок в духе «Я готова сосать твой конец до скончания дней и давать в зад, раз уж, согласно опросам, сто миллионов американцев на тебя молятся». Теперь и Кэрри Дональдсон, холодная робот-секретарша, честная давалка, запрограммированная держать конец Жука Джека в холодном кулачке, укладываться под него без лишних симпатий и докладывать о малейшем непослушании, не принимая яркий образ за чистую монету, провалилась в капкан фантома – вслед за идиотом Моррисом и старым-добрым сумасбродом Люком. Чтобы одним сокрушительным пинком загнать ее в фан-клуб имени себя, Джеку оставалось, пожалуй, только просвистеть национальный гимн.

«Эй, да что с тобой такое, дружище? – задавался вопросом Джек Баррон, пока Кэрри Дональдсон отчаянно теребила головку его члена влажным языком. – Десять минут назад ты хотел именно того, что имеешь сейчас, – чтобы разум Кэрри открылся тебе, чтобы все ее психические отверстия зияли почище отверстий биологических. Ты подыграл ей, когда стал перечить Моррису. И чем же ты недоволен теперь?»

Пока кровь, внимание и желание Джека текли через него механически, он вдруг понял: ни одна девушка после Сары не спала с ним столько раз, как Кэрри Дональдсон, минимум пару раз в неделю – холодный, безличный половой акт, выданный как по талону, и так месяц за месяцем… строго по разнарядке: туда-сюда-обратно, сунул-вынул, тело здесь, а сердце и мозг где-то там, в недостижимом внутреннем космосе. Но теперь, когда эта окружающая Кэрри великая ледяная стена рухнула – ведь этого он добивался? – Джек Баррон понял, что он до сих пор спал с Кэрри именно (и только) из-за этой холодности, отличавшей ее от Сары с волосами цвета меда; Сары – королевы вечера среды. И теперь Кэрри пополнила чертов фан-клуб Жука Джека Баррона – еще одна подстилка, которая не была Сарой и перестала быть Кэрри.

И этой дуре никогда не стать героиней непристойных снов этого всенародно любимого кандидата в президенты, грезящего только о Саре, о Саре на коленях, глядящей на него снизу вверх, о Саре-серфингистке в слитном купальнике, о Саре-наезднице, седлающей его с потрясающей самоотдачей. Нет, этой девочке-фанатке Сарой никогда не быть. Сара у него была одна – и второй такой не будет.

Его предательский орган был напряжен и тверд, а разум холоден, холоден и удален на расстояние в световые года, и ничего между ними не было – ни искры, ни жизни. Баррон стоял посреди комнаты – надменная ироничная статуя Великого Человека, сложившая руки на бедрах, застывшая в неподвижной пародийно-героической позе, в то время как теплые и мягкие губы ласкали каменный стояк, посылая волны горячего густого удовольствия через его бедра. Его яйца были независимы, как штаты, вышедшие из состава страны; член хоть и пульсировал, но чисто механически. Волны удовольствия, рождаемые видом смеженных в теперь, возможно, неподдельном блаженстве век Кэрри доходили только до живота, но к сердцу не подбирались – сердце оставалось холодным как камень; что уж говорить обо всем, что выше.

«Наслаждайся, пока можешь, Кэрри, сука, – подумал он, регистрируя приближающийся оргазм, удаленный от него на десять тысяч миль электрических изоляторов. – Наслаждайся моментом, милая, болтливая Кэрри, потому что это последний твой секс с Жуком Джеком Барроном».

* * *

Глядя на пляску нагого оранжевого пламени в камине, нагого себя, нагую плоть Кэрри Дональдсон, растянувшейся на ковре в измученном и насыщенном полусне, Джек Баррон почувствовал, как трехслойная броня (имидж – легенда – кожа) сковывает его, натягивается до болезненности туго. Суррогаты чувств, как образы на нечетком телеэкране, отделяли его Великой Китайской стеной от женского тела, простертого под боком, уносили прочь. Секс на экране телевизора – простая невзыскательная порнография: Ровер и Лэсси друг дружку сношали, любовная сцена без лишних симпатий…

Заключенный в телевизионную коробку собственной головы, воспринимающий мир через два крохотных кинескопа, Джек понял, что впервые на его долгой памяти половой акт показался полным уродства. «Безобразно, – говорил он себе, – то, что человек чувствует: правда безобразна, когда она – оружие, ложь прекрасна, когда она – акт любви; половой акт уродлив, когда удовольствие получает только один партнер, и прекрасен, когда всем в нем обоюдно хорошо; вот почему ты чувствуешь себя кучей мусора после того, как отдался, как живая статуя, каннибальской прихоти Кэрри. Весь мир полон каннибалов, которые кормят свою пустоту моим чертовым имиджем, поедают призрак Джека Баррона, хотя до сути, до того, что является Джеком на самом деле, им никогда не добраться. А теперь Моррис и мой так называемый друг Люк Грин стремятся представить мою тушку в полном цвете на телевизионных обедах, чтобы продать ее ста миллионам зрителей-избирателей за тридцать сребреников».

«Если кто и продаст мое тело, – подумал он, – то это буду я, и я продам его Говардсу для вечной жизни во плоти, а не Люку или Моррису за звездочку рядом с моим именем в книге по истории, которую никто читать не станет. Но там, на их меже, тоже что-то такое происходит, чего я не знаю. Глаза Говардса-Морриса-Люка преследуют Джека Баррона, как алчные пасти. Слишком уж много шума из мнимого «ничего», и на простые совпадения всю эту возню не спишешь. Что-то назревает – и никто не хочет выложить мне начистоту, что именно… Что ж, посмотрим, как ты попляшешь в среду вечером, Бенни Говардс, поглядим, насколько спокойно ты сидишь на скамье подсудимых Жука Джека Баррона. Уж там-то тебе придется выложить все свои карты на стол, мальчик. Да, там ты никак не…»

Звонок видеофона прервал его раздраженные размышления. «Своевременная помощь», – подумал Джек Баррон, готовясь встретиться со звонящим во всеоружии, с присущей «Жуку» острой иронией. «Могу поспорить, что это сам Эдди-Самозванец, – саркастически подумал он, – ибо все остальные влиятельные люди уже попытались засунуть Джека Баррона в свои карманы».

Но образ лица с большими карими глазами и волосами медового цвета, появившегося на экране при установлении связи, практически заморозил его – и Джек только и смог, что сбивчиво воззвать к нему:

– С-с-сара?..

– Привет, Джек, – поздоровалась Сара Вестерфельд.

Баррон ощутил момент ступора – на редкость пустую пустоту, – осознавая свою наготу. Он уловил ту же отчаянную пустоту в испуганных оленьих глазах Сары. Он поискал шутку-реакцию на пустом табло своего разума и услышал, как собственный голос, бронированный иронией, протянул:

– Ты обдолбалась кислотой, детка, или это такой акт садомазохизма?..

– Прошло много времени, – начала Сара, и Джек, лихорадочно ища шаблонную реакцию на призрак болезненных воспоминаний о тысячах их совместных ночей, кинулся на первую банальность, как голодающий на шмат заплесневелого хлеба:

– Много времени, вот как? А я-то думал, долго же ты ходишь с тех пор, как шесть лет назад пошла купить сигареток. Что случилось, дорогая? Ты застряла в пробке размером с Млечный Путь?

– Неужели нельзя хоть раз обойтись без вот этого? – взмолилась она с острым отчаянием в глазах. – Неужто тебе так нравится резать по живому?

– «Резать по живому», значит? – переспросил он, чувствуя, как закипает в нем желчь. – Вообще-то, это ты мне позвонила первой. Я бы тебя набирать ни за что не стал. О чем нам с тобой, черт возьми, говорить? Что ты можешь мне сказать? Ты напилась? Накурилась? С чьей головой ты сейчас играешь – своей или моей?

– Мне очень жаль, – сказала она. – Прости за все. Сбрось вызов, если хочешь, – я винить тебя не стану. Но… я очень хочу с тобой увидеться, Джек. Хочу поговорить, и…

– Если у тебя есть телевизор, вруби его в среду вечерком – и сможешь меня увидеть. Возьми видеофон, позвони на студию, будь убедительна – и, если пройдешь отбор у парней из цензуры, Винс выведет тебя в эфир. Что у тебя за дела ко мне? Шесть лет прошло, Сара, – шесть чертовых лет. И теперь ты говоришь мне: «Приветик, Джек» – и рассчитываешь, что я прибегу по первому зову? Что у тебя в голове, Сара?

– Пожалуйста… – сказала она несокрушимым голосом мягкой и беззащитной женщины. – Думаешь, мне легко? Я… – Пауза – и мимолетная паника: будто тучи заволокли небеса ее глаз; она поколебалась, но потом стала говорить все быстрее и быстрее. – Я видела твой последний эфир. Случайно – смысла нет скрывать. Но я увидела в тебе что-то… чего, как я думала, давно уж нет. Пара проблесков… всего пара проблесков посреди обычной твоей чепухи… но это были проблески прежнего тебя. Настоящего тебя, пока еще не пропавшего совсем. Поняв, что этот прежний ты до сих пор с нами, я ощутила укол под сердце. И, Бог мне судья, я не могла не любить тебя… тебя, совсем одного внутри этого телевизора, такого одинокого там, застрявшего между настоящим Джеком и Джеком-пораженцем… Ты, поди, и сам не знаешь, кто из них двоих более реален, да?.. Вот и я уже не уверена… Джек, что был моей жизнью, и Джек, ненавистный мне, будто слились… и я любила тебя, но, конечно, и ненавидела тоже. Я поняла – во мне все еще жива частичка тебя. Не могла избавиться от этого чувства, и…

– Так ты была тогда под кайфом? – уточнил Баррон с циничной, но строго дозированной жестокостью. – Закинулась кислотой, дай угадаю?

Сара снова поколебалась, прежде чем ответить:

– Я… да, это был своего рода трип. Может быть… может быть, именно поэтому я как бы посмотрела на твое шоу новыми глазами, старыми глазами, старыми-новыми глазами, ну, то есть… часть меня вернулась в Беркли, а часть меня была с тобой, когда мы виделись в последний раз. Другая часть меня была также вместе с тобой, внутри этого телевизора… Мне нужно увидеть тебя живьем – понять, это все еще трип, или…

– Итак, теперь я стал чертовым наркотиком, – отрезал Баррон. – Как калейдоскоп или как одна из твоих старых пластинок Дилана. Твой очередной стимулятор. И как тебе этот новый приход? Весело и цветасто, как раньше? Я не хочу вмешиваться в твои эскапады – даже по договоренности. Ты меня раздражаешь, когда звонишь вот такая вот, одуревшая до мозга костей. Брось, детка. Садись на паром на Статен-Айленд, найди похотливого морячка и попудри ему мозги, потому что свои я тебе пудрить не дам. Никогда больше.