Жук Джек Баррон. Солариане

Он весь опустел внутри, но тело жило и без него – его руки двигались, как пара роботов, распахивая полы черного кимоно… обнаженное тело Сары рядом с ним… «Сара! Сара! Это ты, и ты настоящая! Я Джек, а ты – Сара, это все, что имеет значение!»

И Джек прижался лицом к лицу Сары, когда она стащила его с подушки и оказалась под ним, совершенно нагая, на соломенном полу. Она стонала – и он вбирал этот звук в себя, когда их языки соприкасались за печатями сомкнутых губ; губы двигались в плавном дразнящем ритме; его руки массировали ее ягодицы, ее – подталкивали к себе и вниз, между распростертых, как крылья орла, ног. Сверхпроводящий контакт их уст разомкнулся, и вот она уже настойчиво шепчет ему в ухо, выводит песнь застарелого желания: возьми меня, ну же, возьми меня, возьми…

И…

И он не смог. Он устал от ночи, проведенной с Кэрри, и утренней разминки. Шесть лет фантазий-желаний превратились в миг реальности – и в этот решающий момент он оказался совершенно не в форме!

Баррон почувствовал, как вокруг него раскинулась ледяная степь суперфрейдистской катастрофы… а затем Жук-Джек уставился на Джека изнутри с маниакальным смехом. «Да господи, приятель, – сказал он, – какого черта? Важен ты, а не твой член, твоему члену на этой арене нечего доказывать. Ты любишь эту женщину, так? Так. И она – перед тобой».

Он опустил лицо к ее животу, коснулся щеками мягкой сокровенной кожи, после чего – погрузил губы в мускусную влажность грубых волос, в лоно, пробуя ее тело на вкус. Пока ее ляжки прижимались к его щекам, его язык угодливо скользил в ней, в ее лоне и над ее лоном. Он охотно подхватывал ритм, задаваемый толчками ее таза, раскачивал и сотрясал ее – от самых основ ввысь, и ее стоны проливались музыкой в его уши.

– Джек! – выдохнула Сара, когда ее оргазм наконец наступил. – О, спасибо… спасибо… – Она бросила на него озорной взгляд из-под полуприкрытых век и озорно улыбнулась. – И это – лучшее, что ты можешь для меня сделать в это замечательное утро? И как же ее зовут? Мне просто интересно…

– Зовут? Кого? – спросил Джек притворно-невинным голоском.

– Мисс Прошлую Ночь. Думаю, кто-то у тебя уже был. Иначе эта твоя слабо выраженная реакция на столь прекрасный раздражитель в моем лице попросту возмутительна!

– Дай мне часок, чтобы прийти в себя – и я отвечу на твой вопрос, – ответил Джек томно, когда его лицо оказалось вновь на одном уровне с лицом Сары.

Она засмеялась и быстро поцеловала его, насытившись сухими губами, но Джек все же чувствовал, что голод все еще остается в его власти, вкус ее – все еще в нем; почувствовал, как желание прорывается сквозь хлопчатобумажный покров усталости, когда она подалась вперед, чтобы приласкать его.

– Ты все еще здесь… такой же, каким я тебя оставила, и потихоньку пробуждаешься, – сказала она. Пелена лет спала, сжалась до единой секунды – и Джек понял, что наконец-то вернулся туда, куда стоило вернуться. – Не торопись – у нас еще есть время, – сказала Сара, притягивая его к себе, и со странной дрожью, довольно-таки несвойственной ее голосу, добавила: – Все время этого мира.

* * *

«Я не делал этого с тех пор, как узаконили употребление марихуаны», – подумал Джек Баррон, пока скрученная вручную сигарета, совсем как во времена нелегальных торговцев наркотиками, ходила по какому-то мистическому кругу между ним, Сарой, парнем по имени Дон Сайм (очевидно, приударявшим за Сарой), девчонкой, представившейся как Лита (или Рита, Джек не был уверен; она была натуральной блондинкой, монашкой Психоделической Церкви), и кудлатым парнем, которого все называли «Человек-Волк». Джек сделал глубокий затяг, испытывая анахроничную ностальгию, обходясь со сладковатыми клубами дыма так, будто дурь по-прежнему стоила двадцать долларов за унцию и считалась нелегальной.

– Уф-ф, – протянул он, растягивая восклицание в стиле ранних шестидесятых. – Только между нами, ребята: эта штука всяко лучше, чем «Акапулько Голдс».

Сара рассмеялась.

– Охотно верю! Эта травка вымочена в маковом соке.

Баррон улыбнулся, ощутив странное чувство отстраненности от остальной компании, рассевшейся на устеленном ковриками полу. Благодаря воспоминаниям о былых днях он знал – в представленном ему продукте на опиум имеется от силы намек: выкурить нужно будет целый фунт, чтобы схлопотать опийный кайф. «Но суть не в этом, – подумал он. – Не в этом, ибо для полноценного кайфа хватает и намека на опиум, до сих пор запрещенный. Его, в отличие от травки, не купишь в табачной лавке. Опиум намекает на устоявшиеся в сознании архетипы… уличные наркоторговцы, коррумпированные копы, минувшие деньки славного беззакония – вот о чем напоминает опиум. Может, его здесь и нет, может, лажа это все – не важно. Разницы никакой, результат – все тот же».

– Эй, – окликнул Человек-Волк, – тебе тоже нравится «Акапулько Голдс»? Странно, что все старые наркоманы, серьезные наркоманы, сходят с ума по «Акапулько Голдс». А мы все знаем, что когда-то ты был настоящим наркоманом, Джек. – Эта последняя фраза прошла по той тонкой линии, что разделяла искреннюю невинную привязанность и раболепный подкол. Услышав, как Человек-Волк задает тот же вопрос, какой он всегда задавал себе, Баррон внезапно понял, почему «Акапулько Голдс» были самым продаваемым куревом в гетто типа Фултона, Виллиджа и Стрип-Сити, среди ностальгирующих старых наркоманов. Конечно, все потому, что «Акапулько Голдс» – спонсор «Жука Джека Баррона». Затяжка этой маркой – словно жест уважения Джеку, маленький акт бойцовской солидарности для Человека-Волка и подобных ему трущобных обсосов, истинно верующих в парня-бунтаря из Беркли с волосами а-ля Боб Дилан (надо идти к парикмахеру, начинает чесаться). О да, наш человек Джек Баррон дает зажравшимся мудозвонам пинка…

Джек передал сигарету Саре, понаблюдал, как она затягивается, и задался вопросом – а зачем она организовала это собрание? Видимо, показать и доказать всем, что старый Джек Баррон вернулся-таки в строй.

– Эй, мужик, – обратился к нему Человек-Волк. – Эти истории про твои терки с Фондом – это что, правда?

– Какие еще истории? – уточнил Баррон, чуя, что вокруг него кто-то уже очень толково и профессионально (видимо, Люк?) плетет сеть сенсаций. Человек-Волк принял сигарету у Сары, глубоко затянулся, задержал дым в легких и наконец произнес:

– Говорят, ты собираешься выбить стул из-под Бенни Говардса. Твое последнее шоу – о, чувак, это настоящий успех. Спячка для всех и каждого… – Человек-Волк поперхнулся дымом, закашлялся и тут же продолжил – громко, много жестикулируя: – Да, говорят, что ты на стороне Народной Гибернации, и ты будешь продолжать в том же духе, пока Фонд не будет готов к решающему удару, а потом… бац! Когда ты всего добьешься, у всех будет шанс жить вечно, а не только у обычных фашистских ублюдков. У всех людей, понимаешь? Мы же все люди. Быть личностью – это что-то, что человек обретает при самом рождении, независимо от того, что он делает потом… независимо от того, накапливает он капитал или еле-еле держится на плаву у черты бедности, независимо от того, какой длины у него хаер, независимо от того, белый он, черный или рыжий. Понимаешь? Да, каждый из нас обречен умереть с рождения. В смысле, мы все в одной лодке. Каждый имеет право на медицинскую помощь, когда заболевает. Ну, спячка – это же еще один вид медицинской помощи в борьбе со смертью, так? Поэтому она должна быть бесплатной для всех, как и другие виды помощи. Мы все люди. Я человек, ты человек, Бенни Говардс – человек. Мы все люди, и у всех нас должны быть одинаковые возможности для жизни, сечешь?

А шестеренки-то вращаются; сейчас Джек слышал это предельно ясно. Человек-Волк пересказывал рядовые агитационные речевки в духе Борцов за социальную справедливость – аккуратно (о-о-очень аккуратно, еле заметным шовчиком) подшитые к героизированному образу Джека Баррона. Ему эту чушь вдолбили в голову эффективным профессиональным способом, но Человек-Волк этого не осознает – думает, к нему это само пришло, что нечто подобное «витает в воздухе», вот и все. Слухи распространяются, конечно, по-деловому – пьяно-развязный шепоток на углах улиц, или в барах, или на дискотеках, еще и выдаваемый с самым естественным и непосредственным видом на свете, как и все, что слышно вокруг… вот только десять к одному, что все концы уводят в Миссисипи и все отголоски долетают оттуда же. Джек хорошо знал схему. Он ведь сам изобрел ее давным-давно.

«Конечно, – подумал он, запечатлевая этот момент паузы, повисшей в воздухе, когда все четверо смотрели на него с отчаянием уровня «это вопрос жизни и смерти» в глазах – отчаянием многомиллионной (согласно рейтингам) аудитории шоу. – Конечно же, история выдуманная, но она выполняет задачу, потому как разит прямо в цель. Люк и Моррис тут кругом правы: решающим фактором выступает смерть. Перед лицом смерти мы все равны – и готовы на все (солгать, убить, создать «Фонд бессмертия человечества», продать себя Бенни Говардсу), лишь бы остаться в живых хотя бы на часок дольше; потому что, когда ты умираешь, всякая глупая мораль умирает вместе с тобой. В игре жизни и смерти действует только одна двухпартийная система: Партия Смерти и Партия Жизни. Интуитивно ясна и программа президентских выборов. Борцы-Республиканцы (партия Джека Баррона) ратуют за вечную жизнь для всех и каждого; Демократы-Говардсы – это партия смерти для многих людей. Иисус Христос на велике! Я действительно мог бы стать президентом!»

– Я согласен с вами в принципе, – сказал Баррон с ужасающим осознанием того, что его слова могут войти в историю (будь она проклята!), стать публичным заявлением Человека, пристроенного в непосредственную реальность, в реальность общественного сознания (ох, черт бы побрал всю эту чушь времен Беркли!). Все эти ужасные волнения были нужны ему не больше, чем дополнительная дырка в заднице. – Но, с моей точки зрения, вопрос спячки как общественного достояния решится и не в высших, и не в низших сферах. Вы же, думаю, понимаете, во что ввязываетесь? Предстоит выступить против Бенедикта Говардса, в чьих руках – миллиарды замороженных людей и активов. Против Демократической партии, что исправно поставляла кандидатов на пост президента всю историю страны – и лишь в двух случаях дала осечку. Против Эдди-Самозванца и его братцев-призраков, и даже против самих республиканцев – им ведь не нужна гибернация как благо для всех и каждого, они просто хотят заработать денег еще и на этом поле; им не нравится монополия, вот и все. Так что на нашей стороне – только Коалиция Борцов, мой длинный язык и несколько тысяч особо шумных персон, размахивающих плакатами с протестными лозунгами. Сказать, что наши позиции слабы и мы в жопе – значит, по сути, ничего не сказать.

– Эй, но ведь у твоего мнения реально большой вес, чувак! – искренне выдал Человек-Волк. – Чертова прорва людей прислушивается к тебе в большей степени, чем к кому-либо еще в этой стране. Ты, походу, даже не осознаешь, насколько силен! Из всех этих сукиных детей у тебя одного – ясная голова. Ты мощнее их всех, не пляшешь под их дудку, у тебя светлый ум… тебе мы можем доверять. Черт, чувак, да ты ведь взаправду крут!

– Волк прав, – добавила блондинка. – Разве ты не понимаешь? У тебя есть власть, как и у всех этих ублюдков, но ты – единственный, кто добрался до нее, не уложив под ноги кучу трупов. Вот именно поэтому ты можешь использовать ее так, как нужно, то есть – на благо народа…

– Разве ты не понимаешь, Джек? – эхом вторила ей Сара, жадно глядя на него глазами студентки из Беркли. – Власть… Вспомни, как мы говорили о власти в те дни. Как думали, что будем делать, когда захватим ее! Конечно, ты помнишь всю эту чушь. Но разве ты не понимаешь, что теперь-то все серьезно? У нас есть ты, за тобой – сила. В те времена все ведь только потому были такие борзые, что знали – ничего особо не поменяется, смысла в трепыханиях плюс-минус нет. Что ж, пришло время доказать, что смысл есть – и на этот раз за нами реальное будущее.

– Власть! – воскликнул Джек. – Никто из вас ничего не знает о власти! Оглянитесь-ка вокруг, присмотритесь получше к тем же Говардсам, Эдди-Самозванцам и Моррисам. За ними – власть! Но они – просто люди, понимаете? Люди из крови и плоти… но они властью испорчены. Таковы последствия получения власти – коррупция. Я, по-вашему, отличный парень, так? Кандидат от народа! Я могу показать вам пятьдесят парней, начинавших куда праведнее, чем я, – и сейчас вы их презираете, потому что они продались с потрохами. Ведь коррупционер – он как наркоман: думает только о том, как бы воспользоваться ситуацией в свою пользу.

– И Люк Грин, по-твоему, тоже такой? – тихо спросила Сара.

– Держу пари, такой же! Вот он, застрявший в Миссисипи, чертовски бедный одиночка, окруженный подхалимами и идиотами, – он ненавидит свое положение, ненавидит себя, ненавидит обращаться с людьми высокомерно и манипулировать ими… Да, для него все даже хуже, ведь Люк Грин когда-то был очень даже славным малым! Но подсадка на власть – это ведь не шутка… Он ненавидит себя, потому что он негр, он только и думает о себе как о негре, окруженном неграми. Люк Грин… конечно, он был великолепен! Моим лучшим другом был Люк Грин! Теперь посмотрите на него: он ненавидит себя, он ненавидит всех, он уже давно не тот, кем был, а всего лишь огромная пульсирующая вена, снабжающая кровью жутко жадную до власти макаку, засевшую у него на закорках…

Тишина была такой густой, что ее можно было резать ножом. «Ты чего раздухарился? – спросил себя Джек. – Боже, что в этой травке? Может, и правда – опиум… Когда ты рвался в шоу – разве тобой не двигало желание заполучить влияние много больше прежнего? Ну и что теперь? Ты в шаге от цели; все говорят тебе – двигайся дальше… а ты стоишь столбом. Ох, я ведь знал, к чему все приведет… Виллидж – это как целая плантация дури для старого-доброго Джека Баррона. Именно поэтому мне понравилась идея с посиделками. Я учуял запах травки под названием «влияние» – и, как старый наркоман, не смог устоять. И вот результат: одна доза – и я на крючке… нет, не в этот раз, Сара. Мне есть что терять. «Жук Джек Баррон» – это, возможно, мой шанс на бессмертие. Рискнуть потерять его ради какой-то там самоубийственной авантюры с попыткой стать президентом этой страны? Да хрен там. Пусть кто-нибудь другой попробует… вот ты, ты бы, будучи на моем месте, стала такое пробовать? Может, я и трус, но я сделаюсь бессмертным трусом, и никакая макака на моих карачках не повиснет. К черту всю эту болтологию! «Справедливость», «благо для народа» – вы, прекраснодушные придурки-хиппи, ничем не отличаетесь от остальных. Вы просто хотите воспользоваться мной в мелких личных целях. А я устал от такого подхода ко мне. Устал от ублюдков-макиавеллистов – Говардсов, Люков, Моррисов, – от говнюков всех мастей; может, и от тебя, Сарочка, – кто знает? Да я уже в каждом вижу прощелыгу – чертова паранойя! Ну ничего, я всем покажу, что Джек Баррон – сам себе хозяин, а не чей-то лакей. Я получу то, что хочу, – так или иначе, и на своих гребаных условиях!..»

* * *

«Интересно, кто задизайнил ему эту роспись? – подумала Сара Вестерфельд, прячась за щит намеренного цинизма по отношению к реальности Джека, когда дверь лифта, мягко скользнув в сторону, явила ей лестничную площадку квартиры Джека с поразительно безвкусными узорами на стенах. – Все эти нарисованные щупальца должны выползать в коридор… цепко хватать девок, которых он к себе водит поразвлечься на одну ночь».

Джек улыбнулся мальчишеской улыбкой. Его волосы слегка кучерявились, как будто он только-только поднял голову с подушки. Он выглядел как мальчишка на первом свидании со своей первой любовью на ветхом чердаке в Беркли. Сара протянула руку и ущипнула его за задницу, все еще довольно-таки упругую, пытаясь разжечь и нащупать былой азарт, что горел в них, – азарт двух молодых людей, которым не терпится узнать, каково это – заняться любовью в первый раз.

Он обнял ее за талию и повел вперед мимо череды дверей по темному коридору к какой-то интуитивно ощутимой большой комнате. В какой-то момент Джек остановился и поднял ее с пола на руки: одна его ладонь крепко стиснула ее плечо, другая мягко поднырнула под ягодицы. Они постояли так немного. Сара спрятала лицо в небрежно растрепанных локонах на его шее. Джек, не то кряхтя, не то посмеиваясь, заметил:

– Я ни разу не переносил тебя через порог, детка, так что лучше поздно, чем никогда.

Сара хихикнула с полуискренним удовольствием – она подыгрывала, раз уж Джек вдруг уверовал в чудо, – и сказала:

– Дорогой, случаются моменты, когда ты очаровательно консервативен.

Джек повел ее вперед (она внимала восхитительному напряжению во всех мышцах его тела), остановился на краю чего-то (она увидела звезды и силуэты деревьев на фоне ночи вдалеке), повозился с настенной панелью – и…

Пламя взметнулось вверх, мерцая оранжевым, от огромного камина в центре огромной комнаты с красной ковровой дорожкой, танцующими рубиновыми тенями на креслах, горах подушек, мебели, огромных настенных консолях электронного управления. Они будто бы очутились в классическом калифорнийском патио – упругие стволы деревьев на фоне теней, под нагим небом; танцующие каминные сполохи мерцают на граненом куполообразном мансардном окне, бросая искры в мертвое нью-йоркское небо. Сара осознала, что они стоят на балконе над огромной гостиной, когда откуда-то заиграла рок-музыка – и вспыхнули спектральные вспышки цветного органа. Кружащаяся вместе с музыкой магия кислотной реальности витала в воздухе, и она чувствовала, как он дрожит рядом с ней, ожидая реакции на самый сокровенный интерьер своего разума, на излитую перед ней, будто из чудесного рога изобилия, внутреннюю кухню… а может, просто воображая себя актером на дурацкой съемочной площадке где-нибудь в Голливуде.

Она молча обняла его, не уверенная в правдивости своей реакции. Так похоже на Джека – волшебство, отговорка, фальшь, экстравагантность, чушь, и все же… и все же…

И все же это реальный манеж его фантазии, а не какие-нибудь интерьерные заманухи – маршрут прямо из головы Джека в реальность, никаких посредников. Это он, его мечта – Беркли, Лос-Анджелес, Калифорния, витрина лавки сладостей, безбоязненно оголенное и цветастое осознаваемое бессознательное Джека Баррона, сон наяву, сохраненная в янтаре-сахаре реальность, воплощенная благодаря силе денег.

Сара чувствовала, что балансирует на грани опасной истины. Кто на самом деле сдался: Джек, пошедший за большими деньгами, чтобы воплотить мечту в жизнь, – или же она, придавшая мечтам форму обыденной реальности? «Меня ужасно беспокоит то, что я яркая, но быть яркой – моя специальность». И как там дальше? «Герой – это человек, имеющий смелость жить в мечтах»…

– Ну, как тебе, радость моя? – спросил Джек, ставя ее на пол, на мягкий ковер, глядя ей в глаза чересчур пытливо, – за вопросом явно стоял живейший личный интерес.

– Даже и не знаю, что сказать, – откликнулась Сара, чувствуя легкое головокружение. «Я правда не знаю, Джек, – подумала она. – Это ведь твой мирок. Твои детские фантазии, твои оловяные солдатики… вычурная голливудщина. Но, раз тебе такое по нраву, значит, и я как-нибудь вольюсь – и, Джек, дорогуша, это станет и моим мирком тоже». – В этом… весь ты, – добавила она искренне.

– Ты думаешь, что это все – вычурная голливудщина, – сказал он. – Это у тебя в глазах читается.

– Нет-нет! – возразила она чересчур импульсивно, понимая, что несогласие сделалось искренним только после того, как она его высказала. – Дело в том, что… я никогда не видела ничего подобного. Это как… как увидеть твою голову – имею в виду, ее нутро. И здесь все так напоказ… мне кажется, это самая бесхитростная комната из всех, что я видела. Ты как будто где-то раздобыл волшебную палочку, взмахнул ею – и все, что ты хотел, в мгновение ока материализовалось. Я не шучу, Джек. Это твое логово, а не мое, – если бы я взмахнула той палочкой, все было бы по-другому. Но мне нравится это место, потому что оно именно такое, каким ты хотел его видеть. И для меня совершенно внове – хотеть чего-то подобного. Иметь такую мечту – и обладать силой воплотить ее в реальность. Я… ох, я не уверена, что именно сейчас чувствую.

Джек понимающе улыбнулся, поцеловал ее и сказал:

– В глубине души и у тебя есть мечта, Сара. Ты начинаешь ощущать ее, Сара, ощущать, что такое мир на самом деле. Мир полон мечт – на любой вкус и цвет. Но их не реализовать разговорами или хотелками под кислотой. Нужно сунуть в водоворот жизни обе руки и ухватить как можно больше – и внутри, и снаружи, сколько получится. Вот она, реальность: не то, что внутри, не то, что снаружи, а то, сколько из внутреннего ты можешь превратить во внешнее. Если это означает «сдаться», «замарать руки», – что ж, я лучше буду одним из тех, кто сдается, чем одноглазым котом, который всю жизнь шпионит за рыбным ларьком. А ты? Так ли верно думать, что голодать всю жизнь – значит, быть верным себе?..

«Ох, Джек Баррон, – подумала Сара. – Джек Баррон, Джек Баррон, ДЖЕК БАРРОН… Господи, так трудно думать о чем-то другом, помимо него – ДЖЕКА БАРРОНА, чье имя выписано именно так, большими буквами. Ненавижу его. Люблю его. Пораженец, герой из комикса, чудовище, герой-любовник – кем бы Джек ни был, к нему невозможно остаться равнодушной. Джек – это Джек, он сам себе законодатель, и по таким законам, какие Джек себе прописывает, никто другой жить не сможет. С ним ложь легко оборачивается правдой, правда – реальностью, реальность – горячечной грезой, горячечная греза – реальной властью, и реальность власти зиждится на непоколебимой честности. Джек – как «кислота», употребленная в разгаре трипа от другого наркотика: его образ то на переднем плане, то теряется в фоновых декорациях, динамически дестабилизируется, порождает парадоксы – и вот уже нет ни образа, ни плана, ни фона, а только волнообразный узор между ними:

И она чувствовала страх, зная, что Джек был чем-то большим, чем она, чем-то более реальным, окутывающим ее реальность и воплощающим ее лишь как грань себя, всего лишь грань; она чувствовала страх за то, что он увидит сквозь нее, как сквозь стекло, – увидит, как человек-рептилия Говардс двигает их обоих по шахматной доске в белом, как кость, храме без окон – храме Силы. И она чувствовала вину, потому что она тоже продалась; она была частью плана Говардса, частью собственного плана, она играла в ту же игру, в которой Говардс хотел всех перещеголять. Но Джек сам показал ей путь от вины к решению – путь к реальности, к правде: важно ведь то, сколь многое из того, что у тебя внутри, ты можешь воплотить в жизнь. И она тосковала по Джеку, по реальности его тела и его любви, по всем глупым грезам (ставшим реальностью!) в его голове, ставшим не на миг и не на год, а на веки вечные… НАВСЕГДА. Сара тосковала по всему этому – и понимала, что никогда в ее жизни не было ничего подобного.

Но она также понимала: есть кое-что, что может встать между ними… хитрость. Она чувствовала эту змею, заползшую ей в душу, удерживающую часть ее души в холодных каменных кольцах. Виток за витком – холодные «восьмерки», как василиски, затаившиеся в ожидании прыжка. Сара знала, что столкнулась с неким витком реальности, когда надо уже наконец СДЕЛАТЬ ВЫБОР, в чье существование она не верила: либо вечная жизнь с Джеком, извечным рыцарем в доспехах из мягкой плоти, либо миллион лет изглоданного небытия. Сара осознала, что в ее руках сейчас пребывает Темная Сила Жизни, обращенная против Смерти – ее, Джека… скольких еще миллионов людей? И с неизбывной печалью она осознала также, что в свои тридцать пять лет была уже не девушкой Сарой Вестерфельд, а женщиной Сарой Вестерфельд, ведущей смертельную взрослую игру с мужчиной Джеком Барроном ради самой высокой из всех ставок – ради права действительно думать о себе как о Саре Баррон, написанной большими красными буквами в вечности. Сара Баррон. САРА БАРРОН.

– Позволь мне показать тебе кое-что, что касается нас двоих, – сказал Джек, взяв ее за руку. – Мечта стала реальностью – и теперь мы можем разделить ее. – Он повел ее по алой ковровой дорожке к маленькой двери. – Ты же помнишь, Сара?.. – Джек распахнул дверь спальни, она вошла… увидела… и услышала.

И, конечно же, вспомнила.

О, она вспомнила! Вспомнила, как нагретая солнцем трава у нее за спиной прижималась к богатой, влажной земле и как она открыла для себя страсть под вспышками звезд. Бездны иссиня-черных небес над кроватью – и все эти звезды – о, конечно, она узнала все это: тут же повеяло запахами тропической ночи, хлесткими волнами в Акапулько; о, эти записанные звуки волн – почти как настоящие… Все здесь оживало по мановению руки Джека: листва во внутреннем дворике вырисовывалась на фоне сумеречного света Бруклина, на подложке заката, но было так легко вообразить, что это – те самые заросли за окошком их маленькой спальни в Лос-Анджелесе (тот же голубой цвет, падающий на лицо Джека; те же крепкие руки, что обнимали ее во сне). Изголовье кровати увито плющом – это, конечно, отголоски их гнездышка-чердака в Беркли; серые деревянные панели на стенах похожи на те, что украшали стены университета. Сара опустила взгляд на ковер из пластиковой травы, потом подняла глаза к консоли в изголовье кровати; вслушалась в запись шума прибоя, вникла в пейзаж, окрылявший некогда их обоих… пейзаж из грезы.