Жук Джек Баррон. Солариане

– Не понимаю, о чем вы, – сказала она тогда с невинной раздражительностью ребенка. – И я, насколько помню, не давала вам разрешения называть меня просто Сарой.

Говардс проигнорировал все это, как будто разговаривая по видеофону с односторонней связью.

– Вы, Сара, занимаетесь декорированием, – сказал он, – а я – делом жизни. Делом жизни вечной. Вам не кажется это интересным?

– Меня не интересуют ни вы лично, ни ваш ужасный Фонд, – сказала Сара. – Вы сами по себе – ужасный человек, и все ваши дела ужасны. Вон на что замахнулись – назначать цену человеческой жизни! Единственное, что в вас интересно, мистер Говардс – это то, как вам удается смотреться в зеркало и не блевать. Чего вы от меня хотите? Зачем вы меня сюда притащили?

– Никто не притаскивал вас сюда, – спокойно сказал Говардс. – И не похищал, замечу. Вы сюда явились по своей воле.

– Да, потому что, если бы не моя воля, вы бы меня похитили – не так ли? – сказала Сара, замечая, как гнев преодолевает страх. Катись к дьяволу, Бенни!

– Я скажу вам, почему добрая воля в действительности имела место, – продолжил из-за стола Говардс. – Вы не можете обмануть себя этим ложным пуританством; никто не сможет обмануть Бенедикта Говардса. Вы пришли сюда, потому что очарованы, как и все прочие. Вы явились подышать воздухом вечности. Не пытайтесь меня обмануть – на всей Земле нет ни одного мужчины и ни одной женщины, кто был бы всецело равнодушен к возможности получения места в Гибернаторе на день своей смерти. А вы – такая же, как и все. Вам, как и всем, хотелось бы знать, что, когда круг теней сомкнется, погасив вас, как свечу, чернота не будет вечной. Что вас не зальют формальдегидом до бровей и не отдадут в пищу червям. Что Сара Вестерфельд не исчезнет навсегда. Закрывать глаза в последний раз всегда проще и приятнее, когда твердо знаешь, что это не последний раз, верно? А каково тогда знать, что последнего раза не будет ни в этом столетии, ни в ближайшую тысячу лет? Что смерть – это просто долгий сон, и из него есть выход в реальность лучше этой, в молодость, в былое здоровье, к прежней красоте? Именно поэтому вы, Сара, здесь – и никто не выворачивал вам рук. Вы можете уйти в любой момент, сразу, как пожелаете. Ну же, идите, если хотите. Отвернитесь от лика бессмертия.

И пока он говорил, его глаза изучали ее – холодные, ласковые глаза, сатанинско-серные. Он смотрел, как его слова отражаются от лица Сары, с его улыбкой василиска, говорящей, что он знает все, – знает, что она скажет дальше. И почему она скажет это. Он знал ее изнутри лучше, чем она сама, и по причинам, ей неясным, был готов воспользоваться ее знаниями.

– Я не… я не думаю, что вы привели меня сюда для обсуждения экзистенциальной философии, – сказала она тихо.

– Философии? – Бенедикт Говардс скривился, произнося это слово, будто куснул лимон. – Я с вами не об академической чепухе под стать Беркли говорю. Я о вещах реальных, моя дорогая, – о смерти, о самой суровой правде из всех имеющихся. Вам известно что-то хуже смерти? Лично мне – нет, а я, уж поверьте, глядел смерти в лицо. Я видел, как тени смыкают этот чертов круг, пока жизнь вытекает из тела в банки да склянки. Уродливее лица во всем мире нет. Вы сами увидите, когда придет час, Сара Вестерфельд, – увидите и ничего сделать не сможете. На следующей неделе, или в следующем году, или через семьдесят лет вы посмотрите в эту бездонную черную пропасть, и последнее, о чем вы подумаете, – о том, что вы не можете думать ни о чем другом. Вам об этом рассказывали на факультете философии в Беркли, дорогая Сара?

– К чему вы ведете? – прокричала Сара с края ужасного черного кратера, бездонной пропасти, состоящей из пенящегося «ничего», взывая оттуда к злобному крокодилятнику, выцарапывающему острыми когтями гнусные образы страха на стенах уборной ее разума.

– Я пытаюсь купить вас, мисс Вестерфельд, – ответил он тихо. – И поверьте мне, вы продадитесь. Никто не говорит «нет» Бенедикту Говардсу. Потому что я плачу отменную цену. Покупаю с потрохами – но сразу, не в кредит. Мой принцип таков: каждому да дать то, чего каждый хочет.

– Вы сумасшедший, – отрезала Сара. – Я не хочу от вас ничего – ни за какие деньги, ни по какому-либо поводу. Ни сейчас, ни когда-либо впредь.

– Подумайте, каково это – быть мертвой, – с интонацией гипнотизера выговорил Бенни Говардс. – Мертвец – это просто куча изъеденной червями плоти, гниющей под землей. Это конец, Сара, – конец всем вашим воззрениям и идеям, конец всему, чем вы были или хотели бы быть. Не в ваших силах победить смерть, мисс Вестерфельд. У вас нет выбора – остается только дождаться и смириться. Ваши надежды – прах. И срок слишком мал.

– Зачем же… зачем так, – пробормотала Сара. «Никто не говорит о подобных вещах так, как привык говорить я, – отметил про себя Говардс. – Всем нравится забываться, ибо проще не думать, чем думать. А я ведь пока что просто сделал легкий надрез – я еще даже не стал сдирать шкуру живьем, но я уже слышу отголоски воплей отчаяния и гнева, мисс Вестерфельд».

– Я говорю с вами о смерти, чтобы вы могли ценить жизнь, – пояснил он. – Тем более – жизнь вечную. Потому что благодаря моим скромным стараниям вам, мисс Вестерфельд, совсем не обязательно умирать. Я могу обеспечить вам сохранность в моем Гибернаторе. И да, смерть перестанет быть смертью благодаря мне. В один день вы просто заснете старой, в другой – проснетесь молодой. Разве это не лучше, чем быть мертвой, мисс Вестерфельд?

– Место в Гибернаторе… в обмен на что? У меня нет необходимых денег. Да и потом, это несправедливо… те немногие, у кого есть то, что вы хотите, будут продолжать жить, а остальные умрут навсегда. Это самое ужасное в вас и вашем Фонде: люди гибнут тысячами, а богатые ублюдки вроде вас живут вечно! Тогда как народная гибернация…

– Кто из нас тут философствует? – насмешливо проворчал Бенедикт Говардс. – Конечно, никто не должен умирать. Но поскольку я не могу погрузить в спячку всех, я ввожу в спячку тех, кому есть что предложить мне взамен. Я монстр лишь потому, что не могу сделать всем одолжение? «Народная гибернация» – ну да, ну да, как же! У моих ученых – единственный рабочий метод гибернации. Аналогов нет и близко. Либо вы доверяетесь мне, либо вы прах. Облегчит ли ваша добродетельность, Сара, ваше самочувствие на пороге смерти? Да о чем тут вообще говорить, черт возьми. Ну так что, хотите встать, уйти и больше никогда меня не видеть?

Сознавая только свою плоть, свои губы, язык, полный крови, пока она произносила слова, сознавая вкус слюны и ощущение смертности на зубах, Сара произнесла:

– Как видите, я еще здесь. Конечно, я не хочу умирать. Но пока что вы меня не купили. Есть такие вещи, на какие я никогда не пошла бы – даже ради того, чтобы жить вечно. – На экран ее разума проецировались мерзкие образы: оскопить Джека Баррона зубами, удавить щенка и съесть его сырым, убить мать, лечь под Говардса… Алчный, полный безотрадности поиск цены – сама по себе высокая плата самонадеянному и всезнающему хорькоглазому сатане, давящему своей властью чудовищу, знающему невыносимую истину: смерть – это конец превыше всех концов. Какое преступление могло быть слишком ужасным, чтобы он удовлетворился им? «Прошу тебя, – умоляла Сара собственный разум, – покажи мне что-нибудь слишком ужасное, но все еще оставляющее лазейку к принятию!»

– Расслабьтесь, Сара, – сказал Бенедикт Говардс. – Я не хочу, чтобы вы кого-то убивали, и мне не нужно ваше тело. Хотите жить вечно? Тогда от вас требуется лишь одно – снова, как в старые добрые времена, идти ноздря в ноздрю с Джеком Барроном.

Такой удар застал ее врасплох, пронзив беззащитную, мягкую женскую плоть ее разума. Никакого невыразимого преступления – просто снова Джек в ее жизни. Джек! Джек!

Сара увидела холодные расчетливые глаза Бенедикта Говардса, в коих читалось явное осознание силы, и поняла, что имеет место некая тайная игра. Что знал этот скользкий тип, – и чего не знала она? Джек вдруг стал важным фактором, измеримым количеством власти, и Говардс хочет себе эту власть. «Я – не более чем цена, назначенная Джеком за уступки, – подумала Сара. – Сара Вестерфельд – снова в его постели, занимающаяся с ним любовью, как во времена Беркли, но при условиях, поставленных Джеком. Значит, мне предлагают вернуться к Джеку – и жить вечно с жалким отголоском прежнего человека, павшим до того низко, что ему потребовались сутенерские услуги человека-рептилии Говардса».

– Неужели Джек пал так низко? – цинично спросила она. – Что же он должен сделать для тебя, когда я отдам ему свое тело?

Бенедикт Говардс рассмеялся.

– Вы плохо о нем думаете, Сара. Баррон ничего обо всем этом не знает и никогда не узнает. Я не собираюсь ему говорить… да и вам это ни к чему, верно? Я не выдам эту сделку Баррону. Вы просто убедите его занять мою сторону в одном неназванном конфликте. Хочу, чтобы Джек Баррон подписал бесплатный Контракт на гибернацию, подобный тому, какой я вам предлагаю. Такова сделка. В тот день, когда вы заставите Джека Баррона подписать с Фондом Контракт на бесплатную гибернацию, я подпишу ваш. И это единственное, что вам придется для меня сделать, Сара, – после этого наши деловые отношения закончатся. Меня нисколько не волнует, покинете ли вы Джека, или останетесь с ним, или даже выложите ему всю подноготную сделки… это, конечно же, было бы некрасиво, но мне без разницы, правда. Все карты вам в руки. Так что думаете? Как по мне, это сделка всей жизни.

– Но я не люблю Джека. Я презираю его почти так же, как презираю вас.

– Ваша личная жизнь – не мое дело, – отрезал Говардс. – Хотя, сдается мне, вы сейчас напоказ кривите душой. И вы сами – не Дева Мария, Сара; не нужно обманывать себя. Вы спите с каждым встречным и поперечным, кто оказывает вам хоть какие-то знаки внимания. Не хотите же вы убедить меня в том, что любите их всех? Для такой, как вы, ничего не будет значить позависать с кем-то недолгое время… недолгое, но достаточное, чтобы этот хорошо знакомый нам с вами «кто-то» подписал контракт, гарантирующий ему – и вам заодно! – бессмертие. Я полагаю, от такой сделки больше толку, чем от секса с половиной мужского населения Виллиджа. Мы оба знаем, что вам по плечу заставить Джека подписать контракт – он ведь все еще без ума от вас, как ни крути! И, кто знает, вдруг вам понравится вернуться к этой отправной точке… мы оба знаем, что такой исход вполне возможен, – не так ли, моя дорогая мисс Вестерфельд?

– Ты омерзителен, – отчеканила Сара. – Ненавижу тебя. «Не впутывайся в это, – сказала она себе. – Уйди, уйди от вечности, от ужасной “реальной власти”, уйди от Говардса и заодно от Джека – раз и навсегда; пусть эти две рептилии пожрут друг друга, они просто созданы друг для друга».

Но Джек… Джек в опасности: он ходит, как лунатик, в лесу стальных лезвий, бедный слепой Джек, окруженный… слепцами? О да! Глупый Бенедикт Говардс – слепой до ужаса дурень! Видение ясно развернулось перед ней: Джек, бедный слепой, идущий, как лунатик, к паутине, сплетенной безликим богом смерти Говардсом, и она сама – последняя из нитей дьявольского заговора; любовь, ее любовь, любовь Джека, использованная для завершения смертельной паутины.

Мог ли Бенедикт Говардс быть таким глупым? Глупым, о да! Слепым к любви и, судя по всему, принципиально неспособным распознать ее мощь… Да, в плане этого рептильного гада есть дьявольский изъян. Потому что воссоединившийся с Сарой Джек, разъяренный Джек, любящий Сару Джек, Джек времен Беркли – это апокалиптический ангел, который запросто уничтожит Говардса, уничтожит Фонд, уничтожит себя бывшего и пробудится к своему истинному «я»…

«Я раздобуду тебе Джека Баррона, – подумала Сара. – Но это будет мой Джек Баррон. Итак, нужно проявить смелость. Согласиться на сделку – вернуться к Джеку – полюбить его и заставить его подписать контракт».

– Наш договор, – спросила она сдержанно и подозрительно, – имеет документальную основу, публичную и неоспоримую? Если да – то будут ли у нас имеющие законодательную силу копии?

Говардс понимающе улыбнулся.

– Я определенно не жду, что вы двое мне поверите, – произнес он. – Само собой, у вас обоих будут составленные согласно образцу контракты в трех экземплярах и с подписями.

– Ты безжалостный, хитрый и злой человек, – припечатала Сара. – И знал ведь заранее, что в конечном итоге выиграешь… и выиграл. Я в деле.

«Да, – подумала она. – Я в деле. Я буду танцевать под твою музыку до тех пор, пока не будут подписаны контракты, а потом мы с Джеком снова объединимся, на сей раз навсегда. Навсегда! И в этом тандеме – уж я-то о том позабочусь – будет не новый пораженец-Джек, а старый Джек времен Джека и Сары в Беркли. И этот Джек, решительный ангел гнева, уничтожит тебя, Бенедикт Говардс. Это будет мой Джек, снова проснувшийся и оживший; Джек и Сара снова вместе – как и должно было быть… и на этот раз – навсегда. Навсегда!»

– Приятно вести дела с такой женщиной, как вы, – заключил Бенедикт Говардс с кривой улыбкой, сверкая стальными глазами, чей взор прошивал насквозь и рождал ледяную дрожь страха, расстраивающую ее грандиозные планы… что знает человек-рептилия, насколько глубоко прозревают его ласковые глаза?

«Смелее, Сара! Смелее! – сказала она себе. – Этот божок смерти слеп к цветовой длине волны силы любви, он не может видеть ее, он не может рассчитать силу любви в паутине силы. Что может человек, верящий, что может превратить теплую мягкую любовь в тупое стальное оружие паранойи? Он обречен».

Глава 6

– Выходи за меня замуж, Кэрри, детка, – взмолился Джек Баррон, поглощенный пылом долгой совместной ночи, когда утреннее солнце засияло сквозь прозрачный купол потолка спальни и пролило свет на зеленую пластиковую траву, на увитый плющом каркас кровати, на искусственные растения на полу патио, на розовую плоть Кэрри Дональдсон в наряде Евы.

Кэрри пробормотала некий неразборчивый сарказм в подушку. «Ей тяжко просыпаться, – подумал Баррон. – Терпеть не могу женщин, напоминающих поутру увядшие орхидеи. Сара вот вставала раньше меня – и запрыгивала на меня просто для того, чтобы разбудить, и никак иначе! Что ж, мисс Дональдсон, в том, что произойдет дальше, виноваты только вы сами».

Он протянул руку назад, копаясь в искусственном плюще у изголовья кровати, щелкнул выключателем на панели управления и стал ждать реакции, когда стенная дверь, ведущая во двор, отодвинется в сторону, впуская с улицы прохладу майского утра. Кэрри вскрикнула и инстинктивно прижалась к нему, оторвалась от подушки и рыкнула:

– Прикрой мою задницу, чертов садист, – я замерзаю!

Джек, довольно посмеиваясь, оставил консольный реостат в промежуточном положении – и нагревательные спирали, встроенные в матрас, начали излучать тепло, распаривая их с Кэрри голые тела и противодействуя холодной температуре внешнего мира.

– Вот, уже лучше, – сказала Кэрри, перекатываясь на спину. Ее маленькая грудь задорно подпрыгнула поверх острых ребер. Верхняя часть ее бедер все еще алела, подметил Баррон с удовлетворением альфа-самца. – Знаешь, я, похоже, понимаю, как себя чувствует сейчас этот твой Бенедикт Говардс.

– И как же? – Джек уставился на нее, вопросительно приподняв бровь.

– Жестко трахнутым, – сказала Кэрри Дональдсон с циничной улыбкой.

Баррон рассмеялся, но без искренности, сугубо формальности ради. Кэрри была лучшей в постели, хотя и очень «по-американски» лучшей. Он смотрел на ее холодное угловатое лицо, на длинные черные волосы, собранные в хвост и не растрепавшиеся после целой ночи наслаждений, гадая, что же у нее внутри. Она слишком хорошо занималась любовью, чтобы это было притворством, но где же связь между ее вагиной и мозгом? Что она на самом деле от него получала? Явно ничего такого, чего не мог дать любой другой влиятельный парень из телекомпании, чьими корпоративными интересами была столь плотно набита ее голова (в этом мнении о ней сходились буквально все, кто знал ее). Ее мозг был полон нераскрытых тайн для любого, кто ее знал, а влагалище – нерастраченного тепла для любого, кто с ней спал, но никакой обратной связи между этими двумя органами не прослеживалось. «Всего один раз, мисс Кэрри Дональдсон, – подумал Джек, – мне хотелось бы по-настоящему вас трахнуть… заняться любовью с вашим сложным умом, а не с вашей гостеприимной щелкой. Но реально ли это – вскружить запрограммированному высшим руководством телестудии компьютеру голову с такими сексуальными длинными черными волосами?» Куда проще в этом случае проникнуть между этих хорошеньких ягодиц, выставленных на обозрение, чем в хитросплетение потаенных микросхем и неизреченных программных кодов.

«Ты меня беспокоишь, Кэрри, – подумал он, – я занимаюсь с тобой любовью неделю за неделей, прилагая массу телесных усилий, и притом не имею ни малейшего доступа к твоим мозгам. Возможно, сознательный расчет? Или это такой вызов моей склонности чрезмерно интеллектуализировать сексуальное удовольствие… но только вызов от кого – лично от тебя, Кэрри, или от больших и важных шишек где-то в верхах телекомпании?»

– Что творится в этой косматой голове? – поинтересовалась Кэрри, расправляя волосы, ниспадавшие ему на уши, скользя холодными пальцами по его коже.

– Я и сам хотел задать буквально тот же… – Тут Джека перебила трель звонка видеофона в спальне. Он перевернулся на спину, опираясь на локоть, чтобы оказаться лицом к пульту управления; нажал кнопку удержания вызова, перевел этот самый вызов на терминал, что стоял в гостиной, дистанционно включил газовые горелки в камине в гостиной, вскочил с кровати и прошел в гостиную с голой задницей – с иронией отметив, что Кэрри потрусила верной собакой за ним. Даже будучи нагой, как праматерь Ева, эта женщина, благодаря весьма основательной «прошивке» от боссов телекомпании, не могла оставить без своего внимания потенциально деловой звонок.

Баррон подошел к настенному терминалу, достал стандартный видеофон из ниши рядом с автоматическим записывателем сеанса связи, вальяжно растянулся на красном ковре с густым ворсом, установил камеру так, чтобы было видно только его лицо, подключился, импульсивно включил диктофон и сказал: «Джек Баррон слушает», – когда Кэрри присела на корточки слева от него, благоразумно оставаясь вне зоны охвата камеры видеофона.

Джек вздрогнул, когда на экране видеофона появилась лысая, как колено, макушка, а за ней и широкое неославянское лицо Грегори Морриса, республиканца лишь по счастливой случайности (по сути, он в своей общественной позиции застрял где-то между влиятельным борцом за социальную справедливость и кандидатом от демпартии). Грегори занимал пост губернатора Калифорнии, де-факто – возглавлял республиканскую партию. Кэрри узнала Морриса – ее холодные секретарские глаза немного расширились, но она быстро вернула себе самообладание.

– Доброе утро, мистер Баррон, – сказал Моррис уверенным властным голосом (слишком уж властным, наигранно-властным, как отметил Джек без всякой задней мысли). – Примите мои поздравления.

«Что за дела?» – подумал Баррон, украдкой поглядывая на Кэрри: глаза ее сделались еще шире, влажные губы приотворились. Коварный босс, избалованный мальчишка Джек, любитель сетевых развлечений, болтает с настоящим губернатором в прямом эфире! Жук Джек Баррон мигом смекнул: чего бы ни хотел этот идиот Моррис, для него это был способ наконец поиметь мозг Кэрри. Конечно, он удержит этот звонок любой ценой – и пускай же Кэрри Дональдсон станет его единственной аудиторией.

– А позвольте поинтересоваться, с чем вы меня поздравляете, Моррис? – спросил Джек, намеренно делая акцент на фамилии собеседника. И да, теперь глаза Кэрри буквально его пожирали!

– С вашим последним выступлением, – сказал Моррис. – Первоклассная работа. Вы, как я смею надеяться, уже стоили законопроекту Говардса пяти голосов в Сенате и дюжины – в палате представителей. Ваше имя вот-вот войдет в историю, мистер Баррон. Выпуск шоу произвел впечатление на многих людей, в том числе и на очень важных персон. Я знаю, что республиканская партия выступает против законопроекта, потому что он душит свободное предпринимательство в…

– Чушь собачья, – бросил Баррон, подивившись эффекту, произведенному этим словом на отъявленного ханжу Морриса, – и на Кэрри, когда Моррис притворился, будто нарушения джентльменского этикета не произошло. – Вы выступаете против законопроекта Говардса только потому, что за вашими соперниками-демократами стоят большие деньги Фонда. Вы также знаете, что Говардс принципиален в заключении контрактов на гибернацию с вами – вы бы с удовольствием купили его товар, да только он не спешит его вам продавать. Так что давайте без этих игр в Микки-Мауса. Что у вас на уме, Моррис?

– Ладно, мистер Баррон, – сказал Моррис, казалось, подавляя непомерное негодование в соответствии с каким-то заранее разработанным планом. – Я перейду сразу к делу. Как бы вы отнеслись к предложению стать президентом Соединенных Штатов?

Баррон застыл, рожая остроумный ответ, но тот все никак не мог сформироваться в его сознании. Он застыл, скованный дежавю: чердак в Беркли, рядом с ним не Кэрри, а другая девушка, сидящая на другом полу, большие глаза, медово-русые волосы, приковывающие его взгляд, поблизости – Люк Грин, Вуди Каплан, Марковиц и девушка с косичкой, и темная комната перед ним полна горящих глаз, глядящих на него; «с уверенностью можно сказать, что родина Коалиции за социальную справедливость теперь контролирует двадцать восемь конгрессменов, ключевую силу в Нью-Йорке и в каждом штате Юга, а также в Иллинойсе и в Калифорнии…» Полный круг: от младенца – большевистского мессии, мечтающего о власти на чердаке Беркли, от Сары, с вящим благоговением взирающей на него, – до лидера взбалмошной «третьей силы», до Жука Джека Баррона, подключенного к экранам сотен миллионов американцев, слушающего жалкую реликтовую тарабарщину, несбыточные чаяния о возвращении к власти увядающей на глазах Республиканской партии (теперь уже самой по себе тянущей на затрапезную «третью силу»).

– Могу ли я выбрать Люка Грина своим заместителем на выборах? – выдвинул Баррон соразмерную по силе завиральности идею.

– Возможно, – ответил Моррис. Настала очередь Баррона снова удивиться непонятному ответу; ревнители Комитета Борьбы за социальную справедливость и республиканцы были противоположностями во всем, кроме взаимного отвращения к монолитной, доминантной, централизованной однопартийной мечте демократов. Моррис, верно, шутит… или… или что?

Баррон наблюдал за Кэрри, теперь полностью поглощенной диалогом, который, как он видел, она воспринимала как перепалку между двумя влиятельными людьми, а не как что-то личное; уж точно – не как предназначенное для нее одной шоу Жука Джека Баррона. Наконец-то хоть что-то перекрыло директивы телекомпании в ее голове, остудило норов совершенного гибрида секретарши и сторожевого пса. Вид Морриса заставил эту рыбоньку заглотить наживку, крючок, леску и грузило разом.

– Ладно, Моррис, – сказал Баррон. – Признавайся, что у тебя на уме.

– Все просто, Джек, – откликнулся губернатор каким-то новым, продуманным тоном. – Только два президента от Республиканской партии побеждали в выборах со времен Тедди Рузвельта. Мы должны во что бы то ни стало победить в следующем году, чтобы нас хоть кто-то продолжал воспринимать всерьез. И мы в такой ситуации, что не можем позволить себе быть разборчивыми в выборе средств. Единственный возможный способ победить на выборах – стать частью Коалиции Борцов за социальную справедливость, поддерживающей общего кандидата в президенты, и решить общую проблему. Единственное, что объединяет нас с коалицией – несогласие с ценой, задранной за гибернацию. Они ратуют за заморозку как за общественное достояние. Нас, в свою очередь, вполне устраивает заморозка как частный конкурентный бизнес. Но мы оба можем согласиться с тем, что выступаем против демократической позиции, в настоящее время – магистральной. Единственный человек, которого мы можем выдвинуть и который также мог бы получить симпатии от Борцов – это ты, Джек. Ты основал их движение. Ты всыпал по первое число Бенедикту Говардсу. Ты – близкий друг Люка Грина… и у тебя есть преданная аудитория «Жука». Несметное число народа видит тебя каждую неделю – с сегодняшнего дня и до самых выборов. С тобой мы можем провернуть тот же фокус, что и с Рейганом, – и на этот раз отыграть с блеском, по полной программе. Ко времени выдвижения у тебя уже будет больше сторонников, чем у любого возможного кандидата от Демократической партии. Я абсолютно серьезен, Джек. Сыграй в нашу игру – и мы сделаем тебя президентом Соединенных Штатов.

Президент Соединенных Штатов. Эти слова прозвучали странной кислотной музыкой («Да здравствует вождь» – естественно, в сопровождении риффов электрогитары) – даже из уст этого жалкого сумасшедшего. Баррона очень позабавила эта рефлекторная реакция его собственного организма, вызвавшая слуховые воспоминания об инаугурации Кеннеди… но еще больше его позабавило то, что Кэрри Дональдсон ныне смотрела на него сверкающими от удивления глазами маленькой девочки – ни дать ни взять Сара времен Беркли. «Ого, так я трахаюсь со следующим президентом Америки? Иисус Христос на велике!» – аршинными буквами было выписано на этом личике, и Джеку от этого сделалось и смешно, и дурно.