Детство Безликой

Бегло шепчет мне Гвин, намеренно коверкая некоторые слова и незаметно кивая на оставленную позади тумбочку. Я замешкалась, видя, как в глазах юноши идет беспокойная, сбивающая меня с толку борьба. Что-то мешает ему просто напасть на нас… он не хочет своими руками убивать детей, он страшится этого. А значит, мы имеем внезапное преимущество, которое нужно незамедлительно реализовать. И вовсе не в бегстве, а в нападении. Более того, план Гвин означает, что она рискует ради наших жизней, но я не могу принять от нее этой жертвы. Она не будет страдать и биться, пока я отступаю лишь для того, чтобы ударить в спину. Это и мой бой тоже, я хочу встретить судьбу лицом к лицу.

— Нет, нападаем. Он растерян, все пошло не по плану… нужно действовать. Сейчас дай мне решить нашу судьбу, хорошо?

Юноша начинает что-то кричать на неизвестном мне языке, жестикулируя свободной рукой, и указывая мечом из стороны в сторону, при этом, абсолютно не держа какой-либо обороны. Даже я понимаю это, глядя, как беззащитно его сердце и торс, шея и горло. Гвин тоже останавливается, заканчивая свои попытки двигаться так, чтобы напрыгнуть на него. Словно видя тоже самое, что и я, она обдумывает мои слова. Мне остается только надеятся, что она признает мою правоту. Гвин попросту обязна видеть тоже, что и я. Мы затихаем, наши тела напрягаются и замирают, кажется, это слегка расслабляет юношу и даже успокаивает его. И делает шаг вперед, нам на встречу, по-прежнему держа клинок вниз лезвием. Роковая ошибка. Шепот, который великодушно подарил мне слова молитвы, вновь звнит средь мыслей, призывая к незамедлительной, беспощадной атаке. Близнецы, это Они шепчут мне, они зовут, они ставят свой кроваво-златый крест над его жизнью, все решено, все уже решено… Сердце истомно ноет от ожидания, а руки сводит в легкой судороге, но я не роняю свой клинок. Нужно подождать Гвин… я не умею сражаться, не в моих силах бросаться вперед. Нужно сдерживать Их волю, направлять ее туда, где она будет полезна.

— Хорошо, тогда я попытаюсь атаковать его справа, а ты слева. Если что… бей куда видишь, только не слишком глубоко, чтобы нож не застрял. На счет три. Раз… два… три.

Три… Три… Слова отражаются в сознании, но я подчиняю своему телу волю, беспрекословно исполняя приказ. Мы одновременно бросаемся вперед. Юноша делает шаг назад, выглядит ошеломленным. Но все же, он не просто слуга, а настоящий воин, по крайней мере, обученный головорез, поэтому выученные во время обучения рефлексы дают о себе знать. Его клинок резко поднимается навстречу удара Гвин, но та, к моему счастью, все же успевает подставить под удар юноши свой кухонный нож. Только чудом он смог задержать клинок, не дав ему разорвать плечо Гвин на кровавые лоскуты. Эта сцена мелькает в моем сознании лишь на мгновение, но все же поражает и ужасает. Слышится ужасающий скрежет, который пронзает мою душу и тело парализующим, проникновенным холодом. На одну-единственную секунду он полностью заглушает все звуки вокруг. На землю сыплются яркие искры. В ноже Гвин остается глубокая засечка, уходящая в сталь на несколько сантиметров, почти раскалывая лезвие надвое. Сама Гвин скользит по крови, вот-вот норовя упасть на спину, но, оперевшись о поваленную мебель, в итоге остается стоять на ногах, готовясь к ответному удару, которого уже не последовало. Его тело открыто и совершенно незащищенно. Близнецы ликуют и алчут жатвы. Лезвие направляется к свежей плоти, их воля исполняется моими руками. Как и было предрешено.

Я никогда прежде не испытывала чувств острее, чем в тот миг. Мне казалось, что перед глазами проносится вся прошлая жизнь, полная скуки и одиночества, но такая, в которой было место теплу и редкому счастью. Они были готовы раствориться в вечности вместе со мной, если бы я сложила голову в этом бою и отправилась в глубины тьмы. Руки не дрожат, лишь пальцы беспокойно обхватывают рукоять, никак не в силах найти для себя место. Я раз за разом, не зная, что делать, проворачиваю лезвие ножа, делая удар только опаснее и больнее. В сознании не сразу всплывает то, как я с разбега прыгаю на юношу, грубо ударяюсь ему в бок головой, сбиваю с ног и тут же, незамедлительно и хаотично, начинаю пронзать его тело, вгоняя лезвие в живую плоть. Ощущать, как мои руки покрываются быстро бегущей кровью, струящейся из рваных, неровных отверстий, которыми я исполосовала дрожащее мясо, было до омерзения и ужаса приятно. Уже не рассчитывая убить его за один удар, но со стальной уверенностью закончить дело и довести то, что я начала, до конца, я продолжаю остервенело ударять вновь и вновь, вновь и вновь, слыша, как сознание заполняется смехом, несравнимым ни с чем, что я слышала прежде. Смехом жестоким и властным. Смехом победителя. Юноша истошно кричит от агонии, роняя клинок на землю рядом с собой. Боль, такая истинная и живая, я ощущаю ее в каждом хаотичном движении крови, в бездумной пляске умирающего тела. Нестерпимая боль и шок юноши не проходят, разум пылает, пытаясь обуздать собственное тело, подчинить его своей воле вновь и остановить это. Борьба с собой дает ему шанс. Рукой северянин попытался скинуть меня с себя, но я замечаю это и резко провожу лезвием ножа в бок, вырывая его из плоти и оставляя на боку длинный, ужасающе неровный порез, из которого начинают вываливаться комья мяса. Взметнув лезвие вверх, я вгоняю свое оружие почти по самую рукоять, раздирая его плечо и руку до связок, поливая кровью все вокруг и не замечая того, с какой прежде невиданной жестокостью вспарываю несчастное тело. Игнорируя брызги крови, которые покрывают собой мою разгоряченную кожу, медленно скатываясь по ней, не слыша криков, стонов, не видя ничего, кроме светлого пламени печи за моей спиной, я продолжаю свой нечеловеческий бой… Уже ставший жуткой казнью. На языке игриво пляшет противный, солоноватый вкус, имеющий горький оттенок грязи. Его вязкость вынуждает меня скривиться, еще сильнее возненавидев тело под собой, в котором я уже не вижу никаких человеческих черт. Я не хотела глотать его кровь, брезгуя и испытывая на окраинах разума отвращение, но несколько раз все же приходилось, что лишь укрепляло мою ненависть к этому ужасному и дикому вкусу, который я не желала больше никогда ощущать. Но даже после всего этого, он еще остается жив… В сознании не остается никаких собственных мыслей, в нем ютятся только животные инстинкты, столь жестокие и беспощадные, что в душе не отзывается ни его жалобный, почти что детский плач, ни попытки Гвин образумить меня. Я раз за разом, не останавливаясь ни на секунду, ударяю вновь и вновь, дохожу в своем бешеном гневе до горла, и лишь когда последние, тщетные движения юноши останавливаются, я роняю из объятых тремором пальцев кухонный нож, ощущая, как в горлу подкатывает тошнота и отвращение к тому, что осталось от человека, прежде лежащего подо мной. Хохот богов стихает, я остаюсь одна перед ним. Жар в печи гаснет перед моим холодным потом. Все закончилось, я победила.

Его глаза закатились, обнажая ту часть зрачка, что я никогда не видела прежде. Мелкие, пронзающие все и вся алые нити, что держат глаза на своем месте, уже не источали никаких надежд, что человек окажется живым, но хотя бы дают мне понять, что все наконец закончилось. Внезапно его мертвые глаза опускаются к полу, заставив меня испуганно попятиться назад, чуть было не падая на колени от скользкой крови. В карих глазах блуждают страх и стыд, смешанные с бессильным гневом. Даже умирая, он не мог поверить в то, что его убивает молодая девушка, вооруженная лишь кухонным ножом. Лицо юноши кривится в гримасе боли. На бледную кожу ног и ступней, с моих дрожащих губ и носа капает горячая кровь. Она оставляет длинные следы и рисует свои узоры на его бездыханном теле. В ужасе отпрянув от трупа, я начинаю дико трясти руками, пытаясь стряхнуть с них застоявшуюся и уже свежую кровь, но в итоге не могу. Мне удается лишь размазать ее по коже. Мой взгляд словно прикован к телу, я не хочу видеть то, что сотворила с ним, но не могу отвести взгляда от чарующих ран.

Горло кажется разорванным, будто диким животным. Клочья плоти валяются вокруг, словно кусочки некогда единого пазла. Из широкой раны на грудь и запрокинутую голову текут ручьи крови. Она подбирается к раскрытому рту юноши, окрашивая зубы в алый цвет. Но куда хуже ситуация обстоит именно в районе бока. Я могла поклясться, дать клятву на всех святых Империи, что не рвала его так отчаянно, но итог говорит сам за себя… Сознание, постепенно приходящее в себя, вновь рисует в воспоминаниях мои собственные движения и удары, и я… не могу отрицать того, что по правде совершила. Мне остается лишь ощущать, как к глазам подбираются горькие слезы. Мясо вываливается из соединенных единой сетью ран. Связки, части кишок, мышцы и чистая плоть разлагаются зловонной кучей напротив горящих углей камина, освещающих эту картину. Среди еще бьющихся в агонии мышц, что болезненно сокращаются, испуская из себя последнюю жизнь, я вижу отчетливый белый цвет костей, которые выступают из-под неспешно текущей на пол плоти. Они в идеальном состоянии, не имеют никаких трещин, лишь следы от лезвия. Я и вправду добралась до них… ножом распотрошила его, даже не помня этого. Я полностью забыла это под смехом своих богов. Я смогла сделать это, сама не заметив того, как из человека превратилась в зверя, принеся ему не просто смерть, а уничтожив, истребив сущность и плоть, осквернив их так, как порой не измывались даже над пленными.

— Я… нет… не хотела…

Рухнув обратно на колени, став перед ним, я почти ломаю свои руки, липкие от грязи и крови. По алым щекам льются светлые слезы, которые стараются смыть грязь греха, но в итоге лишь размывают ее, превращаясь в неотъемлемую часть моего бремени. Спустя несколько секунд слезы и вовсе растворяются в крови, не в силах мне помочь. Прерывистые, нервные вздохи граничат с протяжным плачем, что вырывается из потрясенной тяжестью свершившегося души. Я не могу смириться с тем, что сотворила, это кажется мне не просто ужасным итогом своего выбора; мне не удается сослаться на случайность или вынужденную меру. Я четко ощущаю, как в душе отмирает мой разум, как я погружаюсь в вязкий океан тьмы, пожирающий мою душу, гневливо уничтожающий в ней свет и оставляющий лишь безумие и гнев, терзающие меня в момент битвы. Голова раскалывается, я слышу собственный безумный шепот, граничащий с причитаниями. Мне кажется, что я теряю человеческий облик, поддаваясь жестокости зверей и их дикости. Ведь человек не мог совершить такого, не мог принести столько ненужной боли представителю своего же вида. Он был таким же, как я, и я… я не оставила от него ничего, просто кучу плоти, которая уже не имеет ничего общего с людьми. Задыхаясь от слез, от боли, от осознания того, что сотворила, я падаю на бок, болезненно извиваясь в конвульсиях. Мне кажется, что кровь вокруг медленно обволакивает меня, словно пытается поглотить. Я слышу в ней его жалобные вопли, которые игнорировала в своей святой ярости, его молитвы своим богам, которые не спасли его. Это все проходит мимо меня с такой скоростью, что я не успеваю даже понять, принадлежат ли эти воспоминания ему или мне. Мысли в сознании умирают, и тогда мой кошмар, мучавший меня долгие месяцы… впервые оборачивается мне на пользу. Ведь, закрыв покрасневшие от слез глаза, уже не в силах держать их открытыми, я вновь вижу те бескрайние поля мертвецов и один особенный труп — тело этого юноши, лежащее втоптанным в землю. Но что важнее… пытаясь вырваться из этого порочного мира, я слышу совершенно новые слова, витающие среди обескровленных, убиенных тел. Слова песен текут сквозь уста каждого мертвеца моего кошмара. Текст, протяжный, глухой, — это была не что иное, как молитвенная песнь, соединяющая в себе бескрайние, блуждающие среди могил души. Она дарит им умиротворение и покой, которые они не смогли найти в битве и смерти. Я не знаю, кто наставляет меня в эти секунды, не обращаю никакого внимания на то, что, возможно, меня пытаются совратить в ересь демоны, что этот шепот принадлежит владыкам, что, быть может, это нечто иное, порочное и грязное. Я ощущаю, как душа погружается в безумие и как стремительно рушится мой разум, видя то, что мною было сотворено под гнетом гнева и животного забвения. Я хотела покоя… и раз мне дают такую возможность, я не могла просто игнорировать ее, несмотря на то, что, возможно, прямо сейчас я предам сами небеса. Я искала для себя спасения, и мне остается просто молиться, чтобы это действительно был Их замысел.

— Страждущие на небе, златокрылые Господние, пусть ваши благие руки, израненные нашими грехами, заберут в вечный сон проклятых, убиенных мною не во злости, но в защите… в праведном гневе. Простите тех, кто, пришедший в мой дом, нашел здесь не богатства, но смерть от моей руки, и упокойте душу мою, павшую в безумие, варти.

Первые несколько секунд ничего не происходит, я все так же лежу в крови, сжимая от отчаяния свои ломкие руки, пытаясь сдержать тягостный плач и игнорируя боль по всему телу, которая неприятно бьет, словно хлыстом, возникая то в руках, то в шее, то в ногах. Гвин пытается прийти в себя, сидя на полу около огня и тоже тихо молясь, но о чем-то другом. Во мне рождается слабая надежда, что эта молитва обо мне, но даже рассчитывать на это кажется глупым. Я начинаю считать, что недостойна тепла, которое мог бы подарить мне камин, продолжая шептать пришедшие с небес слова, лежа рядом с останками того, кто был мною так безрассудно убит, когда внезапно, кровь начинает исчезать. Сначала с рук, потом с моего лица, а после, осушая кровоточащее тело. Я не могу поверить в то, что видела: озеро красной жидкости, окружающее истерзанное тело и меня, испаряется, покрываясь сначала черным пламенем, а после и растворяясь в нем, поднимаясь бледным дымом к потолку, скрываясь в свете тусклых факелов. В то же время, на душе, вместе с кровью, смывается и сожаление, но слезы продолжают течь практически непрерывным ручьем, очищая страдающую душу. Слезы текут по моим щекам, прячутся вглубь одежд… но все это неважно. Впервые в жизни я вижу, что молитвы могут работать. Что Чудеса Их реально существуют. Они избавили меня от тьмы, от крови, от оков, в которые я сама загнала себя, видя, что совершила. Раскаяние… Неужели мне помогли Близнецы, что всю жизнь были холодны к моему отчаянию? Именно они спасли мою душу от забвения и дикости. Значит… каждое слово, произнесенное до этого дня, направленное к Ним, имело свой смысл, просто я… не была достойна ответа. Сегодня же все поменялось. Сегодня изменилось абсолютно все, я действительно изменила правила, не убоявшись боя, приняв его так, как была должна, и одержала победу, пусть и жестокую, животную, не достойную человека. Они увидели мой первый триумф, узнали, что я способна сопротивляться, что в душе кроется сила и жестокость, так возлюбленные Мириамом, и что я способна воевать в Их честь и честь своего рода, если это нужно…

— Спасибо…

Продолжая неровно дышать, я наконец поднимаюсь и осматриваюсь. Все осталось, как и прежде, ничего больше не изменилось. Гвин удивлено оглядывается вокруг себя, на секунду замирев на месте. Ее глаза ищут кровь, но видят только дрожащую улыбку на моем лице и сложенные в молитве руки. Она все понимает, подскакивает и подходит ко мне. Я до сих пор не могу расплести свои пальцы, которые оставили на моих собственных кистях кровоточащие ранки, вдавив кожу почти до костей и нечаянно порвав ее. Но сейчас я не чувствую никакой боли, лишь благодать, которая так приятно окутывает тело и душу. Святую благодать, данную Ими, в награду за победу.

— Спасибо… — Не переставая улыбаться, я продолжаю повторять это, не зная, слышат ли меня боги, или нет. Мне это вовсе неважно… главное, что Близнецы наконец подали знак, спасли меня, показали, что помнят и знают, что я не забыта во тьме…

— Ты… они сделали это, да?

Гвин обнимает меня за плечи, прижимая к себе. Ее тепло так желанно после холода и отрешенности, что я ощущаю на душе после убийства. Ее тепло для меня сейчас попросту необходимо, мне слишком сложно держать себя в руках после того, что я совершила. Я прижимаю Гвин в ответ, поглаживая ее плечи. Кажется, что замер весь мир, давая мне насладиться этим моментом, таким важным, бесспорно жестоким, но слишком теплым. Я не могу поверить в то, что один день так резко изменил абсолютно все, что до этого казалось мне важным. Я была рядом с бездной, с абсолютной бездной безумия и забвения, в которую почти сорвалась, не в силах найти для себя свет. Но Они… Их свет спас меня из геенны, которая готовилась поглотить меня, оставив просто пустую оболочку.

— Мы справились… Мы победили, Лиз…

— Да… Да, мы… Победили.

Я не могу даже просто поверить в собственные слова. Сколько прошло с момента начала боя? Меньше получаса… Но кажется, будто моя душа постарела на десятилетие, увидев то, что некоторые не могли найти веками. Жрецы, ученые и маги… Я ощутила Их касание, будучи столь юной, не испив святого яда, не используя колдовство и ничего не зная об Их природе. Душа истомно дрожит, вместе со всем остальным телом, опасаясь принимать правду, которую стоило просто признать.

— Мы справились, Гвин…

Глава 9

За дверью слышались крики и множественные голоса на неизвестном наречии, принадлежащие им тела громко переговаривались между собой, возможно координируя движение или просто пытаясь понять, в какой момент все пошло наперекосяк. На родном мне языке, первейшим Имперском, что когда-то давно был церковным, переговаривалась стража, что пыталась защитить гостей и не дать налетчикам прорваться на второй этаж. По вскрикам боли и стонам было неясно, насколько успешно у них это получается, но я была рада, что они по-прежнему хранят верность роду Рихтер. То, что лестницы заняли стражи было хорошо, отец находился где-то сверху, значит, шанс того что он погиб был минимальным. Но выходить сейчас было небезопасно, и, к сожалению или к счастью, я не слышала ни одного знакомого голоса среди криков за дверью и посреди отданных приказов, что кричал капитан стражи, в попытках оттеснить северян и устоять на возвышенности. Отец все же не спустился, возможно, не придет уже никогда, но я не хотела об этом думать. Как бы не пытался мой разум мыслить рационально, упорно твердя, что он, в отличие от меня, не малое дитя и способен бороться, я продолжала бояться за его жизнь. Если сегодня я лишусь отца… то кажется, это станет расплатой за то, что я получила друга, которого так ждала. Но как жестоко это звучало, как беспощадно и справедливо, ведь долгое время, у меня не было никого роднее Тиера, и такая расплата… станет достойной платой. И эти мысли грызли мою душу, ненасытно питаясь детским страхом и трепетом, порождая злость, гнев и ненависть к тем, которые только что помогли мне. В сознании рождались тысячи мыслей, в какой-то момент, я поддалась им, решив, что несмотря на все, что Близнецы способны сделать, невзирая на то, что сегодня Они откликнулись мне, я не простила бы Им такой сделки, о которой никто меня не предупреждал и которой я не ждала. Это было так наивно предполагать, что моя обида хоть как-то откликнется в их душах, но подобная позиция позволяла мне успокоится, постепенно избавляясь от страха и начиная убеждать саму себя, что все будет хорошо. В какой-то момент, это достигло своего апогея, и в сознании осталась одна мысль, тут же остановившая все причитания и попытки подорвать мою веру в Близнецов. Нет, отец выживет, я была в этом уверена… он не проиграет захватчикам, сколько бы их здесь не было. Я отказывалась верить, что его даже попросту ранят, он слишком силен для такого. Мы ведь лишили их нормального оружия, мы сделали это…

Топот стражи и скрежет клинков, вскоре… по воздуху начал протекать запах смерти, раздались первые хрипы и предсмертные вздохи, глухие удары тел об пол, дребезжание от ударов стали о камень и отголоски рвущейся ткани раздавались прямо через стенку, заставляя порой вздрагивать. Некоторые в отчаянии бились о дверь, северяне что-то кричали, порой казалось, что они молят, порой, что проклинают, но открыть дверь, которую мы впервые же минуты после победы над юношей забаррикадировали с помощью мешков и тумбочек, оказались не в силе. Но мне было так невыносимо больно прятаться, пока за стеной умирают наши стражники, слуги и гости… я боялась, что выйдя отсюда увижу тех, с кем еще недавно обменивалась приветствием. Увижу их лежащими на полу, истекающими кровью или захлебывающимися ею. Писк животных тоже не придавал смелости, заставляя страшится того, что они не останавливались даже перед ни в чем не повинными, домашними животными, красивыми, пушистыми животными, которые не сделали ничего плохого и даже вряд ли могли укусить их. Зачем захватчики пришли в наш дом? Что мы сделали им? И кто их послал… Я не знала ответа ни на один из вопросов, но ощущала острую несправедливость, бушующую в душе. Сидя около дверей, сжимая в руке взятый из мешка кованый стилет, я прижала к себе ноги, вслушиваясь в происходящее за стеной и представляя, как я мщу каждому, кто сделал это и кто приказал сделать это. От этого мне стало лучше, огонь приятно согревал, за стеной и поваленными тумбочками я ощущала себя спокойно, слезы давно перестали течь, сердце успокоилось после недавнего убийства, которое было нужно Им, но вот дрожь… она порой возвращалась, в особенности при взгляде на лезвие оружия, которое отражало мое лицо. Теперь, я сама в себе видела убийцу, которая в порыве ярости лишила жизни человека, пусть он и был того достоин. Это не пугало меня… я переборола тьму, Они дали мне возможность перебороть ее, значит, все в полном порядке. Но подобное не проходит бесследно, теперь, я ощущала в своих детских руках никогда невиданную до этого дня власть, что пугала меня своей жестокой натурой и возможностями. За стеной тем временем раздались боевые кличи Ревнителей, стража тоже стала скандировать название ордена, видимо ожидая их уже давно. Гвин тут же воодушевленно подняла голову, переставая сидеть около камина и подходя ко мне, тоже в руках имея стилет, что концами своих лезвий были словно наши собственные руки. Она пришла в себя еще быстрее, даже самостоятельно оттащив тело северянина в сторону, правда лишь только для того, чтобы я перестала смотреть на него с сожалением, которым провожала юношу в последний путь. Гвин к нему не испытывала никакого сочувствия, но беспокоилась за меня, что приятным теплом грело сердце и душу. По ее словам я поняла, что для нее он не был даже человеком, лишь врагом, смерть которого — лучший из возможных исходов. Но вот то, как именно я убила его… для нее это казалось диким, неправильным. Я знала это, пусть и не услышала ни единого упрека, ведь то, что должно было свершиться, было свершено, и нет смысла выяснять как именно. Но мне хватало ее глаз, которые теперь видели во мне нечто темное, жестокое и беспощадное, что одновременно вызывало в ней уважение… и опасение, что когда-нибудь, оно вырвется наружу. Я тоже боялась этого, и кажется, только сейчас поняла, какой же тяжелый крест лежит на каждом воине, возможно, именно он вызывал ту пустоту во взглядах, которую я наблюдала у приезжих сюда легионеров.

— Нужно убрать наши заграждения.

Начиная оттаскивать мешок, девочка чуть было не упала на крови. Я успела протянуть ей руку, за которую та моментально схватилась, оставаясь на ногах.

— Спасибо…

— Почему? Они еще могут ворваться к нам… О Близнецы….

Я тоже поднялась, вздрагивая от того, как чье-то тело ударилось о стену за дверью, послышался крик, и в секунду, протяжный, предсмертный хрип. Мне стало не по себе, хотя такое случалось не впервой, но сейчас… будто ярость и жестокость, с которой был убит налетчик, превосходила предыдущие.

— Ревнители явились на подмогу вашей страже, теперь, у захватчиков нет и шанса… Я слышала голоса Денвера и Маккольма, даже их двоих хватит против легиона. При подмоге остальных из караула в ближайшее время от захватчиков не останется ничего.

Будто в подтверждение ее слов, за стенами прошел протяжный вой, послышались ожесточенные удары и вскоре, раздался насмешливое повторение неведомых мне слов, которые произносили южане. Мне стало неуютно и страшно, казалось, будто смеялся демон, издевающийся над беззащитным смертным, но сдержав в себе ужас, я принялась растаскивать баррикаду, помогая Гвин. Мне было непонятно, как можно смеяться над смертью, как по мне, это граничило с чем-то ужасным, но что я могла понимать? Попытавшись забыть собственные мысли, я вернулась к работе.

— Дядя Денвер! Мы здесь! Мы живы!

Закричала Гвин, отбрасывая в сторону мешок с окровавленными овощами. Кивнув на тумбочку, мы налегли на нее всем весом, пытаясь оттащить ее в сторону. Вскоре, она поддалась, начиная скользить по крови и двигаться вбок.