Детство Безликой

Ермак Болотников

Детство Безликой

Глава 1

Что-то в мире никогда не меняется. Как бы мы ни хотели перемен, как бы ни стремились к процветанию… Есть вещи, которые навечно слились с человеческой природой, навечно овладели ею. Мы бессильны против войн, голода, боли и смерти. Даже лучшие лекари и жрецы не могут одолеть болезни, уничтожая целые города в попытках спастись от чумы. Люди навечно порабощены пороками, грехами и скованы своей изменчивой плотью. Заложники жизни, которую не способны изменить, — это беда каждого… и в том числе детей. Чистых, невинных созданий, которых ещё не коснулись проблемы, которые не познали ужаса и тьмы. Впрочем, даже здесь есть исключения — есть нечто более ужасное, чем у иных. Это выбивается из общих рамок и норм, отравляет жизнь тому, кто не способен измениться. Простолюдины зовут это проклятьем, священники — наказанием богов, лекари — болезнью. Я уже смирилась с тем, что всё это правда и ложь одновременно, что Близнецы жаждут моих страданий, что я виновна перед ними в чём-то. Но в чём? Я не знаю и не могу понять. Мне твердят, что единственное спасение — в искуплении… к которому я не готова, для которого слишком юна, слишком чиста… За что мне просить искупление? За что, если я ещё ничего не успела совершить!? Жаль, что Они не задают себе эти вопросы…

Меня вновь преследует кошмарная дрема, несмотря на все попытки жрецов и лекарей прекратить видения, которые терзают обнажённый разум. Мне не смогли помочь ни яды монахов, великих слуг Ангела Слёз, ни истязания аколитов Ангела Крови, что оставили на дрожащих, детских плечах неглубокие, но видные каждому рубцы. Их молитвенные причитания, вознесённые к Близнецам кровь и слёзы, магические пассы — ничто не оказалось в силах вырвать мои сны из-под власти демонов и их Владык, а может, больного бреда, вызванного неизвестным недугом. И вновь я слышу отовсюду шепот о собственном проклятии, о том, что я брошена небесами. Мне не впервой испытывать это: за несколько лет в одиночестве у меня было достаточно времени, чтобы прочувствовать всю горечь собственной жизни. С самого рождения я знала одну простую истину — я прокажённая, я неправильная, я испорченная. Даже собственная мать, навзрыд рыдая в плечо отца, нередко проговаривала эти слова, стоя около моей кровати. Возможно, она считала, что я сплю и не слышу её, может, ей и вовсе было плевать. Но мой сон был чуток всегда, с раннего детства я практически не могла уснуть. А после, как только мне исполнилось одиннадцать, Они окончательно лишили меня милости сна, отобрали даже те мимолётные моменты, когда я могла отдохнуть от боли. И не дали взамен ничего.

Черный ворон неудачи распростер надо мной крылья с самого рождения, навеки закрыв собой не только Их свет, но и лучи солнца. Лишь сделав шаг под светлый взгляд мира, сотворенного богами по милости, порождавшей жизнь и счастье, меня пронзала ужасающая боль, сравнимая с карой за нечто, чего я не совершила. Кожа начинала дымиться, отслаиваться и чернеть, покрываясь страдающим пламенем; в ушах громогласно бил по разуму звон колоколен; нос и уши прозябали в крови, что текла из разрушающегося тела. И казалось, что есть только один выход — смерть. Уже вскоре после того, как солнечные лучи касались моего тела, несчастный ребенок оказывался близок к смерти так, как иные не могли и представить себе, вплоть до последнего вздоха оставаясь в неведении о кошмаре, что встретит их перед кончиной. О том болезненном бессилии, о той беспочвенной ненависти, зреющей в раненой душе. Ненависти к миру вокруг… и самой себе. Ненависти к Богам, что обрекли меня на эти муки.

Ребенок демонов, прокаженная, бесполезная и слабая… В собственном особняке меня не почитают даже многочисленные фамильные слуги, которые с давних времен, от раскола и до объединения доблестной Империи Стали, верно служат семье Рихтер, трепеща перед нашим могуществом и славой. Славой непревзойденных государственных деятелей, перед наследием великих архитекторов и именитых Канцлеров Его Империи. Наш род никогда не знал бед. Мы не были воинами, не знали прекрасного лика Святой, Истинной войны, были слепы по отношению к бою, чести, к военной службе во имя Империи и Близнецов. С детства меня согревала одна единственная, самоуверенная мысль: сломить былые уделы было предназначено именно мне, проклятой дочери Рихтер. Именно это давало мне возможность дышать по ночам, видеть не только тьму, но и будущее, полное подвигов, славных деяний, крови и смерти. Смерть… дети не должны знать, что такое смерть. Что такое гниль трупов и пламя, сдирающее кожу. Не должны… иначе дети сломаются на части. Но не я. Кошмар ковал из меня сталь, сталь, из которой Империя была рождена тысячи лет назад.

ошмар никогда не меняется. Единое полотно страданий, сшитое бережно, дабы сделать все происходящее еще реальнее и больнее. Мое тело словно находится в меду, его попирает тяжелый, почти невыносимый доспех, который я не могу разглядеть. Вместо этого, две узкие прорези для глаз открывают вид на тысячи земель, горящих яркими, инфернальными огнями, возносящими к окровавленным небесам черный дым. Среди его клубов я вижу наполненные ужасом и болью образы людей, сложивших головы в траурной манере. Изредка они открывают рты и выдыхают пепельные вихри. В нос ударяет едкий запах гари, который с того самого дня, и с каждым последующим кошмаром, становится для меня все привычнее, стирая грань между реальностью и делирием. В то же время солоноватый вкус собственной, стылой крови, текущей струйкой из десен, вызывает отвращение. Каждый раз, когда в реальности я ощущаю свою кровь, будь то от разбитой случайно губы или вследствие очередной молитвы Ангелу Возмездия, меня одолевает первобытный ужас. Я начинаю думать, что по-прежнему сплю, что все это лишь кошмар, что кошмар теперь и в реальности… Среди перистых облаков, готовых сорваться вниз, кровоточат следы пылающих ран, ужасные разрывы, похожие на отметины волчьих клыков, разорвавшие не плоть животного или человека, а облики самих Близнецов. Боги неясными тенями блуждают под алым небом, порой бросая вниз свои тяжелые взгляды. Наши беспристрастные Божества кажутся настолько реалистичными, глубокими и жестокими, что, видя обрывки их лиц, мое сердце на секунду останавливается. По телу проходит дрожь, к горлу подступает отчаянный крик, больше похожий на плач. Усеянные курганами поля сражений разделены реками крови и горящими баррикадами, составленными из сломанных оружий, частей доспехов и тел. Тел растерзанных и умерщвленных, с широко раскрытыми, белесыми глазами, смотрящими только на меня… Доспех лишает меня всякой жизни и воли, с каждым новым кошмаром все сильнее поглощает в себе и становится все легче. Неизменным в кошмаре было и то, что я не могу свободно действовать, не могу даже сделать лишний шаг в сторону или оглядеться вокруг шире, чем позволяют прорези для глаз. Я всегда марширую вперед, к холму, что шепчет мне нечто. Что зовет меня… зовет по имени, и я так страстно хочу узнать его секрет… но не могу.

Я никогда не могу дойти до конца, не могу услышать того, кто зовет меня. Раз за разом, ночь за ночью, я падаю на колени от жара, агонии и слабости, сломленная видением. Оно не дает мне даже шанса узреть то, что лежит дальше холма, не дает увидеть, кто шепчет мне добрым и нежным голосом… И, проиграв кошмару, я не имею права покинуть иллюзию. Я не могу проснуться. Я обязана ощущать, как медленно умирает тело, которое одновременно принадлежит мне и в то же время является лишь дымкой, сотканной из небытия. Обычно, лежа на боку или спине, я разглядываю облака или пытаюсь молиться, но это никогда не помогает. Часто мне кажется, словно испуганные, отрешенные взгляды Богов и ангелов глядят прямо на меня, вопрошая, ненавидя и рыдая. Раненный Мириан, великий Ангел Возмездия, Владыка Крови, воевода Небесного Легиона, тот, кто уничтожил Волка веками назад, кто сражался рука об руку со смертными, строя Империю Стали… В моих снах он изуродован. Он лишен левого глаза и конечностей, лицо Бога обезображено кровоточащими ранами, из вспоротого когтем горла слышится хриплый стон. Сивил, его кровный близнец, Ангел Слез, Всепрощающий отец и брат… стоит, опустив голову и проливая слезы. Он окружен сотнями униженных ангелов с оборванными крыльями, лишенными ног, голов и сердец. В их взглядах читается презрение, виднеются всплески ярости и ненависти, скорбь рвет их души… Если смотреть на них слишком долго или пристально, они начинают шептать мне, но я никогда не слышу, что именно они говорят, проклинают ли меня или наоборот, возносят? Кажется, что их слова уносит ветер, в нем же часто кричит человек и лают псы, но я никогда не боялась собак и не обижала их. Кажется, будто Они ненавидят меня… но я молюсь каждый день, мечтаю служить во Имя Их! Так почему они не любят меня? Почему мучают? Я ведь… готова отдать за них жизнь! Может… Именно этого они и хотят?

— Госпожа Лизастрия, пришло время просыпаться. Сегодня в имении гости, ваш отец выразил рьяное желание встретить их вместе с вами… Мне приказано подготовить вам наряд, поэтому прошу, пройдемте, — Голос слуги усталый и даже раздраженный, но он всячески пытается скрыть свое негодование и страх… Страх меня и того, чем я являюсь.

— Папа желает… видеть рядом меня? Что-то случилось? Он в порядке?

— Ваш отец в прекрасном здравии, впрочем, как и всегда. Сегодня в ваше славное родовое имение прибыл отряд славных воителей Их. Орден Ревнителей во главе с достопочтенным Годриком Несломленным почтил нас своим визитом. Остальное вам расскажет отец, не утруждайте себя лишними мыслями… У нас нет на это времени.

Я проснулась… И вмиг, боль ушла, оставляя меня в бесноватой дрожи и слабости, которую я с трудом пытаюсь побороть. Слова одного из сотен слуг, чьего имени я даже не знаю, казались такими же невероятными, как старинные легенды об огромных змеиных богах и паукообразных людях, которые отец рассказывает перед сном. Он хочет видеть рядом меня! Меня! Тиер Рихтер… мне до сих пор кажется, что в его жизни нет для меня места и вряд ли оно когда-либо появится. Он явно не способен любить прокаженную, он не обязан любить такую, как я. Работа на Канцлера, судейская карьера, достигшая своего апогея, и обучение трех старших братьев, которые наследовали фамилию и должны были нести честь дома Рихтер сквозь века, казались задачами, что не оставят для меня даже секунды. Было глупо надеяться, что у отца будет время на болезненную и проклятую богами дочь, поэтому каждый его визит был подобен празднику. Отец часто пропадает из моей жизни, уезжая в столицу на долгие месяцы, лишь порой, словно в какие-то праздничные дни, являясь в мои покои перед сном, рассказывая легенды о наших предках и старинные сказки, в правдивость которых я не могу поверить, и даже если захочу… не поверю. Они слишком светлые и невинные для той, которой приносит боль обычный для всех солнечный свет. Всю свою жизнь я оказывалась в отстранении от семьи и общества, лишь изредко встречаясь с жрецами и занимаясь с учителями грамоте, мне не понятен ни уют дома, ни радость светских бесед, которые так любят знатные господа. Меня избегает семья, прячет свои страхи или презрения за безразличием и молчанием… Мать приходит лишь под вечер, чтобы проверить самочувствие и вновь, безрезультатно, прочитать молитву о моем благополучии. Но она никогда не задерживается настолько, чтобы поинтересоваться… как я себя чувствую… Мама предпочитает моему обществу хозяйство и сбор слухов от своих фрейлин. В мои обычные дни весь досуг ограничивается лишь томленьем в собственной комнате и бессмысленным чтением едких, практически ненавистных молитв. Вся моя жизнь — это простая надежда получить от иконы Сивила ответ, за что я была предана Ими. Пока братья идут по стопам отца и многих наших предков, надолго оставаясь в тяжкой государственной службе или в академиях столицы, я прозябаю в четырех стенах, без возможности показать, что я есть. И даже изредка приезжая, они практически не проводят со мной времени, предпочитая такие же застолья и балы, что и мать. Те редкие семейные обеды, что проходят в моем доме по случаю праздников или достижений кого-либо из братьев, оставляют на душе одну лишь печаль и грызущее ощущение предательства. Я вижу счастливые лица родных и понимаю, что сама не могу улыбаться, мне раз за разом видится любовь матери, уважение отца. Те самые похвалы, что от меня всегда были слишком далеко, и они стали еще дальше… когда я начала видеть кошмары. Это стало концом, уже всем стало ясно, кто я. Что я такое… И никто более не сомневался, под чьими знаменами я родилась.

— Будет ли встречать гостей матушка?

— Разумеется, юная госпожа. Встреча глав семейств — дело щекотливое и изысканное, обычно гостей встречает старший сын, но в виду занятости ваших братьев, эта честь выпала вам.

— Это означает, что мне будет дозволено вести беседу с достопочтенным Годриком и его свитой? Я смогу увидеть блеск их доспехов и брони, ощутить благодать воинов, благословленных Ими?

— Подобное… Мне неведомо.

— Так узнайте… от этого многое зависит.

— Я сделаю все возможное, моя госпожа.

Это означает, что мне будет дозволено вести беседу с достопочтенным Годриком и его свитой? Я смогу увидеть блеск их доспехов и брони, ощутить благодать воинов, благословленных Им?

— Подобное… Мне неведомо.

— Так узнайте… От этого многое зависит.

— Я сделаю всё возможное, моя госпожа.

И пусть в голосе слуги я слышу почти открытое неприятие, это меня ничуть не смущает и не пугает. Напротив, высокомерно и горделиво выгнув спину, а затем прыгнув на мягкие ковры, мне удается в кратчайшие сроки облачиться в домашние одеяния, уложить растрепанные после тяжкой ночи волосы и умыть бледное лицо всплесками кристальной воды. Душа рвется наружу, я с трудом могу поверить в то счастье, ту удачу, которая снизошла ко мне сегодня по воле Близнецов. В нашем доме воители Императора, помазанника Их на земле — благословленные воители, не чернь из легионов пепла и не высокомерные, набожные священники из легионов надежды. Даже не случайные забредшие воины, не беглецы из отреченных легионов или мелких ордосов, которые практически всегда молчат, игнорируя меня. Сегодня я могу узреть перед собой… В своем доме, совсем рядом, самих Ревнителей. Возможно… величайший и чистейший орден во всей Империи стали. В их рядах — наиболее ревностные, безумные и умелые Демоноборцы, охотники за магами, каратели нечестивых… Но в то же время, именно они сохраняют в себе достаточно человечности, чтобы знать цену обычной людской жизни. Чем похвастаться могли далеко не все ордосы и ордена… Я много знаю о военной доблести великих родов, о главной гордости, что есть в нашей великой Империи — Ордены великих воителей, что живут войной. Никто не может сравниться с нами в военной мощи, в нашей отчужденной, бесстрашной машине войны, не знающей страха или упрёка… И Ревнители — самые благородные, самые чистосердечные воины Близнецов, что неизменно стоят на страже порядка; что были клинком веры и щитом для всякого люда веками. Ибо они — продолжение воли самого Сивила. И пусть я прекрасно понимаю, что ни одному воину не будет никакого дела до меня, никто даже не взглянет на болезненную, изнеженную дочь из рода, что не знал в своей истории ни войны, ни голода… Но ведь отец возжелал, чтобы я была рядом, разве можно просто… просто отмахнуться от той слабой надежды, почти мечты, о деле высшем, о деле лучшем, чем всё то, чем жила семья Рихтер прежде.

— Ты увидел их вблизи? Какие они? На чём приехали, их кони действительно покрыты позолотой и могучи, подобно быкам?

— Всё верно… моя госпожа, они сравнимы с ангельскими воителями, но из плоти и крови, прямо как мы с вами. Прошу, давайте ускорим шаг, нам ещё есть чем заняться в преддверии празднества.

Но к тому моменту я уже практически не слушаю слугу. Мой шаг становится чуть быстрее, но разум теряется в сладких грёзах, представляя величие, святость и силу воинов, что ждут меня в кабинете родного отца. Я верила… Хотела верить всем сердцем, что это станет новой вехой, новым этапом моей жизни! Не зря ведь они явились сегодня… Я мечтала, чтобы Ревнители забрали меня с собой, предложили исцеление или возможность получить прощение Близнецов путём войны. Может быть, это был Их жест, может, они услышали одну из сотен молитв, которые я возносила в их честь, которые я так отчаянно лелеяла в душе, каждый раз принося им свои слёзы, свою кровь и боль. Ах… столь чудесно видеть в грёзах картины собственного триумфа, моего великого подвига средь битвы, что даст желанное искупление, что наконец вернёт потерянный свет – такой приятный свет, который радует тело и душу каждого вокруг, кроме меня. И нет больше боли… нет слёз. Только война. Только боль врагов… Их крики и стоны…. И Их любовь, Их признание.

— По какой причине нас посетил сам Годрик? Папа дружит с ним? Или наоборот, неужели между Несломленным и нами вражда?

— Дела вашего отца находятся за семью печатями и недоступны такому простому смертному, как я, ваша милость. Прошу, сюда.

— Ничего ты не знаешь… — обиженно отвечал я слуге, что не обращал на меня ни малейшего внимания, роясь в своих одеждах в поисках ключей от гардероба.

Слуга сам подобрал мне наряд, долгое время перебирая недавно закупленные платья, туфли, тонкие накидки и маски на случай, если придётся покинуть здание, во что я практически не верила. Я люблю свои платья, они были уютными и очень красивыми. Возможно, мне бы удалось полюбить их ещё больше, если бы я имела возможность присутствовать на балах или ассамблеях. Я видела моду, что царила среди аристократии столицы, лишь в одежде матери, но и сама хотела быть частью этих загадочных званых ужинов. Основная часть моего образа уже была готова заранее, я облачилась в тёмно-синее платье с вышитым гербом нашего рода – пером, лежащим на остром клинке. Туфли приятно ударяли о пол, они были богато украшены, посредине стопы сиял пышный белый бант. Изготовлены туфли из плотной шкуры какого-то страшного северного зверя, убитого в заснеженных северных горах. Но сложнее всего оказалось выбрать маску, созданную по образу и подобию легендарных бальных масок Императоров, сотворённых без вести пропавшим мастером. Я часто слышала, как некоторые богатые дворяне говорили, что в его творениях заключались демоны… Которые придавали своим хозяевам силы, позволяя становиться опаснее в бою и защищаться от ударов, которые для остальных стали бы смертельны. Но сейчас от этой технологии остались только легенды, всякие попытки воссоздать её граничат с ересью, а сам мастер исчез. Я слышала от учителя истории, что его убили из-за помрачения рассудка последнего Императора золотого века Стальной Деспотии, Наследника Их на земле – Саракиса Горестного. Но моя любимая маска представляет собой простенькую деревянную копию воинского шлема, которая надевалась спереди и завязывалась на серебряные цепи в центре затылка. Тонкие узоры и рисунки на ней всегда производили на меня чарующее впечатление, намеренно затемнённые участки, имитирующие кровь, восторгали сознание, а широкие прорези для глаз не скрывали мир вокруг. Вновь мой взгляд упал на неё, и, не в силах выбрать иную, я взяла с собой именно шлем, привязав за цепи на предплечье. Мой образ для встречи окончательно готов, я не видела нужды в плащах и верхней одежде, которые предлагал слуга, предлагал очень настойчиво, что постепенно начинало раздражать. Но я думаю о вещах куда более тяжких, например: «Для чего я нужна отцу?». Мне всегда казалось, что для него я абсолютно бесполезна, и оттого даже минимальное внимание с его стороны одновременно грело мою душу, как ничто другое… И вызывало странное, пугающее беспокойство.

— Мне неведомо то, чего мне не сообщают, госпожа, но… вы уверены, что желаете предстать перед гостями с вашей маской? Я знаю, что вы её любите, но ведь…

— Думаю, моя дочь вправе самостоятельно решать, как представать перед гостями её семьи. С добрым утром, Лиз, приятно видеть тебя в здравии… насколько это возможно. Годрик уже прибыл… думаю, тебе будет интересно пообщаться с его внучкой, она точно знает многое о мире вокруг и сможет составить компанию. А теперь пойдем, не будем заставлять его ждать, он ненавидит оставаться наедине с твоей матерью.

Внезапно, в дверях раздался приглушённый, но уверенный и ровный голос отца, что заставил слугу тут же опустить голову в смирении, послушно падая на колено и начиная причитать молитву. Я резко обернулась, надеясь увидеть его, и тут же столкнулась с теплотой его мозолистых рук, что аккуратно гладили меня по волосам. Он правда здесь, передо мной. Сердце стучало всё чаще, с трудом верилось, что это всё происходит наяву, после целого года кошмаров, страхов и слёз. Наконец-то… мир наконец решил преподнести мне вознаграждение. И я не видела другого пути, кроме как восторженно кивнуть, всем сердцем молясь так искренне, как никогда не молилась, чтобы этот день действительно стал для меня особенным. Чтобы сегодня я нашла для себя смысл в жизни… И путь к искуплению.

Глава 2

Тиер Рихтер, моей прославленный отец. Правая рука Канцлера всея Империи, перо возмездия, Верховный судья Стали… У отца имелось множество титулов, порой противоречивых и даже странных для детской мысли, ведь я его знала исключительно как щедрого, доброго мужчину, с добрым, пусть и обычно хмурым, взглядом. Его линия жизни была самолично изуродована им, запятнана кровью столь многих, что список с трудом можно было уместить даже в единой книге. Его правосудие не знало жалости ни к последним беднякам, ни к знатным вельможам. Друзья, враги… даже дальние родственники, он не делал различий, вынося свои приговоры настолько справедливо, как то было возможно. Насколько ему было чуждо милосердие… Я не знала. Но за свою работу, за его непреклонность и честь, на него озлобленно скалили клыки знатные семьи, первейшие жрецы, диктаторы войн, легаты и перфекты. Но несмотря на это, союзников у нашей семьи всегда было неизменно больше, и только благодаря этому, мы вообще могла жить все эти долгие века не зная горечи. Сам Император неизменно благоволил нашему роду, ведь в отличие от семьи Вир, некогда претендовавших на Императорский трон и даже восседавших на нем в течение нескольких недолгих лет, или же Лессеров, что некогда рухнули вместе с своими легионами в ересь, Рихтеры неизменно служили исключительно Его воле, не зная о корыстных помыслах. Мы были слугами Его власти, не являясь игроками в дворянские склоки и никогда не видя себя преемниками Близнецов. Мы были чисты и покорны… Возможно, зазря, но никто из моего рода никогда не решался на вражду с Ним, и мы же, ровно как Грау и Хисеры, одни из первых, кто примкнул к Близнецам, к их свету… И после этого ни разу не покорились шепоту Владык, не внимали порочного гласа меньших демонов, не отворачивались от света Близнецов, от Их слов и от Их почитания. Нет надежнее рода, чем Рихтер, нет тверже слова, чем наше, нет подписи честнее… Чем печать Рихтеров. Это знала вся Империя, и некогда, знали Север и Юг. Наша слава до сих пор осталась среди их древней аристократии… Поэтому старший из моих братьев стали дипломатам и послом Империи, средний часто посещал враждебные страны, и только лишь младший обжился в столице, верно служа Канцлеру.

— Ты заметно подросла… Скоро уже догонишь Генриха. Оставьте нас.

Приказ отца был выполнен незамедлительно, поклонившись, слуга вышел за двери, оставляя нас наедине. Спустя мгновение Тиер ласково поднял меня над землей, описывая круг и снова ставя на землю. От него пахло лесом… осенней листвой, пышными, пьянящими взгляд елями, взмахами крыльев лесных птиц, их пением, тлеющим закатом… В его могучих руках, скрытых под кожаными, неизменно черными перчатками, на которых сияли сапфиры и вышитый серебряными нитями герб нашего рода, я чувствовала себя в такой безопасности, которую не могла ощутить ни в присутствии матери, ни наедине с собой. Это был истинный покой, смешанный с первородным счастьем, таким редким и небывалым, что даже просто поверить в его существование оказалось до боли сложно. Его лицо никогда не было изуродовано шрамами, гангренами или просто увечьями, что всегда отличало нас от всех иных родов, что хвалились военными заслугами и собственными ранами, зазря считая их показателем силы и авторитета. Дальше всех в этом вопросе ушел род Вир… Сыновья которого не знали жизни вне поля боя. Их тела, раскрашенные в священные символы, редко были цельными. Потеря пальцев, ушей, глаз и конечностей, их не останавливало ничего, и поговаривают, что под конец жизни… Их лица уже было не отличить от волчьих морд. Тиер, как лик всего семейства Рихтер, напротив, следил за собой, всегда имел причесанные волосы каштанового цвета, обычно скрытые под широкополой шляпой из белой кожи, с заломленными краями и пером журавля. Его жилет отличался приятным багровым окрасом, пуговицы из золота блестели под пляшущими огнями факелов, льняная рубаха не имела воротника, вместо этого, на шее отца сияли сложенные между собой нити золота и серебра, которые уходили к груди, заканчиваясь загнанным в оправу агатом, отражающим мое лицо и пустой взгляд янтарных детских глаз. Сегодня, образ отца дополнялся парадными кожаными брюками, на которых сверкал почти никогда не используемый им меч, подарок одного из старых друзей из рода Вир, которые сейчас, увы, уже покоился в земле. Впрочем, его подарок стал символом нашей дружбы… Что не могло не радовать, враги волчьего рода зачастую заканчивали жизни на пепелищах собственных домов и растерзанных тел собственных семей. Если, конечно, Император отпускал их ошейник.