Детство Безликой

— Прости, Барбель… мне нужно идти, я еще вернусь, хорошо? Только дождись. И я буду гладить тебя сколько тебе хочется… и, может быть, даже заберу к себе? Хочешь жить с нами? — Лисица начала активно вилять хвостом, словно пес. — Вот и хорошо… скоро я вернусь.

— Спасибо. П-пойдем быстрее, пожалуйста.

— Все в порядке? Лиз, тебе не плохо?

— Нет… просто… все словно стало еще громче. И тусклее… может, где-то погасли факела… не знаю.

— Надеюсь, ты в порядке… Дедушка… он часто, часто говорил, что Лерии сходят с ума от своих сил.

Я поднялась с корточек, боязно оглядываясь по сторонам. Ощущение, что взгляд некоторых слуг устремлен только на меня, но в тот же миг, когда я это замечала, они уверенно подходили к человеку, что стоял рядом, и что-то предлагали, слушали его приказы, словно изначально и шли именно к нему. Но нет, я точно видела, как они смотрят на меня! Неужели это простое совпадение? Неужели слуги готовят заговор? Но моя семья всегда была к ним благосклонна, у нас много средств, мы не стесняли их в оплате труда, мать часто обедала за одним столом с их женами, коротая время за разговорами о простых проблемах челяди. Отец вел себя строже, намного строже, никогда не позволял себе фамильярности и любил отчитывать их за ошибки, но бывал в доме слишком редко, чтобы настроить против нас рабочих. Тогда… почему они ведут себя столь подозрительно?

— Что именно ты ощущаешь?

— Мне страшно, Гвин… мне кажется, что-то не так со слугами. Всю жизнь я живу здесь, и никогда не видела подобного поведения… слишком много глаз, слишком внимательно смотрят. Обычно они не такие… некоторых я и вовсе не узнаю…

— Но ты ведь не можешь помнить каждого слугу в имении, это вполне нормально.

— Да, но я ведь бывала на застольях не раз и не два, я знаю, как они ведут себя, как должны вести. А сегодня все по-другому.

— Мне кажется, ты просто слишком сильно устала за день… вот и мерещится всякое.

Я не знала, где отец находится прямо сейчас, но почему-то твердо решила, что он по-прежнему в своем кабинете. Чтобы дойти до него, нужно было подняться на третий ярус поместья, пройдя мимо кухонь, бального зала, гостиной и склада, которые располагались на первом этаже. Я очень сильно старалась не привлекать к себе лишнего внимания, петляя между гостями и прислугой. Порой рабочие, носильщики пищи и прочие из слуг жгли меня взглядом, странно здоровались и, порой, жутко улыбались. Но беда лишь в том… что наши рабочие никогда мне не улыбались. Я жила здесь тринадцать лет, и всегда испытывала от окружающих лишь холод, страх и презрение… они не видели во мне добрую хозяйку, как в матери, не видели подругу, как между друг с другом, не боялись и не прислуживали, как делали в отношении отца и братьев, они вообще старались не замечать моего существования, просто занимаясь своими делами: работая, убираясь, занимаясь земледелием или отмывая одежды. И меня такое положение устраивало, возможно, именно это изменение помогло мне так быстро раскусить ловушку. Глубоко в душе мне было страшно, что мое видение и наши разговоры о демонах привлекли сюда одного такого. И он прямо сейчас резвится среди людей, играя с моими чувствами и мыслями, возможно, это все вовсе было иллюзией… Гвин по пути тоже начала оглядываться по сторонам, разглядывая окружение по направлению моих глаз. Несколько секунд молчания, в течение которых улыбающийся слуга уже скрылся из виду, прошли на удивление незаметно. Гвин хмуро проводила его взглядом, кажется, тоже начиная что-то подозревать. Мне стало чуточку легче от того, что я не одна вижу это.

— Теперь я кажется начинаю понимать… и внешность у него какая-то странная…

— О чем ты? Вроде обычный мужчина…

— Усы завиты не на имперский манер… да и эта борода. Похоже на северные традиции. У вас есть прислуга с севера?

— Может, одна семья… не больше. — Гвин сравнялась со мной и начала быстро оглядываться по сторонам, теперь уже в открытую пялясь на каждого нашего слугу, которые порой удивленно отходили к стене, сбитые с толку этим поведением. Улыбались ей в ответ только немногие, очень редкие, и по совместительству, почему-то… мне все сильнее становилось ясно, что конкретно их лиц я никогда не видела в нашем особняке.

— Ну… выглядели они не очень похожими друг на друга. Да и вряд ли ваша семья послала всех членов семьи только для того, чтобы разносить напитки. Да и многовато их как-то…

— Гвин… я вспомнила… та семья — столяры. И они в столице… в нашем имении нет северных семей…

— Ч-чего?

Мое дыхание вмиг сбивается, паника охватывает тело, и я никак не могу успокоиться, ощущая, как воздух в легких стремительно заканчивается. Но, пытаясь не обращать на это внимания, я продолжаю уверенно идти вперед, пусть мои руки и сильно трясутся, не будучи в состоянии успокоиться. Мы преодолеваем главный зал и бальную, отчего гостей становится больше, позволяя затеряться среди них. Наконец-то я перестаю замечать на себе взгляды слуг… Остается пройти только мимо нескольких кухонь, после чего подняться по лестнице, и можно будет добежать до кабинета. Но в тот момент, когда мы уже находимся около лестницы на второй этаж, проходя мимо последней комнаты, выделенной под кухню, Гвин подскальзывается и падает на пол. К ней тут же подбегают некоторые слуги, но в страхе отходят в сторону, видя, как я закрываю ее собой. «Никаких проблем, просто падение…» — думаю я в первые секунды, но когда Гвин поднимается, оказывается, что ее военные ботинки и часть поясницы окрашены в яркую кровь. Свежую, недавно пролитую кровь. Мое дыхание замирает, Гвин понимает все мгновенно, пытается что-то нащупать на поясе, но раздосадованно одергивает руку, не найдя, по всей видимости, какого-нибудь оружия, что во время странствий всегда висело при ней. Пока мы гуляли по имению, она призналась, что только начала обучение и пока что умеет орудовать только кинжалом и легким кортиком, и то не слишком уж умело. В данный момент это еще сильнее испугало меня, ведь в случае чего ей может не хватить сноровки защитить нас обеих. Ноги начали дрожать, боязно подгибаясь, но я устояла, не дав себе права показать слабость и беспомощность.

— Сообщите отцу! — Слуги послушно кланяются, и две девушки, что находятся дальше, тут же бегут к лестнице, по пути о чем-то перешептываясь. Но третья, прачка с длинной косой, которую я никогда прежде не видела, лишь улыбается и куда-то отходит, очень поспешно меняясь в лице. Но бежать за ней я не хочу — слишком страшно, слишком опасно будет случайно угодить в ловушку. Я помогаю девушке подняться и стараюсь помочь оттереть кровь, но та лишь сильнее растекается по одежде. — Гвин, Гвин… Мы должны что-то сделать, да? Нужно сообщить папе, Годрику или страже, но только давай отсюда отойдем, п-пожалуйста…

— Нужно посмотреть, что происходит на кухне… одним глазком, после чего — бежать. — Гвин тут же сгибается, становясь где-то на полголовы ниже, после чего неспешно подбирается к двери, делая это так уверенно и аккуратно, будто занимается таким уже не в первый раз. Я отчаянно мнусь на месте, ломая себе пальцы и оборачиваясь по сторонам. Пока что вокруг все тихо и спокойно: ни паники, ни стражи… никого… Так не может быть, что происходит? Почему никого нет? Я ведь приказала доложить отцу, неужели по пути они не догадались позвать стражу? Значит, и вправду… Что-то готовится, наши слуги нас предали!

— Т-ты уверена? Давай уйдем, пойдем к твоему дедушке… Или найдем отца… Мы ведь не обязаны идти туда! Да и ты без оружия, а я и вовсе ничего не умею…

— Я тебя не держу, Лиз. Решай быстрее… Ты стоишь так, что тебя легко заметить. — Слова прозвучали беззлобно, но больно ударили, заставив остановиться. Она не принижает меня, не пытается надавить или уязвить, но… Могу ли я прямо сейчас бросить ее? Нет, не могу и не хочу! Гвин берется за железную ручку, начиная аккуратно проверять, закрыта ли дверь на створку. Оказывается, что нет. Дверь поддается и вот-вот готова открыть нам свои кровавые секреты.

— Я… тебя не оставлю, но прошу, посмотри и пойдем. Ну что? Увидела? Мы можем идти? Я не думаю, что заходить — хорошая идея… — Я встаю рядом, дрожа всем телом, и наконец замечаю какие-то движения справа. Богатые дамы, вальяжно, несколько недовольно, двигаются к главному залу, даже без сопровождения стражников, но зато с несколькими слугами. Я уже не понимаю, знаю я их или нет. Что же происходит, что происходит… Я невольно барабаню пальцами по двери, ожидая, пока та откроется. Гвин делает все медленно, старается лишний раз не шуметь и не показываться на глаза тем, кто внутри. Щель растет, Гвин внимательно всматривается и недовольно цокает языком.

— Ничего не видно, нужно войти. — Гвин приоткрывает дверь еще сильнее и быстро ныряет внутрь. Я даже не успеваю возразить ей, выразить свое негодование или что-то еще… она просто бросает меня тут. Но вот я… я бросить ее не могла, даже несмотря на то, что она сама нарушает свой же план. Помолившись Близнецам, я опускаюсь на колени и заползаю на проклятую кухню вслед за ней, стараясь не обращать внимания на то, что чем дальше я продвигаюсь, тем чаще на каменном полу я ощущаю еще теплую, но очень липкую кровь, которая заставляет меня сдерживать накатывающий страх и дрожь по всему телу.

Огонь камине пылает так ярко, что кажется, вот-вот начнется пожар. Языки пламени нежно пожирают темные одежды, на которых расположились меховые уплотнения, отчетливо видные среди быстро тлеющих остатков кожи. В воздухе смешивается запах крови и горелой ткани. Пять мертвых слуг лежат в куче, друг на друге, небрежно сложенные около мешков с овощами. Им перерезали горла, ранили сердца или просто разбили головы об пол, не жалея даже молодых девушек, некоторых из которых я знала и видела среди кухарок. Кровь растекается по всему каменному полу, но шаги одного из убийц нельзя не услышать даже под всеобъемлющий треск одежды. Это позволяло запросто понять, где он находится. Впрочем, аккуратно пробравшись дальше, я смогла самолично увидеть, как высокий юноша, не старше двадцати лет, ходит между готовых блюд и открытых бутылок алкоголя, подсыпая в них какой-то яд, попутно посматривая на песочные часы, стоящие неподалеку от одной из каменных печей. Он уже одет в поварскую одежду, его лицо скрыто под небольшой маской из ткани, глаза упорно смотрят только на часы и собственные руки. Светлые, русые волосы небрежно зачесаны набок, и среди них виднеются свежие капельки крови, стекающие к кончикам. Четко выверенные дозы, он отсчитывает каждую каплю и делает все с академически выверенной точностью… ничего лишнего. Мое сердце замирает, глядя на это. Как… такое возможно? Я попросту не могла поверить, что в такой день… случится нападение, и тем сильнее страх обнимает меня. Ужас, смешанный с ударившей в голову кровью, чуть было не вынудил меня расплакаться, но, видя хладнокровие Гвин, что скрывается за одной из многих отодвинутых в стороны тумбочек, я не могу заставить себя броситься наутек, подставив и ее, и множество беззащитных. Я… должна быть рядом с ней, мне просто нельзя потерять ее. Особенно после того, как мы заключили клятву… доверились и открылись друг другу. Я обещала, что не причиню ей боль, но и не могу допустить того, чтобы эту боль причинил кто-то другой.

— Нам нужно убить его… Он даст сигнал остальным, такое недопустимо.

Слова повергают меня в шок, заставляя замереть на месте. Я уже не могу поверить в то, что слышу, а я даже не успела подползти к девушке достаточно близко… На секунду, я даже с трудом могу сделать вдох, пытаясь осознать то, что только что сказала мне Гвин. Убить… я никогда ни с кем даже не дралась, и не могла даже представить себе, каково это — лишить человека жизни, но ее слова прозвучали слишком резко, жестоко и уверенно. Она точно знает, что собирается делать.

— Н-но… Он старше, что нам делать? Он и драться умеет, наверное…

Я дрожу так, как никогда прежде не дрожала. Чтобы стук челюсти не выдал нас, я вынуждена держать рот открытым, ощущая на языке вкус крови, пролитой здесь совсем недавно, но который расползся по воздуху вместе с дымом. На секунду, мне даже кажется, что я действительно опять провалилась в кошмар… и что вся радость, надежды и возможности, которые открылись мне в течение дня, лишь прикрытие для этого нападения. Оно без труда способно разрушить спокойную жизнь, которой я жила в течение более чем десятка лет. А возможно… возможно, и вовсе прервет мою жизнь.

— У нас есть преимущество, он не знает, что мы здесь, нужно только найти какой-нибудь нож… И подобраться поближе, одного удара будет достаточно, если быть правильно. На нем нет доспеха, они сожгли свое обмундирование, чтобы сойти за слуг и убили поваров. Нужно действовать быстро, пока они не стали разносить пищу. — Гвин говорит это так беспристрастно, так легко и свободно, будто мы все еще обсуждали лисиц… или море. Все это выглядит так, будто ситуация, которую я считаю концом, для нее — не весьма обыденна и не представляет вообще никакой угрозы. Я не могу это понять, не могу отнестись легко, и это же завораживает меня, помогает почувствовать себя чуть спокойнее…

— Я не думаю, что смогу… мы же можем просто забаррикадировать дверь или предупредить папу… их всего пятеро, это не так много. Стража должна быстро справиться с ними… — Я отчаянно пытаюсь найти любые оправдания, порой отдаленно слыша, как передвигается туда-сюда убийца, иногда просто притаптывая каменный пол на месте. Что им нужно? Просто смерти? Зачем? Здесь множество знатных людей, я не понимаю, кто может хотеть убить сразу всех?

— Пятеро только тех, кто работает в качестве разносчиков, их может быть немного больше…

Гвин рискует так, будто бы от поражения ничего не зависит, и выигрывает, пользуясь моментом и скоростью. Дождавшись, пока юноша отвернется к камину, бросая туда сложенный лист бумаги, она поднимается, берет в руки один из ножей, висящих на железных прутьях, изогнутых в форму буквы "Г", после чего тут же опускается на колени, оказываясь уже около другой тумбочки. После чего кивает мне на дверь, словно призывая уходить. Я отрицательно мотаю головой, решаясь на то же самое, видя из-за угла, как юноша начинает копаться в горе мешков, доставая оттуда один из них… что звенел, видимо, от оружия.

Создается ощущение, что в этот миг вся моя жизнь делится на до и после. Поднявшись, прямо перед человеком, что явился убить меня и моих родных, шагая по крови собственных слуг, липнущей к ногам и от того вынуждая легкую обувь негромко хлюпать, я иду к ножам, собираясь убить его. Сегодняшний день… Он словно навсегда провел черту, окончательно разрушив тот старый, тихий и бессмысленный день, который я проживала раз за разом в течение многих лет. Теперь уже не было пути обратно, в ту тоскливую и грустную, полную мечтаний, одинокую жизнь, которую я прожигала. Вот она, я, вновь опускаюсь на колени, прячусь за перевернутой тумбочкой, сжимая в руках блестящий на огне нож, и пытаюсь перестать дрожать. Все случилось быстро, он ничего не понял, продолжая копаться в оружии, а я сделала это — первый шаг к осуществлению плана, провал которого означает мою смерть, и я согласилась на него.

— Я рада, что ты со мной. Теперь мне спокойнее… — Гвин даже смогла улыбнуться, что в данной ситуации кажется мне попросту невозможным. Даже несколько… диким. Я лишь коротко киваю ей в ответ, пытаясь обуздать чувства и кровь, которая прилила к пальцам.

— Какой у нас план? Мы же не можем просто… наброситься на него, мы погибнем, он точно сильнее и быстрее нас. — Я пытаюсь мыслить настолько разумно, насколько вообще возможно в этой ситуации, учитывая то… как страшно мне даже просто держать нож в руках. План должен успокоить меня, показать, что у нас действительно есть шансы, и что если мы будем следовать ему, то сможем победить.

— Я отвлеку его на себя, у меня есть шанс отразить удар… а ты должна ударить со спины, не показавшись ему на глаза до этого, или хотя бы не привлекая к себе внимания. Ты готова, Лиз? — Гвин говорит так уверенно и вдумчиво, будто бы готовилась к этой ситуации всю свою жизнь, и я действительно счастлива тому, что она это придумала, ведь у самой в голове не осталось ни единой мысли, не направленной на то, что сейчас мы готовились к убийству.

— Да… наверное, да… — Я не могу дать точный ответ, не верю, что можно быть готовой к убийству. Для Гвин, наверное, это было чем-то правильным, чем-то святым или достойным… возможно, возможно, даже даром, но я… я вижу в этом грех, вижу нечто тревожное и болезненное… — Да. Готова. — Отбросив всякую мысль и эмоции, я уверенно киваю ей. Чем больше я мешкаюсь, тем выше шанс, что сюда придут новые, я понимаю это, искренне веря, что смогу не допустить подобного и сделать все как надо.

— Спасибо, что ты рядом. Надеюсь, Близнецы окажутся на нашей стороне.

Глава 8

Я не знаю, смогу ли сотворить то, на что уже согласилась. Впервые в жизни я сталкиваюсь с проблемой, решение которой зависит исключительно от меня самой — от моей уверенности, силы и воли. До этого всё было вырвано из моих рук, поставлено в разряд невыполнимых и даже невозможных испытаний, которые я была вынуждена терпеть, не имея никаких путей решения. У меня попросту не было возможности одолеть проклятье, не было и шанса остановить кошмары. А ведь они преследуют меня, не отступая ни на шаг, ни перед святыми молитвами, ни перед лекарствами, уже многие годы. Сейчас же ситуация оказывается для меня поистине необыкновенной. Наши с ней жизни, жизни многих гостей, моей семьи и даже простых слуг всецело зависят лишь от того, смогу ли я ударить, окажусь ли достаточно хладнокровна, чтобы убить человека, которого даже не знаю, но который представляет угрозу для всего, что мне дорого и что я всеми силами стремлюсь сохранить. И когда я наконец приняла то, что от этого удара зависит вся жизнь, мне стало так легко, как не было никогда прежде.

Это словно божественное озарение, которое снизошло до моего разума с небес. Мысли окрепли и стали подобны железу, тело, прежде хлипкое, ощущает в себе силу и деспотичное желание развить эти ощущения дальше. В голове снова и снова проносятся отголоски неизвестного голоса: "Действуй. Стань лучше, возьми всё в свои руки!" Эти слова проносятся в сознании вновь и вновь. Я наконец чувствую в своих руках власть, что всегда витала от меня где-то вдалеке. Во мне рождается неизвестное прежде могущество, стремление и жажда навсегда изменить ход собственной судьбы. Я жажду наконец вырваться из той единообразной клетки, в которой существую уже долгие десятилетия, и вот он — мой самый первый шаг. Нужно просто переступить через саму себя, забыть о милосердии и страхе, на мгновение оставить в стороне собственную сущность. Нужно всего лишь надеть на себя новую маску, которая позволит мне не бояться крови. Ведь я уже делала так, пытаясь спастись от кошмаров, я скрывалась от страха, который испытывала от жизни, за грубой маской из дерева. Сейчас ничего не поменялось… нужно спрятать в себе весь трепет, отбросить грызущие сомнения, сосредоточиться на том единственном, что нужно сделать: на убийстве, на собственном оружии, на долге. На долге, что твердит об очищении, о каре для чужаков, которые прямо сейчас совершили непростительный грех, напав на имение, долге, что хочет спасти невинных.

Руки, до того боязно дрожащие, готовые уронить собственное оружие, с которым до этого дня мне не давали даже ходить, сжимают деревянную рукоятку так сильно, что костяшки пальцев белеют, а кожа краснеет. Кажется, всего секунда — и всё изменится. Вот он, мой шанс всё изменить, вот инструмент, призванный воплотить в жизнь жажду разрушить былое. Дыхание становится ровным, принимая неизбежное… и наступает ласковый покой, неведомый мне ранее. Я словно впервые оказалась на своём месте, пазл в душе щёлкнул и нашёл свой первый фрагмент, вставший на нужную позицию. Он дарит мне прежде неизведанные возможности и открывает шанс оставить тот детский страх, который являлся первой преградой для чего-то большего, позади. Даже Гвин замечает, как резко моя неуверенность перерастает в стальную, неутомимую веру и готовность принять любой исход, не беспокоясь о последствиях того греха, что мне предстоит совершить. Ведь исход зависит только лишь от моего удара, и я не могу вновь подвести окружающих. Всё, что требуется, — это сделать одно движение, после чего не останавливаться в своей злости, доведя план до конца. И пока его вздох не окажется последним, я буду бить, несмотря ни на что.

— Куда мне следует нанести удар? Я не могу допустить, чтобы ты пострадала, мне нужно понять, как закончить это быстрее.

— А?.. — Я спрашиваю, куда мне нужно ударить… Гвин, ты в порядке?

— Да, да… всё хорошо.

— Нет. Что-то не так… соберись, пожалуйста. Нам нужно действовать…

— Да, да… ты права.

Остекленевшие, замершие глаза отражают играющие огоньки факелов и кровь, что порой капает с краёв столов и тумбочек. Они убили моих слуг, ворвались в дом, который является моим по праву рождения. Разве тут могут быть сомнения в правильности? Его смерть, бесспорно, благой поступок… который точно одобрят Близнецы. Кровь за кровь. Так пусть же кровь этого юноши без сомнений примет к себе Мириан, а Сивил отпоет его душу, пораженную ересью и грехом. Слова сами пришли в сознание, вновь доказывая мне, что это Их воля, Их желание. И убийство, продиктованное волей Близнецов… оно не станет для меня преступлением. Кажется, мой настрой на секунду сбивает её с мыслей. Отвлёкшись, она выглядывает из-за стойки, чтобы посмотреть, где сейчас находится юноша, но, судя по её взгляду, она не может найти его силуэт около мешков. Нервно озираясь, Гвин привстаёт с пола, пытаясь понять, куда юноша мог деться. Моё же сердце вмиг замирает. Ведь если его нет в той части комнаты, значит…

— Гвин!

Я замечаю, как дрожат робкие свечи за ее спиной, после чего из полумрака выплывает образ, держащий в руке длинный клинок. Гарда его богато украшена изображением иголок ели и пастей медведя. Хватая замешкавшуюся девушку за руку, я тяну ее за собой, выбегая в центр кухни. Успеваю как раз вовремя, чтобы увидеть, как силуэт налетчика появляется за тумбочкой, где мы скрывались.

На секунду у меня в глазах темнеет, руки безвольно повисают, а в сознании наступает звенящая тишина. Она прерывается лишь бешеным стуком крови. Но, сделав глубокий вздох, я резко отгоняю от себя тьму. Мои пальцы крепко сжимают рукоятку ножа. Тело подобно напряженной тетиве лука — я чувствую всё и вся. Легкое дуновение ветра из открытой форточки, как из камина, обдает спину приятным, колющим жаром. Скрипят по крови зимние ботинки. Я не сдамся только из-за того, что все идет не по плану… нужно просто изменить его, пока у нас еще есть на это время.

В то же время Гвин приходит в себя и берется за свое оружие, возвращая самоконтроль. Выйдя чуть вперед, она пристально смотрит, как юноша пинком опрокидывает тумбочку, перешагивая через нее. Его взгляд отнюдь не спокоен. Кажется, ситуация сильно нервирует юношу и даже несколько пугает. Возможно, он не ожидал увидеть здесь молодых девушек и тем более не мог подумать, что мы будем иметь при себе подобие оружия. Неспешно и аккуратно, шагая через опрокинутые блюда, он продвигается к нам, держа меч в руке, но не направляя на нас его лезвия. Вторая рука абсолютно безвольно болтается из стороны в сторону. Он явно не видит в нас никакой опасности и не воспринимает угрозу всерьез. Возможно, он маг — они часто ходят, опустив вторую руку, чтобы сконцентрировать в ней магию. Но я предпочитаю думать, что это просто неверие в то, что две девочки могут что-то ему сделать. Ярость на секунду вспыхивает во мне так ярко, как не горит даже пламя внутри жаровни. Я покажу ему, что значит угрожать семьей Рихтер, так еще и в их собственном имении... и какую цену им всем придется заплатить за каждую пролитую каплю крови.

— Тебе нужно сделать вид, что убегаешь… я отвлеку его. Лиз, прошу тебя, доверься мне.

— Что? Но ведь…

— Беги. Я не могу допустить, чтобы ты поранилась. Просто… беги.