Детство Безликой

— Кто ты? — Мой голос растворяется в бесконечных оттенках золота и узорах. Средь узких улиц шествуют незримые, крылатые тени… В бледных масках и с длинными, нечеловеческими конечностями. Может… — Ты ангел?

— Да… Я единственный ангел, который может помочь тебе… — Голос смеётся, хрипло и заливисто, но внезапно видение обрывается. Золотые тени прерываются, покой покидает моё тело так же легко, как вошёл в моё сознание. — Не говори никому об этом, дитя… И я приду вновь, ты достойна справедливости, не так ли?

— Да… да! Пожалуйста! — Мне хочется кричать, но отзвук слабым эхом разносится по бесконечным, пустеющим улицам святого города. Видение рушится, золото стекает с подушки и испаряется, оставляя после себя несколько странных символов, которые напоминают мне весы.

— Отрадно видеть твою жажду… Гордость. Помни. Гордость в душе — твой единственный шанс на величие. Нас ждёт великая судьба, Лизастрия Рихтер… Невестка самой Смерти. — Голос врезается мне в сознание… резкая боль сотрясает тело. Мне остаётся лишь сжать зубы и зажмуриться… Воспоминания, мои воспоминания… нет! Они утекают… И только одно остаётся в разуме. Наказ от ангела… единственный ответ Их за многие годы. Призыв… призыв быть гордой. Могу ли я отказать Ему в этом?

Стук в дверь, первый с того момента, как я истерично приказала слугам около моей комнаты не приближаться и не входить. Стыда за этот поступок во мне не было… слуги не стоят даже кусочка мыслей, которые тогда ютились в моём сознании. Они просто работники, призванные облегчить нашу жизнь, их эмоции для меня ничего не стоят и никогда не будут стоить, ведь по сути, даже их жизни находятся в руках отца. Тем временем стук повторяется, на этот раз усерднее, громче и сильнее. Сердце сжимается уже не от страха, а от стыда. Я быстро прячу странную подушку, с каждой секундой во мне всё меньше воспоминаний о разговоре, ничего не изменилось, но я чувствую себя… грязной, неправильной. Только в отличие от подобных чувств прежде, сейчас это стало куда глубже. Я укрываюсь от двери новой простынёй, пытаясь сделать вид, что меня здесь нет. Я не хотела, чтобы меня увидел отец, он сделал столь многое, чтобы найти мне подругу, но вновь всё рухнуло. Слёз практически нет, страха тоже, лишь разочарование и страх провала. Я не могла позволить Тиеру видеть себя такой… мне не нужны были жалость и сочувствие, гордость… Ангел сказал мне, что нужно быть гордой. Что именно она — залог моей силы. Что она должна помочь… И я верю в это, я не отзываюсь и не откликаюсь, продолжая сидеть за подушками и простынёй.

Стук не останавливается, пока в какой-то момент терпение Гвин не заканчивается. Девушка заходит внутрь комнаты сама, отворив тяжелые двери, замков на которых никогда не было. Родители с детства всегда желали иметь возможность следить за тем, в порядке ли я, и не намеревались оставлять ни малейшего пространства, где я могла бы остаться без их присмотра. Стоит ли говорить, насколько жалкими были мои попытки найти спокойствие в собственной комнате, когда двери не могли защитить меня даже от той, которая на год младше меня… Но это все пустое. Во мне не было ни страха, ни отчаяния, ни злости. Я пыталась по крупицам сохранить в памяти встречу с ангелом, его слова и предзнаменования, лишь изредка обращая внимание на шаги вокруг. Сидеть за легкой простыней, не решаясь взглянуть на ее лицо… это кажется мне неправильным, это выглядит слишком… странно? Я ведь не какой-то там загнанный зверь, на душе странное, словно навеянное кем-то спокойствие, я не дрожу, не плачу, мое сознание чисто. Настолько умиротворенно я не ощущала себя никогда. И была безмерно этому рада. Мои руки… В сознании проносятся слова Годрика, может, это было колдовство, тогда кто общался со мной? Неужели я смогла творить магию… Я поднимаю ладонь вверх, на ней едва заметно блестят частички позолоты. Значит, все это правда. Значит, это было на самом деле. Мне отчаянно хочется рисовать, если бы не Гвин, я бы незамедлительно пошла бы к альбому, дабы оставить на бумаге изображения того града, что видела впервые в жизни и которые не могу забыть. Ангел… Был ли он действительно? Неважно. Я опускаю руки, все хорошо… Я властвую над телом. Наконец-то, оно подчиняется моим желаниям, а не глупым, ничего не значащим эмоциям. Так странно… дар ли это? Или нет… может, я оказалась обманута? Может быть такое, что то был не ангел?

Шаги стихают, она оказывается совсем близко ко мне, около изголовья кровати, глядя на меня сквозь слегка упавшую простыню. На душе медленно становится все хуже и хуже, внезапные сомнения по поводу видения не утихают, тело бьет дрожь, позолота на ладонях кажется чем-то… неправильным. Гвин молчит, я тоже не решаюсь сказать что-либо, ощущая на себе ее взгляд. Все словно становится медленнее, глубокое дыхание, почему-то по спине бегут мурашки. Мне самой не хватает сил, чтобы поднять на нее взгляд, лишь изредка, когда дрожь непреднамеренно пробивает тело, я вижу черты ее усталого лица. Оно полнится от боли, в нем нет насмешки, она сама чуть ли не плачет, пытаясь найти слова, чтобы сказать мне что-то. Я ожидала увидеть наслаждение, чуждое ребенку, но которое, по моему мнению, царило в каждом, кто смог добиться чужих слез. Кровать немного прогибается под ней, практически неслышно скрипит, я медленно поднимаю взгляд, ее лицо меняется, становится каменным и болезненно бледным. Я хорошо слышу ее неровное дыхание, слышу быстрый стук сердца, складывается ощущение, что она чувствует себя так же, как и я, что мысли о том, что она совершила, тоже не дают девушке никакого покоя. Аккуратно вытерев рукавом слезы, я медленно поднимаю взгляд, пытаясь понять, о чем именно она думает и что же чувствует, если чувствует вообще.

Гвин тихо плачет, по крайней мере, об этом красноречиво говорят покрасневшие глаза, которые беспрерывно моргают. Она тоже смотрит на свои руки, словно те покрыты странной позолотой, и раз за разом пытается отвести от них свой тяжелый взгляд. Ее тело вздрагивает при каждом вдохе, губы дрожат при выдохе и изгибаются — кажется, она до крови искусала губу. На ней выступили алые капельки крови, такие же виднеются на уже весьма выразительных резцах, об которые она режет собственный язык, беспокойно и даже несколько одержимо прижимая его к зубам. Видимо, она надеялась, что боль подарит ей спокойствие и умиротворение. Видя, что я затихла, она стала бросать на меня резкие, очень быстрые взгляды, словно не решаясь посмотреть в глаза, но отчаянно желая понять меня. Как знакомо… Я действительно начинаю верить, искренне и с надеждой, что в ней бушует та же буря чувств, эмоций и страхов, что и во мне. Я аккуратно сажусь рядом, продолжая всхлипывать, но куда реже, предпочитая слушать ее дыхание и ее стук сердца.

— Я ведь испугалась за тебя, правда-правда испугалась, когда ты загорелась. Это было просто ужасно. Я даже не знала, что такое может быть… Хоть ты и предупредила… Мне стыдно, очень-очень стыдно. — Голос Гвин очень хриплый и тихий. На ее руках до сих пор блестят пурпуром необработанные синяки, которые она пытается скрыть за длинным рукавом рубахи. С ее глаз стекают слезы, которые девушка утирает рукавом. В то же время я не могу сделать ничего, почему-то мне сложно собраться с силами, чтобы ответить ей. Но глаза… Я зачарованно гляжу на ее боль, не радуясь ей, но пытаясь понять и осознать. Мне не удается… но видеть раскаяние приятно.

Я молчу, постепенно опуская голову к коленям. Мне нечего сказать, я не знаю, что сказать. У меня были надежды, почти мечты о том, что я услышу извинения, что она… признает вину, будет просить прощения, по крайней мере, сделает хоть что-то. Но пока что… я чувствую в ней только странное отторжение, отвращение к этому пока еще не начавшемуся разговору, который не сулит мне никакого удовлетворения желаний, а может быть, и вовсе разрушит все окончательно, сведя на нет… поставив точку во взаимоотношениях, которые толком еще и не успели начаться. Кажется, что она просто пришла просить мира, но никак не дружбы. И я могу ее понять. Я ей была не нужна, Гвин грызет совесть, но вовсе не одиночество, не то ощущение полного отчаяния, войны против целого мира, где, кроме тебя, нет никого. Да и было странно ожидать, что в ней родятся те же эмоции, что и у меня… Но вдруг… Ей тоже сложно подобрать слова. Как и мне, вдруг ей есть что сказать мне… но она просто не может выразить это?

— Я знаю, что напортачила… У меня никогда не получается иначе, как бы я ни старалась и что бы ни делала. Я не хотела обижать тебя, просто… просто все меняется так стремительно: у меня не осталось родителей, сестры, брат стал кучей пепла… остался только дедушка, который тоже бросает меня, оставляя у людей, которых я не знаю, даже не предупредив меня заранее, но рассказав тебе. Поведав твоей семье, но вовсе не собственной наследнице, единственной, которая у него осталась. Это не твоя вина, не вина твоей семьи… я просто не могла поверить, что после всего он т-тоже оставит меня.

Гвин беспокойно сжимает и разжимает пальцы, невольно дергается и покачивается из стороны в сторону, робко, почти со страхом, пытается приблизиться ко мне, порой отсаживаясь обратно. Я гляжу на это со смесью непонимания и одновременно с тем ощущаю родственную, незримую схожесть, которую вижу в каждом ее неловком, ломком движении. Возможно, в ней действительно нет раскаяния, возможно, она даже не хочет просить прощения, но мне слишком сложно игнорировать ее боль, такую реальную, что невольно в душе рождаются новые чувства. Я искренне сочувствую Гвин, во мне рождается желание помочь ей, спасти из плена этого ощущения вины. Пальцы Гвин хрустят так болезненно громко, что невольно я на мгновение думаю, будто они сломались. Девушка передо мной уже не может удерживать нормальный тембр голоса, ее глаза опускаются, на них блестят слезы. Я безвольно замираю, глядя на это. Нет… Мне не позволяет совесть смотреть на это, тая в душе обиду и злость. Она была младше, импульсивнее… Мне следовало быть аккуратнее, осмотрительнее, и пусть это она меня толкнула, но я не имею права оставить ее в таком состоянии, ничего не предпринимая и лишь глядя. Слишком жестоко… Я не была жестокой, не хотела становиться такой и точно не хотела быть такой по отношению к ней, пусть и знала Гвин всего несколько часов.

Гвин абсолютно внезапно начинает плакать, пытаясь закрыть лицо руками, но не в силах подняться и уйти. В моей душе уже нет никакой силы воли, чтобы смотреть на это. Нужно что-то делать, как-то действовать, несмотря ни на что. Она еще юна… Дажа неважно, что она могла меня убить, что обидела… я просто не могу бесчувственно смотреть на ее страдания, оставаясь рядом. Кажется, что из-за нее слезы возвращаются и ко мне, хотя голова и без того болит, раскалываясь надвое. Кровь в висках бурлит, безуспешно пытаясь меня сломить. Мой разум остается чистым и удивительно спокойным… Я желаю помочь ей, утешить и успокоить, показать на деле, что я хороший человек, с которым можно дружить и который не бросит в беде. Я попросту не способна наслаждаться ее страданиями или видеть в них кару за проступок, как, возможно, хотела до ее прихода. Не такого раскаяния я желала, но оно показывает мне то, что в ней искренне горит покаяние. Я вижу, как глубоко ударила по ней эта ситуация. Но, несмотря на это, я никак не могла перестать подозревать ее. Мне кажется, что она притворяется, пусть остается лишь надежда, что это было искренне, что она не пытается обмануть меня или таким образом получить прощение.

— Я прощаю тебя, Гвин… Твой дедушка делает это только потому, что боится за тебя, он не хочет потерять тебя, как потерял свою остальную семью. У нас хороший дом, вокруг есть лес, неподалеку аванпост… Тебе у нас понравится, обещаю. Я буду рядом, если ты захочешь, но если нет… сможешь играть одной, вместе со слугами.

Я приближаюсь к Гвин, обнимаю ее со спины и пытаюсь успокоить. Девочка не шелохнулась, по-прежнему горько плача и безрезультатно утирая рукой собственные слезы, которые уже пропитали всю ее рубаху. От этого мне самой становится невыносимо тоскливо, словно это меня бросили и заперли с неизвестными людьми… Впрочем, порой я именно так себя и ощущала, оставаясь один на один с молчаливой семьей, которая, порой, казалось, попросту презирала меня.

— Почему ты так добра ко мне? Я даже не смогла представиться, только раскричалась и ударила… Ты ненавидишь меня, да? После того… как я чуть не убила тебя, ты не можешь не презирать меня…

Девушка словно ожила от моей доброты. Она кладет голову мне на плечо и пытается перестать задыхаться. Ее дыхание постепенно выравнивается, слабость словно выходит из тела вместе с воздухом, прерывистые вздохи прекращаются. Мне искренне жаль ее, в какой-то мере даже кажется, что я смотрю в кривое зеркало самой себя… с иными чертами лица, историей, жизнью… но со схожей, отрешенной от мира судьбой, полной горя, одиночества и боли. Возможно, мой отец знал, чем все обернется с самого начала, наверное, даже осознавал, насколько мы похожи. Возможно, все было чередой случайностей, допущенных родителями, но, как бы то ни было, сейчас я находилась рядом, готовая помочь ей, как младшей сестре, которой никогда не было.

— Мне было больно… но не из-за тебя. Я надеялась, что мы сможем подружиться, что наконец-то я не буду одна. Когда ты оттолкнула меня… стало понятно, что все, о чем я мечтала, оказалось разрушено.

Я начинаю дрожать, боль возвращается ко мне, словно заново оживая в сознании и погружая в тот миг, который остается со мной новой истомой, которую я так тщательно, так вожделенно лелею в душе, оставшись одной. Перед глазами пламя, крики… перед глазами сияет весь мир и прелая листва мокрыми касаниями цепляется за оголенную кожу. Прерывисто выдыхая, я опускаю голову, пытаясь собраться с мыслями и не показать ей собственную слабость, такую явную и очевидную, но ту, что было необходимо подавить, пока была такая возможность. Я больше… больше не буду немощной! Гордость… гордость, о которой я совсем забыла, зазря жалея свою судьбу, начинает проклевываться.

— Я не хочу, не хочу опять что-то рушить… Ты простишь меня? Пожалуйста, я не желаю тебе зла… мне страшно, и я не хотела оставаться одной.

Гвин отчаянно поднимает на меня заплаканный взгляд серых глаз, в которых теперь не было ни капли спокойствия, только грусть и боль. Я отвечаю тем же, позволяя ей посмотреть на меня и наконец закончить конфликт, которого никто не хотел, который был лишним. Утопать в ее глазах столь странно, что невольно, на несколько секунд, я полностью теряюсь, даже не понимая, где нахожусь и что происходит. Такая глубина глаз… В которой порой скользят неизвестные, черные сущности, разглядеть которые мне не удается. Несколько раз я даже вижу отражение собственных зрачков внутри ее бесконечной серости, которые пугают своей мертвой натурой. Ее холодное дыхание неприятно обжигает и отталкивает, но лежащая на плече голова не позволяет отдалиться, пусть мне и кажется, что глубоко в душе я этого и не хочу. Впервые я вижу чужую слабость так близко к себе, горящую, оголенную душу… Наконец я могу понять, что не одна страдаю и не одна плачу так горестно по своей семье. Это греет сердце и наполняет его решимостью, не позволяет просто так отвернуться от ее слез и боли, ведь от меня отворачивались всю жизнь, и я прекрасно знаю, каково это.

— Я не держу на тебя злости. Конечно, ты прощена… Гвин, я надеюсь, что мы сможем подружиться.

Девушка вновь внимательно смотрит на меня, с такой надеждой… будто сейчас от моего выбора зависит вся ее жизнь. Весь ее мир в этот миг словно крутится вокруг меня, и я не могла подвести ее. Кем бы я была после этого? Такой же, как те, кто отвергают меня, такой же, как молчаливые боги, запуганные крестьяне и высокомерные, глупые аристократы, которые жестоко шепчут за моей спиной в те редкие дни, когда наш дом посещали их невыносимые отпрыски.

— Я тебя не подведу, клянусь. Больше я не причиню тебе боли… хорошо? Ты мне веришь? Лизастрия? Не молчи, я…

Ее слова… На секунду во мне что-то вспыхивает, заставляя сердце заболеть. Клятва… Я даже не могу поверить в это, клятва… со мной. Столь душевное, столь важное. Клятва — это не просто слова, это не просто обещание. И великий дар клятвы достается мне так просто, ни за что… Я не была достойна подобного, не могу принять такого, но и отказываться кажется слишком сложно. Это ведь самое ценное, чем может связать свою душу один человек с другим, он может дать клятву… Вверить свою душу и кровь, на них поклявшись что-то исполнить. Я опасаюсь, что она может об этом пожалеть, да и я не желаю принимать этот дар столь просто.

— Лиз, для друзей я Лиз. Тогда принимаешь ли ты в ответ мою клятву… что я тоже никогда не причиню тебе боли?

Прижимая к себе Гвин, я не могу больше сдерживать кривой, дрожащей улыбки, которая больно бьет мне по сердцу, словно что-то внутри боится той связи, что возникает так просто, так быстро и спонтанно… Но уже не оставляя нам дороги назад. Теперь мы были названными клятвой сестрами, и чтобы там ни думала об этом Гвин, я буду воспринимать ее только так.

— Конечно, Лиз… Ты умеешь сражаться? Дедушка учил меня с раннего детства, я и тебя могу научить! Наверное… я многого еще не знаю. Хочешь?

Гвин хихикает, сама отстраняясь от меня и садится на кровать ровно, глядя мне в глаза с радостью и восторгом, который так резко контрастирует с недавними болью, слезами, слабостью и криками. Но ведь и я сама лишь недавно билась в муках, лежа среди подушек и проклиная всех вокруг за то, что не смогла найти себе ни одного друга за всю жизнь. Наверное, было неудивительно, что она уже могла улыбаться, да и ведь я сама сижу прямо сейчас с такой же глупой, нелепой улыбкой… сама того не замечая.

— Думаю, папа сможет найти хорошего воина, который нас обучит… Да, да, всю жизнь мечтала сражаться. Ты правда научишь меня? — Я говорю так искренне, как могу, но при этом даже не пытаюсь скрыть восторг. Голос дрожит, фанатичное желание видно невооруженным взглядом, я жажду этих знаний, этого неизведанного и удивительного мира, что открывается передо мной.

— Разумеется! И тогда ты тоже сможешь проучить тех самодовольных мальчишек. — Рассмеялась Гвин, вскакивая с кровати. В тот же момент в ее желудке заурчало. Покраснев, она отвела взгляд. — Прости, мы не ели несколько дней.

— Ничего, пойдем со мной, я покажу, где у нас кухня… думаю, вечером будет пир, поэтому мы сможем умыкнуть себе что-нибудь вкусное.

Глава 6

— Какой он, мир вокруг? Правда, что он такой же большой, как говорят? Он действительно… хороший? Этот мир вокруг?

Мы сидим на закрытой веранде, отдыхая после небольшой прогулки по родовому имению. Гвин понравился наш дом. Не привыкшая к удобствам, она с непонятным мне удивлением смотрела на, казалось бы, обычные вещи. Её поражала мягкость диванов и запахи, обилие золота и зеркал, мой роскошный гардероб и чистота, которую поддерживали десятки работников. Перед нашими взглядами раскинулся лес, пёстрый от высоких, могучих елей, дубов и клёнов. Их верхушки раздирают небеса, оставляя тонкие прорези на небосклоне и порой, словно скалы посреди морей, пронзают облака. Миролюбивое, предзакатное небо успокаивает меня… оно кажется удивительно красивым. Всю жизнь я представляла, что внешний мир выглядит именно так: нескончаемое полотно лесов и полей, внутри которых грубо сшиты нитями дорог десятки различных мест, соединённых между собой всегда одинаковым, серо-голубым небом, которое не имеет ни конца, ни начала. Даже Боги не могут ограничить его свободы… Ибо небо древнее их. Удары топоров наших слуг раздаются с лесозаготовок неподалеку. Вековое поместье Рихтер, заставшее многие поколения нашего рода, разумеется, должно было быть в большей степени самостоятельным и самодостаточным. Ввиду своего дальнего расположения, прямо в сердце земель лордов, вдали от столицы и крупнейших городов, нам было необходимо самим обеспечивать себе жизнь на протяжении многих веков, и даже сейчас связь со столицей — лишь условность. Отец опасался и не доверял лериям, отчего мы оказались отрезаны от магических троп, которые вели к столице, но, несмотря на это, наши церковные священники по-прежнему связаны с единой церковью Змея своими особыми ритуальными путями. Моя семья располагает обширным огородом, целыми двумя семьями родовитых охотников — в сумме двадцать взрослых человек и около десятка детей, что круглый год добывают к нашему столу свежее мясо. На полях вокруг трудятся множество фермеров: зимой они уходят торговать и жить в деревни, а в остальное время работают на нас. Для обучения слуг и детей внутри поместья живут несколько учёных из столицы, которые в равной мере способны работать как с детьми рабочих, так и с наследниками рода, обладая широким спектром знаний. Единственное, что нам приходится закупать, — это материалы для строительства: камень, гранит, хорошо обработанное дерево, сплавы металлов и стекло. Вокруг нас нет ни единой горы, ни одного карьера или жилы с полезными ископаемыми. Наши могучие стены были сложены северными мастерами ещё веками назад, когда Империя была едина. На них по-прежнему нет ни единой трещины, хотя прошли века. Но настоящей защитой мне казались плеяды живого дерева. Именно леса ограждали нас от остального мира… Именно леса были для меня всем окружающим миром долгие, очень долгие годы. На просёлочных тропах, ведущих к расположенным в километрах от нас деревням, в это время года активно бродят туда-сюда дети слуг, которые собирают ягоды, грибы или просто играют друг с другом, догоняя и пытаясь коснуться. Я знаю, что они не работают только из-за того, что приезд важных гостей вынуждал отложить рутинные дела и не мешаться под ногами. Взрослые готовились к приёму, готовили блюда, убирались. Дети могли все испортить, поэтому были выгнаны на улицу, без присмотра и каких-либо ограничений, хотя сейчас они должны были трудиться на благо своего проживания и нашего рода… Но вместо этого отдыхали. И я не знала, хорошо это или плохо, поскольку всю жизнь относилась к слугам как к инструментам, требующим руководства, но также заботы и хороших условий, дабы их не постигла коррозия и гниение, что в конце концов могло вылиться в бунт. Сейчас я впервые задумалась, что каждый из них о чём-то думал, мечтал… интересно, им бывает грустно? Кажется, что бывает. Иногда я слышала плач со стороны их комнат, порой даже помогала, ведь боялась, что кто-нибудь из них сломается и станет ненужным, тем самым вынудив отца или мать отказаться от него. Но, к счастью, такого не случалось ещё ни разу за всю мою недолгую жизнь.

— Да. Действительно. В нём есть множество вещей, что кажутся невозможными… Но для многих — обыденность. Это поражает сильнее всего. Некоторые люди живут в местах, где вечные снега или постоянно лето, близ них текут реки огня, в горах живут ужасные монстры… А им ничего.

— Например? — Я страждущим взглядом прожигаю сидящую напротив Гвин, уже не беспокоясь о правилах, приличиях и нормах. Мне слишком интересно, чтобы стесняться, прошло время робости, сейчас мне хочется узнать о ней абсолютно всё, что творится вокруг. Ведь мир, мир такой огромный… такой беспощадный и красивый, такой разнообразный. — Ты ведь очень, очень много путешествовала в детстве, расскажи мне что-нибудь, пожалуйста!

— Ну… Мы путешествовали по южным землям, там очень жарко и много песков. Водятся мантикоры — странные животные, которые созданы Вессилой в наказание людям, но я их не видела… А ты знала, что стекло делают из песка? Помню… Дедушка выслеживал какого-то беглого мага, так тот так сильно нагревал пески своей магией, что те становились стеклом! Я потом сделала из него зеркальце, но оно разбилось во время одной из поездок, когда на нас напали по пути сюда…

— На вас напали? Но кто посмел преследовать самого Годрика?

— Северные повстанцы… "Ястребы Севера", кажется. Они знают, что дед направляется на укрепление границ и пытались помешать нам. Ничего серьезного… Мы сталкивались с врагами куда худшими. Как-то дедушка показывал мне приемы, а в это время сопровождающий нас пленный аристократ обратился демоном… Было страшно, но Годрик убил его прежде, чем тот успел даже выбраться из своих оков.

— Демон?

Гвин развалилась на кресле напротив, где по обыкновению восседала моя мать, свесив с него ноги и взглядом окидывая рабочих людей. Демон… какое странное, слегка пугающее слово. Демон… Я слышала о них из писаний, но почему-то, каждый раз, когда оно доходило до строк, им посвященных, либо мать, либо наш прелат захлопывал священные тексты, обычно еще и выдворяя меня из кабинета или церкви. Гвин произносит это слово вскользь, но мне удается заметить, как оно отражается в ее зрачках блуждающей тенью. Демоны для нее — не просто нечто. Она не боится их, или умело скрывает страх, но что-то… что-то в ней меняется, когда я повторяю это слово так просто и без всякого сакрального смысла. Я слегка приближаюсь к ней, затаив дыхание и ожидая ответа.