Полная версия
«СЫН СВОЕГО ОТЦА»
Но это будет всё потом, а пока я лишь ходил в детский сад, где взгляды девочек вдруг стали задерживаться на мне, одаривая мимолётными, словно бабочки, улыбками.
Я словно превратился в объект их робких симпатий, в этакого детсадовского завидного жениха. (улыбаюсь*)
Помню, и моё сердце замирало при виде одной девочки… Но всё это так и осталось невысказанным желанием, мимолётным образом в голове. Кажется, я даже не решался с ней заговорить. (улыбаюсь*)
А вот мой отец в детском саду был куда смелее меня.
Ему в свои годы тоже нравилась одна девочка в группе.
Так он набравшись храбрости, во время тихого часа прокрался к её кровати и поцеловал её! Вот это поступок!
Отец, вспоминая, поражался своей детской смелости и, смеясь, как-то сказал: «Куда же потом вся моя смелость в общении с противоположным полом подевалась?»
В отличие от Вадика и его мамы, мои родители были в отличных отношениях с нашей воспитательницей и нянечкой. Мои родители были душой родительского комитета, их помощь детскому саду и воспитателям была неоценимой.
Отец, вспоминая те годы, говорит с теплотой в голосе: «Мы понимали, как нелегко воспитателям. Дети – это огромная ответственность. Они обращались к родителям за помощью, но многие были поглощены своими заботами. Мы с мамой просто не могли остаться в стороне. Это же наши дети! Как можно быть равнодушными к ним? Поэтому мы с огромным уважением относились к воспитателям и всегда старались делать всё, что в наших силах…»
Родители мои управляли целым миром: финансы, подарки, праздники, утренники, бесконечная вереница конфет… Кажется, их жизнь в то время состояла из создания радости.
Особенно врезался в память огромный ящик шоколадных конфет. Они предназначались для грядущего сладкого стола, и этот факт превращал их в сокровище, недоступное, но оттого ещё более желанное. Целыми вечерами я кружил вокруг этого ящика, словно мотылёк вокруг огня, заворожённо заглядывая внутрь. (улыбаюсь*)
В садике я теперь чувствовал себя как рыба в воде, больше не ощущая дискомфорта. Я начал вливаться в этот новый мир, растворяясь в его пёстрой жизни…
И всё это благодаря твёрдой руке отца, вовремя спасшего меня, выхватив из зыбкого болота детских слёз и обид, где я уже захлёбывался, теряя всякую надежду.
Теперь я излучал силу, словно маленький сгусток энергии, готовый дать отпор любому, кто посмеет посягнуть на моё новообретённое спокойствие. И, конечно же, я не мог оставить без внимания того, кто до сих пор отказывался верить в произошедшие перемены…
Вадика словно разрывало изнутри от ярости и бессилия. Он никак не мог смириться с тем, что я захватываю лидерство, лишая его былого господства над группой. Но, скрипя зубами, Вадику всё же пришлось принять новую расстановку сил. И он готовился дать отчаянное сопротивление всем, кто посмел бросить ему вызов, затаив в сердце жажду мести.
Начиналась затяжная, изнурительная борьба между мной и Вадиком – противостояние добра и зла в его чистейшем, неприкрытом виде. Я – знаменосец света, он – воплощение непроглядной тьмы.
Не было зрелищных, открытых сражений с грохотом и искрами. Лишь постоянные, но мимолётные стычки, словно искры, гаснущие, не успев разгореться в пламя.
С моим восходом группа, словно заколдованный лес, начала постепенно пробуждаться от морока. Борьба света и тьмы достигла равновесия, в корне отличаясь от той безысходной тьмы, что царила здесь прежде. Дети, привыкшие к удушающей власти Вадика и его жестоким законам, где поощрялись унижения и оскорбления, даже не подозревали о существовании иного мира. Теперь же они увидели другую силу, силу, которая согревала их сердца и давала надежду на свет и добро.
Лучик надежды, принявший мой облик, начал пробиваться сквозь цепкие, чёрные лапы хищного коршуна, успевшего сколотить вокруг себя стаю приспешников, чьей единственной целью было подавление слабых и беззащитных.
Конечно, вокруг меня всегда было больше ребят. Дети, как подсолнухи, тянутся к свету. Но приверженцы Вадика отличались дерзостью и напором, в разы превосходящими тянувшихся к добру. Потому и борьба, несмотря на численное превосходство моей «светлой армии», шла на равных.
Хм, сейчас это вызывает лишь снисходительную улыбку.
Не укладывается в сознании: детский сад, мы – несмышлёныши, едва научившиеся говорить, а у нас уже разгорались настоящие баталии!
Мы не чувствовали себя детьми. Всё было по-взрослому, всерьёз.
Дни летели, и я неумолимо вырывался вперёд. В отличие от Вадика, я каждый день тренировался с отцом, закаляя тело и дух. Вадик это видел и чувствовал: тень заката легла на его правление. Злоба клокотала в нём, но сдаваться он не собирался. И времени не терял: с каждым днём становился всё хитрее. Именно коварство и лицемерие оставались его последним весомым оружием в этой гонке двух лидеров.
И именно эта тёмная уловка, словно ядовитая змея, сыграет роковую роль в истории нашего противостояния…
Глава 21. «Тро́ха»
Лето 1988 года.
– А давай сегодня не пойдём домой? – слова сорвались с губ Сергея так легко, словно он предлагал выпить чашку чая.
– Как это возможно? – Саша пожал плечами, словно отбрасывая непосильную ношу. – Родители места себе не найдут!
– А ты позвони им, скажи, что домой не придёшь, чтоб не волновались, и сразу, не дожидаясь реакции, бросай трубку, – промолвил друг, выпуская в воздух струйку сигаретного дыма с дерзкой, вызывающей беспечностью.
В сгущавшихся сумерках Саша добрался до ближайшего таксофона и набрал до боли знакомые цифры домашнего телефона. Гудки тянулись невыносимо долго, словно время растянулось в мучительном ожидании, оттягивая миг волнительного разговора. И вот, наконец, сквозь треск помех, в трубке раздался такой родной, такой волнительный мамин голос: «Алло!»
Затем отец выхватил трубку и взял неприятный разговор в свои руки. Но беседа оказалась короткой.
– Домой я не приду, – отрезал Саша и, не дослушав отцовского ответа, положил трубку таксофона на рычаг, утопив слова родителя в телефонной темноте…
В тот вечер Саша, в свои четырнадцать лет, впервые не вернулся домой. Ночь обрушилась на родителей, превратившись в бесконечную пытку. Она разверзлась под ними бездонной пропастью бессонницы, полной мрачных предчувствий.
Родительское сердце, словно раненая птица, билось в тревоге. Можно только представить глубину их отчаяния, смешанного с острым негодованием…
По завершении дискотеки все пацаны и девчата разошлись по домам. Двое друзей бесцельно бродили по безлюдным аллеям парка. Их смех эхом отдавался в ночной тишине, а сердца жаждали приключений и дерзких выходок. Когда полночь давно миновала, и усталость настойчиво заявила о себе, они решили найти укромный уголок для ночлега.
В парке Первого Мая, словно неприступная крепость, возвышался «Зелёный театр», ограждённый стенами из дикого камня, уходящими ввысь. Заворожённые тайной, ребята решили проникнуть внутрь, чтобы переночевать в этом укромном месте.
С трудом преодолев каменную твердыню, они оказались за кулисами, где в полумраке мерцали очертания раскладушки – призрачного предвестника желанного отдыха.
Едва они успели погрузиться в объятия покоя, как неожиданно включился свет, и словно из ниоткуда возник сторож. Оказалось, он тут спал и лишь на миг покинул свой пост.
Естественно, вторжение незваных гостей вызвало бурю негодования. Мальчишки бросились бежать. Но когда Саша перелезал обратно через стену, высота которой достигала около пяти метров, он соскользнул и сорвался вниз…
Спиной рухнув в ледяные объятия лежащих труб, он ощутил, как раскалённая боль пробежала по всему телу, расползаясь от позвоночника огненными нитями.
Но аффект, словно бурный поток, затопил сознание, оттеснив боль в тёмные закоулки разума. Подавив рвущийся наружу стон, он, словно подкошенный, с трудом поднялся и, стиснув зубы до скрипа, рывком бросился вперёд, преследуя тающую вдали фигуру друга.
Неподалёку их внимание привлёк раскидистый куст, похожий на зелёный шатёр. Любопытство взяло верх, и они, продираясь сквозь густые ветви, очутились в укромном месте.
Устроившись на мягкой траве, они затихли, прислушиваясь к внешним звукам. Сторож, спугнув незваных гостей, не стал их преследовать и лёг спать. Затаив дыхание, они выдохнули, понимая, что преследования не последовало.
Однако блаженную тишину нарушало настойчивое ворчание в животах. Голод давал о себе знать, напоминая о забытом ужине. В голове закружились мысли о том, чем бы утолить разбушевавшийся аппетит.
А по соседству находился зооуголок, где в причудливых вольерах жили диковинные и редкие птицы: орланы, грифы, фазаны, павлины, разные декоративные куры.
Сергей, с искрой безумия в глазах, вдруг предложил крадучись проникнуть на заповедную территорию, выловить из клетки какую-нибудь диковинку и поджарить её на костре…
Затея поистине безумная и максимально варварская.
О чём думали тогда эти юные головы? Непонятно.
То был возраст бунтарства, отрицания, когда сердца, обуянные жаждой свободы, бросали вызов всем устоям и законам. Кровь кипела отчаянным призывом: «Перемен!».
Опасный возраст, где на лезвии бритвы балансирует судьба человека…
Саша не был исключением. Его сердце, словно иссохшая земля, жаждало дождя перемен!
Вначале – сигарета, горький дымный ритуал посвящения, этот фальшивый пропуск во взрослую жизнь, символ бунтарства, выжженный на юной душе. Затем – терпкий вкус пива, словно робкий, неумелый поцелуй, а после –
обжигающий глоток водки, ледяная игла, пронзившая сердце навылет.
И апофеоз – яркий вызов, брошенный миру в лицо, знамя мятежа, взметнувшееся над головой в виде безумного цвета волос, кричащий манифест моды и всепоглощающего юношеского максимализма.
Перед этим, узнав о глупой затее, отец твёрдо сказал сыну: «Не дай бог!»
Но Саша, подгоняемый ветром противоречия, не внял предостережению, пойдя наперекор слову отца.
В конце мая, по завершении учебного года, в день мучительного освобождения от художественной школы, к которой Саша уже последние месяцы еле волочил ноги, он направился к своему другу детства, Александру Кондратову, более известному как «Казак».
И там, в атмосфере юношеского бунта, свершилось преображение.
Но этот эксперимент вырвался из-под контроля, обернувшись не просто шокирующими результатами, но и едва не стоил Саше здоровья.
Затеявший ядерную феерию осветления волос – гремучую смесь гидроперита и аммиака – Казак с беспечной опрометчивостью щедро вылил весь тюбик на шевелюру друга. Спустя мгновения Саша опешил: «Ой, что-то сильно жжёт… прямо адски жжёт!»
– Да ладно, Сань, потерпи немного, мне тоже пекло, – браво подбодрил его друг.
Но ситуация стремительно переходила в критическую фазу. Саше стало дурно, словно его закружило на бешеной карусели: в глазах потемнело, подступила тошнота, сознание словно ускользало. Ещё немного, и он рухнул бы в беспамятстве.
В вихре юношеской бравады инструкцию никто и не подумал прочитать, а ведь обесцвечивание – это жёсткая процедура, требующая предельной осторожности, особенно в домашних условиях. Агрессивные компоненты гидроперита способны нанести волосам непоправимый вред.
Когда Саша подошёл к зеркалу, его словно парализовало. От увиденного кровь отхлынула от лица. Он пылал ядовитым, неестественным жёлтым оттенком. Чёрные пряди превратились в безжизненную, выгоревшую солому, а на макушке, там, куда пролилась зловещая жидкость, зияла предательская лысина.
Шок? Нет, это было полное, оглушительное оцепенение. Результат эксперимента превзошёл самые безумные, самые кошмарные его фантазии!
К счастью, непокорные вихри кудрей и густая волна чёлки милосердно скрывали предательски обнажающуюся кожу головы.
Но этот немыслимый, канареечный цвет!
Для Валерия Игнатьевича он стал словно багряное знамя, взметнувшееся перед глазами разъярённого быка.
Но история с волосами только начиналась!
Ведь наступившее лето, словно щедрый художник, распахнуло врата свободы и дерзких экспериментов.
Но с первым звонком нового учебного года в школу в таком бунтарском образе идти категорически запрещалось.
И тогда развернулась целая спецоперация по возвращению благородного траурного оттенка, рискуя перерасти в настоящую войну за самовыражение!
Но до этого момента было ещё далеко.
Лето было в самом разгаре, начиная свой триумфальный разбег…
Прокравшись в заповедный уголок зоосада, словно тени, влекомые жаждой приключений и мечтами о вкусном ужине – о ярких птицах и холёных утках, – юные нарушители опрометчиво вторглись в сонное царство.
Они носились, ловя птиц в вихре азарта. Их шаловливый гвалт, подобно внезапному раскату грома, взметнул тишину в воздух!
Вместо вожделенного ужина, вместо перьев, трепещущих в руках, как пойманные звёзды, их ждала лишь стремительная ретирада, бегство прочь от разгневанного эха их же дерзкой и дикой выходки…
Время уже клонилось к утру, когда голод, подобно тискам, всё сильнее стискивал их пустые желудки. Ребята перешли реку Луганку по мосту, решив нырнуть в лабиринт улочек Камброда в поисках хоть какой-нибудь еды.
Насобирали яблок – румяных, с каплями утренней росы на блестящей кожуре. Вернулись с этой скромной добычей на свою спрятанную в зелёных объятиях «базу», сели, прижавшись плечами друг к другу, и принялись завтракать. Никогда прежде простые яблоки не таяли во рту с такой божественной сладостью, не дарили такого острого, живительного блаженства.
– «Да, хорошо мы тогда наелись этих яблок, – отец улыбнулся, покачав головой, словно вспоминая озорной сон. – Немного вздремнули там на траве, словно какие-то бомжи.
Та ночь стала для меня ярчайшим воспоминанием.
Троха здорово меня подставил, уговорив не возвращаться домой. Но именно он и помог, научив твёрдо говорить «нет» или «да», когда того требовала ситуация.
Не дай бог, конечно, чтобы наши дети связались с такими друзьями. Это было чистое сумасшествие, безумие… Но в тот момент эта дружба была мне жизненно необходима.
Я совершал какие-то необъяснимые и глупые поступки… Конечно, понимая, что это неправильно.
Но я больше не мог влачить прежнее существование. Внутри меня происходили какие-то перемены. Необъяснимое чувство внутри толкало меня куда-то, и я сам не понимал куда…
Теперь, сквозь пелену лет, я понимаю: это любовь – тот алхимический огонь, что переплавлял меня изнутри. Вспыхнувшее, всепоглощающее сексуальное влечение управляло мной, словно безудержный вихрь. Оно было сильнее меня, сильнее здравого смысла, сильнее всего. Я жаждал быть тем, кто зажигает сердца, тем, от кого не отвести взгляд!»
Это лето станет судьбоносным периодом для Саши. Этим летом он выбирал свою судьбу, свой путь, личный перекрёсток, за которым мосты сгорали дотла.
Он пройдёт крещение улицей – жестоким и неотвратимым обрядом посвящения в уличную иерархию, где каждый шаг пропитан риском, а каждое решение определяет твою участь.
Улица – строгий наставник, чьи неписаные законы высечены болью и слезами. Здесь, в кузнице жизненных испытаний, рождаются характеры, а судьбы сплетаются в причудливый, порой жестокий узор предопределённости, где мимолётно вспыхивают и гаснут целые жизни.
Знакомство с камбродским авторитетом Сергеем Трофимовым, более известным в определённых кругах как «Тро́ха», сыграло колоссальную, определяющую роль в его становлении.
Троха был одного возраста с Сашей, но его уличная закалка и звериная интуиция изумляли. Сын офицера, человека внешне спокойного, но несгибаемого внутри, он познал суровую отцовскую руку и кожаный ремень.
Впрочем, это не помешало ему вырасти балованным и непослушным. Улица стала его настоящим домом, безжалостно поглотив его и превратив в короля бетонных джунглей, где каждый день был битвой за авторитет. Он купался в этом беспощадном море, закаляя свой нрав и превращаясь в хищника бескрайних городских просторов.
Не обладавший красивой внешностью: щедро усыпанный веснушками, невысокого роста, да ещё и картавил. Но это нисколько не мешало ему в обольщении женских сердец. Сказочник он был отменный, любитель приврать о своих подвигах, как барон Мюнхгаузен.
Первые месяцы Саша не отходил от него ни на шаг, словно оруженосец, зачарованный доблестью и бесстрашием своего рыцаря.
Но это был далеко не добродушный и обходительный парень. Троха источал опасность и жестокость, был очень мстительным и злопамятным, словно ядовитый змей, готовый ужалить в любой момент.
Его маниакальное стремление к авторитету выжигало всё вокруг, словно неугасимое пламя. Авторитет для него был важнее всего! Даже тень тюремной решётки не пугала его одержимость…
Время не располагало к сантиментам – надвигалась эпоха свинцовых сумерек, где на улицах правили сила и наглость. Слабым не было места.
На улице уважали тех, кто готов был драться.
Город захлёстывала волна насилия: драки, разборки, грабежи.
Нищета, словно ржавчина, разъедала души пацанов, обнажая звериный оскал, проглядывающий сквозь прорехи нищенских штанов и стоптанных кроссовок.
Город, изрезанный шрамами вражды, был поделён на лоскуты территорий, где чужак – зверь диковинный и нежеланный. В самом сердце Камброда, средь бела дня, на автобусных остановках местные выдёргивали ребят из чрева автобусов, обдавая градом вопросов: «Кто? Откуда? Кого знаешь?».
И часто этот допрос с пристрастием перерастал в жестокую схватку, где кулаки и сталь ножа становились последним аргументом в споре за клочок земли и призрачное право на жизнь…
В один из дней в безлюдном месте близ железнодорожного вокзала взгляды Трохи и Саши, словно два хищных зверя, пересеклись со взглядами идущих навстречу незнакомцев. Тишину разорвал окрик Трохи.
– Откуда? – прошипел он сквозь сжатые зубы, держа руки в карманах с вызывающей небрежностью и преграждая путь чужакам.
– Что? – прозвучало в унисон растерянным эхом, словно слова ускользнули от их слуха.
– Глухие, что ли? – надавил Троха, вкладывая в голос волчью угрозу, ощущая, как непрошеные гости осквернили саму землю Камброда своим присутствием.
В те времена заход на чужую территорию карался нещадно. Но кошмарным табу был визит в криминальное сердце города – Камброд. Там воздух звенел от напряжения, каждый взгляд прожигал насквозь, а любой звук был предостережением, шёпотом опасности. Местные, словно волки в стае, безошибочно узнавали своих и чужих.
Камброд был окутан плотным туманом страха и зловещих легенд. Он славился всеобъемлющей силой и свирепостью. Его извилистые улочки давали приют падшим душам, матёрым уголовникам и детям, чьи судьбы часто с первых дней были запятнаны печатью безысходности и неблагополучия.
Между местными и незнакомцами яростно вспыхнула перепалка, слова зазвенели, как клинки. Секунды скручивались в тугой жгут напряжения. И вдруг, словно молния из грозового неба, Троха наносит неожиданный удар!
Но он лишь рассекает воздух…
Удар вышел смазанным, скользнув по плечу. Этот промах даёт драгоценные мгновения, чтобы воспользоваться шансом вырваться из цепких лап Камброда и спастись. Двое ребят срываются с места.
Троха и Саша, как два хищника, почуявшие добычу, мгновенно бросаются за ними в погоню…
Прямо посреди летнего дня, когда солнце, как расплавленное золото, щедро заливало улицы своим теплом, даря горожанам мимолётное ощущение безмятежности, по пульсирующей артерии города развернулась драматическая сцена погони. Беглецы, словно испуганные звери, лавируя между пешеходами, словно течение реки, обходя прибрежные камни, отталкивая зазевавшихся прохожих, отчаянно пытались оторваться от преследователей…
Лишь одному удаётся бесследно раствориться в бурлящем потоке городской суеты. Второго же ждёт участь неумолимая, словно приговор.
Подобно стае голодных волков, преследователи настигают его у самого порога «Дома учителя». И под ошеломлёнными взглядами толпы, будто застывшей в чёрно-белом немом кино, обрушивают на него град безжалостных ударов.
Улица взрывается криком!
Невольными свидетелями этой жестокой сцены становятся женщины, дети, старики, ожидающие свой автобус на остановке, лица которых искажены ужасом…
Всё это разворачивалось, словно злая ирония, на фоне архитектурного величия напротив гостиницы «Октябрь» – одного из самых красивых и загадочных зданий города.
Ходит легенда, что её возвели немецкие военнопленные в период с 1944 по 1947 год. Сочетание готического величия и кремлёвских мотивов оказывает поистине завораживающее воздействие.
В годы Великой Отечественной войны сыны Советского Союза плечом к плечу встали несокрушимой стеной против врага, посягнувшего на родную землю.
Теперь же их внуки, словно тени былой славы, сражаются друг с другом за призрачные рубежи родного города, проливая кровь на асфальте за власть над осколками серых районов…
Глава 22. «Велопутешествие»
С того дня, как отец приобрёл велосипед, мысль о дерзком велопробеге из Луганска в Киев огнём вспыхнула в его глазах и заняла все его мысли. Одна только перспектива этого путешествия будоражила воображение, опьяняла свободой и приключениями!
Отец был одержим этой идеей, и я, словно эхо его энтузиазма, заразился жаждой этой дальней дороги.
Без целей жизнь тускнеет, словно полотно, выцветшее под беспощадным солнцем. Именно они – наши маяки, зовущие вперёд, дарящие смысл каждому прожитому дню. Без движения даже самая полноводная река рискует превратиться в затхлое болото, где не живёт ничто, кроме разочарования и тоски.
У моего отца цели были… Он жил ими, дышал. Бизнес стал его вселенной, поглотив все мысли, все чаяния. И днём, и ночью он неустанно сражался лишь за одно – благополучие семьи, стремясь обеспечить нас всем необходимым.
Времена были суровые, словно зима, затянувшаяся на долгие годы. Финансовый вопрос стоял остро, как лезвие бритвы, готовый в любой момент оставить болезненный порез.
Золотые времена, когда бардачок его машины ломился от пачек купюр, неумолимо сменялись леденящей стужей строжайшей экономии. Все деньги, словно кровь, циркулировали в венах бизнеса, и каждая гривна, вырвавшись на свободу, тут же ныряла обратно в бездонную утробу товарных запасов, в нескончаемый круговорот предпринимательского бытия.
Когда зыбкая почва бизнеса пошла трещинами, отец, поглощённый стремлением во что бы то ни стало удержать ускользающее благополучие, всё чаще терзался вопросом: «А сколько денег мне нужно?»
«В чём оно, это пресловутое счастье? – размышлял он. – В блеске дорогого авто? В изысканности ресторанных блюд? В шёлке модных одежд? Или в мимолётных сексуальных наслаждениях? Сколько мне нужно денег, чтобы по-настоящему быть счастливым?»
Отец обретёт ответ.
Счастье, по его мнению, заключалось в крепкой, любящей семье, словно корни могучего дуба, держащей его на земле. В здоровье близких, бьющем ключом, дарующем силы радоваться каждому дню. В ощущении взаимной любви и поддержки, подобном нежному прикосновению ветерка, согревающего душу в самые холодные мгновения.
А главной мечтой стали путешествия. Ни деликатесы, ни роскошные автомобили не вызывали в нём такого трепетного восторга, как предвкушение новых странствий.
Сколько же нужно денег для осуществления этой мечты? Отец пришёл к выводу, что не так уж и много. Главное – неутолимое желание и крепкое здоровье, а остальное приложится.
Первая, большая и волнующая цель была поставлена! Проехать на велосипедах от Луганска до самого Киева.
Огромные расстояния!
Задача казалась непосильной, граничащей с безумием. Особенно если учесть, что отец лелеял эти планы на ближайшие годы, когда я ещё буду хрупким ростком, едва оперившимся птенцом.
Поэтому мы начали с сравнительно небольших расстояний. Частенько ездили до родительского дома Долей, затерянному в тихих улочках, на горе, в Каменобродском районе.
Этот район величали Кировкой. И этот дом, ставший для нас олицетворением тепла и семейного единства, все мы называли так же.
Дом на улице Ульяны Громовой был не просто кирпичной кладкой, а целой вселенной, бережно хранящей в своих стенах эхо рода Долей. Возведённый трудолюбивыми руками Игната Сергеевича и Екатерины Егоровны, моих прадеда и прабабушки, он словно вырастал из самой земли, пропитанной горькой памятью послевоенных лет, опалённых суровостью и голодом.
Каждый кирпичик, обожжённый в пламени надежды, навеки впечатался в эту простую, но бесконечно родную обитель, став частью их души.