«СЫН СВОЕГО ОТЦА»

Лавочку, служившую подобием средневекового подъёмного моста, неизменно переворачивали вверх дном, и тогда казалось, будто ноги гигантского крокодила беспомощно барахтаются кверху. По выпуклой стороне переходить было удобно, словно по горбатому мостику, но с каждым шагом сердце щекотал холодок опасности. Впрочем, тот леденящий страх, что врывался в мальчишечьи души, когда они мчались на крышах поездов, был неизмеримо, вселенски страшнее…

Конечно, это делалось потому, что денег ни у кого никогда не было.

И всё это происходило практически под носом у милиции. Дежурный милицейский «бобик» был всегда неотъемлемой частью этих вечерних представлений, неизменным зрителем весёлой вакханалии того времени, свидетелем юношеского бунтарства.

Одна из версий возникновения прозвища этого автомобиля окутана туманом дворовой романтики и блатной речи. Это – ассоциация со служебными собаками.

«Бобик» – так называли верного пса, чаще всего овчарку, неотступно следующую за милиционером.

Когда же на улицы выехал УАЗ-469, который так же надёжно сопровождал милицию, как четвероногий страж порядка, кличка сама собой перекинулась с живого напарника на стального. В этом прозвище – отголосок преданности и неутомимости, словно эхо собачьего лая, сопровождающее каждый километр их пути.

Так вот, этот «бобик», словно пёс с настороженными ушами, неотступно преследовал Троху. Едва он осмеливался переступить зыбкую грань дозволенного, как этот незримый страж, подобно разъярённому Церберу, срывался с цепи, заключая его в свои немилосердные оковы.

Потому Троха и не ведал страха перед правосудием. Задержания давно превратились в привычную рутину, словно утренний кофе. При любом задержании он держался с непоколебимым достоинством, словно выкованный из стали клинок.

Это неизменно вызывало раздражение, но стоило лишь правоохранителям занести руку, наливаясь гневом и готовым к применению силы, как он, не дрогнув, словно заклинание, повторял: «Прокуратура близко! Будет хоть один синяк – зафиксирую, не сомневайтесь».

И в этот раз, когда охрана пивзавода скрутила его и передала в объятия милиции, зашвырнувшей в тесный, пропахший перегаром и едким табачным дымом «бобик», он, как и всегда, сохранял неприступное хладнокровие.

Словно талантливый актёр, он обратился к конвоирам с проникновенной просьбой, рассказал о беременной возлюбленной, ждущей его в парке, и попросил возможности проститься с ней.

Марина не была беременна – эта ложь была лишь крючком, попыткой вызвать сострадание.

В его просьбе угадывался тончайший, как паутина, хитроумный план побега. Но милиционеры держали его цепко под руки, словно стальные тиски. Любая попытка вырваться была обречена на провал. И он даже не пытался.

Когда кольцо молодёжи сжалось вокруг милиционеров, моля о милосердии, когда девичьи слёзы, словно хрустальные бусины, рассыпались по щекам, умоляя о прощении, даже в суровых лицах стражей порядка промелькнуло снисхождение. После грозного выговора они отпускают юного хулигана…

Парк взрывается ликующим многоголосьем, и дружное «спасибо» раскатывается по аллеям, словно летний гром!

Саня и Серёга встретились взглядами – и в тот же миг их руки сомкнулись в братском рукопожатии. Хлопок по спине, крепкое объятие… Без единого слова, лишь бездонная глубина чувств в глазах. Это молчаливое единение – немой, но красноречивый ритуал мужской дружбы, превосходящий любые клятвы.

Никто не мог и помыслить в те далёкие дни мальчишеских шалостей и беззаботного озорства, что их жизненные пути спустя годы скрестятся на зловещем перекрёстке с самим Валерием Доброславским, чьё имя наводило страх и внушало уважение во всём городе и области, – с крёстным отцом преступного мира, более известным как «Доброслав».

Глава 24. «Великое испытание»

По дороге, словно призрачные отражения, скользит трогательный дуэт: отец и сын. Колёса их велосипедов неслышно шепчутся с просыпающимся асфальтом, словно делясь с ним секретами, вторя утренней тишине.

Завидев на обочине трассы двух велосипедистов, водители приветствовали их восторженным гулом клаксонов, расцвечивая окрестности жизнерадостной симфонией восхищения!

Отец величаво восседал на велосипеде «Украина», словно рыцарь на стальном коне, а рядом, пыхтя и стараясь не отстать, катил его сыночек на крошечном «Зайка-2», чей игрушечный размер казался совсем ничтожным рядом с отцовским богатырём. Один оборот педалей у папы – и сын вынужден, кряхтя, крутить своими маленькими ножками целых десять! (улыбаюсь*)

Производители этого велосипедика в самых дерзких своих фантазиях не могли вообразить, что их творение когда-нибудь отважится на столь отчаянное и опасное путешествие. Ведь «Зайка-2» – удел детей, чьи маршруты ограничиваются уютным двором, а не сверхдетей, осмелившихся покорить на нём целых 50 километров!

Да, но моё воспитание уже разительно отличалось от воспитания рядового ребёнка, и испытания были соответствующие, с приставкой «сверх».

И это великое сверхиспытание мне предстояло выдержать, как и подобает мужчине, без жалоб и капризов…

Ох, как же сложно передать словами, как мне было тяжело на этом «Зайке-2». Преодолеть не то что километр, даже метр казался подвигом!

Маленькие колёсики отчаянно цеплялись за землю, требуя бесконечного вращения педалей ради жалких сантиметров продвижения вперёд.

Но тяжелее всего – горы. О, эти горы!

Мне то и на ровной дороге было нелегко, а подъём в гору вообще превращался в пытку, в кажущееся непреодолимым препятствие.

Но ничто не могло остановить нас!

Отец доставал волшебный трос. Один конец цеплялся к рулю моего смешного «Зайки», другой – привязывался к багажнику его велосипеда. И вот, связанные невидимой нитью доверия и любви, мы, словно бесстрашные альпинисты, покоряли одну асфальтовую вершину за другой!

К помощи этого троса мы прибегали и тогда, когда мои детские силы иссякали. Я навсегда запомнил этот трос. Он был моим верным другом, молчаливым помощником, всегда приходившим на помощь в самые тяжёлые моменты. (улыбаюсь*)

И папа тянул меня, тянул…

Не чувствуя усталости, в поту, преодолевая боль в мышцах, он вытягивал меня, словно сейчас решалась моя судьба!

Но даже этот спасительный трос не освобождал меня от необходимости крутить педали. Нет, он лишь позволял крутить их чуточку менее яростно, даря передышку и возможность восстановить силы.

Дорога дышала опасностью, таясь в каждом повороте, шепча в порывах ветра, змеясь по километрам бесконечной трассы. Отец, словно ангел-хранитель, направлял меня к самой обочине, сам же, рискуя, прикрывал от безжалостного потока несущихся машин, от их стальной ярости, оберегая меня от нежданной беды. Малейшая оплошность, дрогнувшая рука на руле, секунда рассеянности водителя – и хрупкая нить жизни могла оборваться трагическим аккордом.

Отец верил в меня безгранично, а я, в ответ, боготворил его. И, словно оберег, эта взаимная, нерушимая вера хранила меня во всех наших совместных странствиях от любой беды, таившейся на дорогах.

Любой страх исчезал – когда со мной был рядом отец.

Я, словно львёнок, жмущийся к сильной, тёплой гриве льва-отца, чувствовал себя в полной безопасности, зная, что ничто не посмеет мне навредить в его тени.

На дороге я держался смело и уверенно. Каждая проносящаяся мимо машина закаляла меня, словно капля за каплей вливая бесстрашие в мою душу.

Внимательный взгляд отца, словно рентген, проникал вглубь моих физических возможностей. Он отмечал мою невероятную выносливость, силу, таившуюся во мне, словно спящий вулкан. И в час, когда это было необходимо, она пробуждалась.

Родители отмечали мою особенность: я нуждался в долгом восстановлении. Долгие часы сна были моим спасением, а отдых – жизненной необходимостью. Хорошо отдохнувший, я преображался в богатыря, полный сил и энергии. Но стоило мне недоспать, и я превращался в тень самого себя – вялый, апатичный и слабый.

Ранние подъёмы в детский сад были для меня настоящей пыткой, восхождением на эшафот. Каждое утро представляло собой титаническую борьбу, и мои родители совершали настоящий подвиг, чтобы поднять меня с постели.

И тогда отец нашёл гениальное решение, чтобы вызволить меня из сонного плена. Он заметил, что под звуки музыки я легко отбрасываю оковы сна…

На центральном рынке родители приобрели целую сокровищницу кассет для магнитофона, наполненную детскими песенками из любимых мультфильмов.

Рано утром отец тихонько включал магнитофон, словно дирижёр, дающий старт симфонии пробуждения. Музыка, подобно вольному танцу, заполняла комнаты нашего дома, проникая в каждый его уголок. И, конечно же, нежные отголоски долетали и до меня, словно ласковое прикосновение, нежно возвращая меня в мир бодрствования. А сам отец в это время начинал свою утреннюю зарядку.

Отец специально поднимался чуть раньше, зная, что на раскачку моего сонного царства требуется время. Колдовство пробуждения начиналось… Мелодии, сменяя друг друга, тихонько заползали в комнату, постепенно набирая громкость. И вот, словно цветок, я начинал раскрываться навстречу новому дню.

Воспоминание об этом вызывает непроизвольную тёплую улыбку. Это было гениально в своей простоте! И не просто оригинально, а чертовски эффективно!

Ведь утренний подъём ребёнка – это эпопея, достойная пера Гомера, подвиг, сравнимый с деяниями античных героев. (улыбаюсь*)

Итак, музыка звала… И вот уже совсем скоро, обуреваемый предвкушением грядущего дня, я готов был ринуться в отцовские объятия, чтобы вместе встретить новый рассвет активной зарядкой. А когда сон, словно цепкий плющ, опутывал меня особенно крепко, отец, словно былинный богатырь из сказок, подхватывал меня на плечи и, бережно придерживая, приседал со мной, сонным и расслабленным, словно пушинкой. Я дремал, с закрытыми глазами. (улыбаюсь*)

А через несколько минут уже был бодр и весел. Отец держал мои ноги, а я, хохоча, вышагивал на руках по комнатам. (улыбаюсь*)

Отец всегда начинал день с утренней зарядки перед небольшим зеркалом. И сейчас, вспоминая это, я невольно улыбаюсь. Помню, как в детстве меня охватывал какой-то странный, детский страх перед собственным отражением. Нет, это был не совсем страх, скорее, смущение. Я стеснялся себя.

Да, это чувство знакомо многим… Это то, с чем, рано или поздно, сталкивается каждый. Кому-то кажется, что его портит слишком длинный нос, кто-то видит в своих ушах сходство с Чебурашкой, а кто-то замечает предательский прыщик на лице…

Да, порой, вглядываясь в зеркальное отражение, мы обнаруживаем в себе так много недостатков, словно художник, выискивающий изъяны на собственном полотне.

Мы живём в мире, одержимом совершенством, где малейшая неровность – это повод для стыда, исправления, забвения.

Но Пизанская башня – символ именно благодаря своему изъяну. Она обрела бессмертие, не скрыв свой дефект. Она приняла его, вознесла на самую вершину, а потом защитила. Застывшая в вечном наклоне, словно бросая вызов гравитации, она шепчет простую, но важную истину: чтобы стать вечным, не обязательно быть идеальным. Достаточно просто стоять, даже когда мир изо всех сил пытается тебя повалить…

Одного мимолётного взгляда в зеркало было достаточно, чтобы лицо вспыхнуло румянцем, а губы невольно расплылись в улыбке. И без того абсурдную картину довершали тщетные наставления отца, пытавшегося отучить меня от этой неуместной улыбки.

Отец в своей тетради напишет: «Самое важное, нужно научить сына любить себя!»

И отец каждый день учил меня любить себя. Любить себя таким, каким я был. Задача, непосильная порой для многих. А ведь это – краеугольный камень нашей жизни! Целое искусство, глубокая философия – уметь любить себя, по достоинству оценивать, балансируя на тонкой грани между самобичеванием и нарциссизмом. И учиться этому, кажется, предстоит всю жизнь…

Ах да, чтобы увидеть себя в зеркале, мне приходилось взбираться на диван. Зеркало висело слишком высоко для меня, маленького.

Пройдут годы, я повзрослею и снова не смогу увидеть себя в зеркало, стоя в полный рост. А всё потому, что теперь оно окажется слишком низко. Придётся немного наклоняться, чтобы разглядеть своё отражение. И всё же, с зеркалом мы непременно подружимся. (улыбаюсь*)

И жареный лук постигла та же участь…

Воспоминания о детском саде до сих пор отзываются горечью во рту. Помню, как после безобразно приготовленного супа, сварганенного нерадивыми поварами, меня вывернуло наизнанку. В той злополучной похлёбке небрежно плавали ошмётки лука – скользкие, полусырые, отвратительные на вид. С тех пор жареный лук стал моим личным кошмаром. Я возненавидел его лютой ненавистью!

Вместе с луком из моей жизни ушли и супы. Стоило мне увидеть в тарелке эти предательские кусочки, как к горлу подступала тошнота. Даже мучимый голодом, я не мог притронуться к блюду, пока старательно не выковыривал вилкой проклятый лук, отодвигая его на самый край тарелки, словно обезвреживал бомбу. (улыбаюсь*)

Во мне с дедушкой Валерой – кровное родство, особенно в отвращении к жареному луку. Бабушка же, напротив, не мыслила жареной картошки без румяной зажарки. Эта кулинарная несовместимость не раз становилась яблоком раздора. Помню, Валерий Игнатьевич, завидев в картошке предательские золотистые кусочки, с нарочитой небрежностью откладывал вилку, всем своим видом демонстрируя оскорблённые чувства.

Но свежий лук… его я любил всегда!

Родители, смеясь, рассказывали, как в детстве я грыз его, словно сочное яблоко. (улыбаюсь*)

А с годами любовь не угасла, лишь трансформировалась.

Без его хрустящей свежести я не представлял обеда. Всегда – вот он, рядом с тарелкой, мой острый, белый друг. И так – каждый день! (улыбаюсь*)

В этом уже я – копия отца. Без лука и чеснока он не мыслил жизни. Зубчики чеснока, белые и острые, словно миниатюрная пирамида, всегда лежали рядом с его тарелкой, даже на самом торжественном застолье.

В нашей семье не было и тени брезгливости к этим дарам земли. Напротив, древние и целебные, лук и чеснок были нашей первой линией обороны против простуд и гриппа. Богатые фитонцидами, они стояли на страже нашего здоровья, не давая зловредным вирусам и бактериям ни единого шанса.

«Лук с чесноком – родные братья. Лук семь недугов лечит, а чеснок семь недугов изводит». – народная мудрость.

Я вырос, и на каком-то жизненном рубеже жареный лук ворвался в мою жизнь, став незаменимым спутником. Казалось, я готов добавлять его в каждое блюдо, словно художник, щедрой рукой приправляющий холст цветом.

Если бы кто-то сказал мне в детстве, что я полюблю жареный лук, я бы разразился хохотом. Это было немыслимо, невозможно!

Вот так и случается в жизни: не любишь, а потом – жить без этого не можешь…

Впрочем, мудрые люди давно подметили: «От любви до ненависти – один шаг. Как и наоборот… всего лишь маленький шажок».

Когда мы осилили 25 километров и добрались до нашей дачи, бабушка Наталья Васильевна, увидев нас, застыла в изумлении! Этот день врезался в её память на всю жизнь… (улыбаюсь*)

Этот день стал не просто днём – он стал триумфальным прорывом!

Тяжёлый путь дался нам на удивление легко. Поэтому отец, воодушевлённый, решил, что и домой мы вернёмся сразу. Отдохнув ночь, проспав рассвет и все намеченные планы, мы отправились в обратный путь, когда солнце уже величаво плыло по небосклону. Но времени на полное восстановление сил оказалось недостаточно. К усталости примешивалось изнуряющее знойное дыхание полуденного солнца, превратившего дорогу в невыносимую пытку, словно мы оказались в раскалённой духовке.

Обратный путь превратился в сущий ад, дорогу сквозь пекло – и в прямом, и в переносном смысле!

Вокруг расстилаются бескрайние поля, дрожащие от зноя.

Солнце в зените, раскалённое добела. В мареве дальней дали, словно мираж, застыли деревья, приютив в прохладной зелени ветвей тех, кто рождён парить в небесах.

Впереди извивается дорога… Раскалённая асфальтовая лента, словно змея, уползает в ослепительные объятья к успеху; хоть его и не было видно мне, но его отчётливо видел мой отец, зная, ради чего мы здесь, ради чего терпим эту изнуряющую жару.

Глаза наши прищурены, веки слипаются от пота. Тяжёлое дыхание обжигает лёгкие, словно пламя. На лицах застыла сосредоточенность, серьёзность, будто мы держим судьбу мира на своих плечах. Это не туристическая прогулка, не развлечение. Это настоящее сражение, битва, гораздо более жестокая и важная, чем обычное состязание между людьми. Это поединок с самим собой, где каждый метр – преодоление слабости, где внутренний потенциал вырывается на свободу, позволяя совершить невозможное.

Мы остановились посреди золотых морей, бескрайнего поля, теряющегося где-то на горизонте.

Я был вымотан до предела, изнеможён…

Я ведь был очень маленьким, а мой велосипедик, как любил в шутку говорить отец, был чуть больше спичечного коробка. (улыбаюсь*)

Слёзы хлынули водопадом, сил не осталось совсем…

Всё повторялось, словно кошмарная копия той ночи на горе, когда стужа вцепилась в меня ледяными когтями.

Только тогда до спасительного дома оставалось лишь несколько сотен метров, а сейчас – целая вереница километров, опалённых безжалостным солнцем…

Каждый сантиметр тела ныл, словно обожжённый, а усталость, пропитанная зноем, сочилась слезами бессилия.

Я не мог ехать дальше. Казалось, я исчерпал себя до дна, достиг той невидимой границы, за которой лишь пустота.

– Терпи, сын, – прошептал отец, и в голосе его дрожала суровая нежность. – Пока твои сверстники смотрят мультики, тебе сейчас тяжело, но придёт время, и тебе, сыночек, будет легко, а всем им – трудно…

Отец говорил долго, с той неотразимой убедительностью, что всегда отличала его. Необходимо было отыскать слова, те самые искры, что способны разжечь пепел угасших сил.

И отец нашёл слова!

Вытирая слёзы, изнеможённый до предела я через не могу садился на велосипед. Превозмогая каждую ноющую мышцу, сцепив зубы от боли, я яростно вращал педали, вгрызаясь в каждый километр неумолимого пути.

Мгновения слабости уступали место жгучему стремлению победы над собой.

Пот и слёзы, словно горький бальзам, омывали лицо, смешиваясь в солёную маску триумфа и боли.

Какое это было счастье вернуться домой. Словно живой, он ждал нас, раскинув объятия навстречу. Мы были героями! (улыбаюсь*)

В своей спортивной тетради отец с трепетом в сердце и вниманием ювелира словно выгравировал золотыми буквами, горящими отцовской гордостью, мой возраст на момент этого героического велопробега: «В 4 годика!».

Весть об этом путешествии вихрем пронеслась по всей семье Долей, пробуждая восхищение в сердцах ближних и дальних родственников. Молчать об этом было невозможно, как невозможно сдержать волну, разбивающуюся о скалы. В их глазах я читал не просто гордость, а признание моего скрытого потенциала, неукротимой воли к победе, жажды жизни, что горит, не угасая!

Это была моя награда за мужество, отзвук которой, словно колокольный звон, будет разноситься долгие годы. Мы с отцом доказали, что я достоин носить нашу фамилию, нести её знамя с той же силой, с какой я преодолел это немыслимое испытание…

Это испытание стало ещё одной ступенькой на нашей извилистой лестнице к большой цели. Мы грезили о головокружительном приключении, о дерзком велопробеге, что должен был привести нас прямо в сердце Украины, в златоглавый Киев…

Казалось, ничто не сможет встать у нас на пути, потушить этот огонь решимости. Мы были непоколебимы!

Но как же глубоко мы заблуждались…

Вся эта яркая, звенящая палитра жизни в одно мгновение обернётся тусклой, чёрно-белой гравюрой боли и разочарования…

Глава 25. «Грань»

Лето 1988 года.

– Сань, ну не в обиду, конечно… – Тро́ха почесал затылок и оглядел друга с сочувствием и лёгкой иронией. – Но одеваешься ты так себе. Ща, погоди… есть у меня кое-что, думаю, тебе подойдёт.

Он пружиной вскочил с дивана и полез в шифоньер.

– Нашёл!

В руках у него были модные джинсы.

Саша аж на миг застыл, словно по команде «смирно».

В те времена джинсы были почти валютой. Их доставали по знакомству, меняли, берегли. Они сразу делали «крутым».

– Джинсы?.. Мне? – в глазах его вспыхнуло неподдельное изумление, как будто перед ним явилось нечто волшебное, доселе невиданное.

– Да, тебе, бери. Не новые, но выглядят – отпад!

Саша примерил – и будто стал другим. Прямая спина, уверенный взгляд. Те же плечи, те же руки, а ощущение – другое.

Троха смотрел и улыбался.

– Вот. Совсем другое дело.

Для него самого эти джинсы были ценностью. Но он отдал их легко – как отдают только близким. Он дарил не вещь, он искренне дарил другу возможность почувствовать себя на городских улицах увереннее.

У Саши никогда не было джинсов. Этот бесценный подарок преобразил его, словно накинул на плечи плащ уверенности, окутал аурой крутизны и моды.

Они были добротные, скроенные на совесть. Сели идеально – сказалось практически похожее телосложение.

Эти джинсы, словно хранители незыблемых воспоминаний, прослужат долгие годы, напоминая о дружбе, которая не измерялась деньгами.

Сергей рос в хороших условиях, разительно отличавшихся от обшарпанных квартир с оборванными обоями, где ютилась большая часть его сверстников. Его воспитывали интеллигентные, порядочные родители – полная противоположность опустившимся алкоголикам или вовсе отсутствующим матерям и отцам, чьи тени маячили в судьбах других ребят.

И в этом, пожалуй, Сергей и Саша были идентичными душами, двумя каплями в океане благополучия. Они оба росли в атмосфере любви и уважения, окутанные родительской заботой.

Но их души, словно птицы в золотой клетке, рвались на волю. Им грезились бури и штормы, они жаждали разорвать шёлковые нити этой удушающей благодати.

Если Саша был вынужден искать в этом мире себя, то Сергею, напротив, было невыносимо скучно оставаться собой. Зато душой он расцветал, становясь Трохой. Он вжился в эту роль. Жизнь превратилась в захватывающий спектакль, где каждый миг – новый эпизод, проживаемый с упоением, словно он – герой пылкого любовного романа.

– Да брось ты, Сань, – лениво отмахнулся Троха от излишней благодарности друга. – Носи с удовольствием. С девчонками внешний вид – половина успеха!

Да, в этом он знал толк – он был искусен в плетении тонких сетей обольщения, истинный виртуоз греховных игр.

Троха никогда не упускал возможности новых знакомств с девчатами. Он просто подходил и начинал говорить – легко, уверенно, будто давно знакомы. Он действовал по одному лишь ему известному, выверенному алгоритму.

Он чувствовал, кто податлив, а кто неприступен. В этом деле у него был внушительный опыт.

Девчонки смеялись, краснели, терялись. А он уже знал – дело сделано.

Даже матёрые ребята, отслужившие в армии и познавшие суровый закон зоны, обращались к нему за помощью в сердечных делах. Он, словно купидон, с лёгкостью знакомил их с девушками, а они, в благодарность, становились его покровителями, готовыми в любой момент подставить плечо и защитить в трудную минуту.

Троха всегда одевался с иголочки. Он был щепетилен в вопросах внешнего вида, словно лелеял мечту прослыть красавцем, хотя сам же, бравируя перед пацанами, иронично вопрошал: «Красивый мужчина?.. Да ну, смешно звучит… Как это? Не понимаю».

Когда он причёсывался, то вскидывал голову, невольно приоткрывая рот. Его неровные зубы, возможно, и были той искрой, что зажгла в нём пламя внутренней борьбы. Именно эти недостатки, или, скорее, осознание их, заставляли его действовать, не сидеть сложа руки в ожидании, когда та или иная красавица сама бросится на шею.

Он не боготворил девушек, скорее сам купался в лучах их обожания. Некоторые были готовы на всё ради его взгляда. Саша, свидетель этой вакханалии, видел, как красивые девушки постоянно вились вокруг него.

А его сердце было непроницаемо; им двигала лишь одна неутолимая потребность… и больше ничего. Размышления о чувствах очередной избранницы были ему чужды. Только плотское влечение. Привычка брать пивзавод штурмом, словно крепость, помогала и здесь. Он не находил преград на этом пути. Он играл роль завоевателя.

Его словарный арсенал позволял находить подход к любой, но сердце тянулось всё же к более наивным созданиям.

Он был поэтом соблазна, жонглирующим словами, словно искусный фокусник картами. Девушки были падки на его чары, и он, словно опытный ловец, плёл сети сладких речей. Он завоёвывал девичьи сердца не красивыми чертами лица, а своей харизмой, своей сумасшедшей сексуальной энергией. Многие в тайне жаждали такого запретного приключения. И он им дарил эти незабываемые острые ощущения.