«СЫН СВОЕГО ОТЦА»

Однажды они забрели в гости к какой-то симпатичной девушке. Саша никогда прежде не встречал её, и она сразу же пленила его взгляд. Но её внимание, казалось, всецело принадлежало Трохе, с которым она была уже знакома. Без лишних слов и томных взглядов, без ухаживаний, без цветов и шоколадных комплиментов, он увлёк её в свою стихию в тот же день. Всё происходило легко и просто, как в фильмах для взрослых. Саша слышал её стоны за стеной, переплетённые со сладострастными криками.

Утолив мимолётную страсть, Троха с вальяжной поступью вышел из комнаты, махнул Саше рукой, и они поехали дальше по своим делам, оставив за собой лишь эхо страсти.

В подъездах, на стенах туалетов, на гаражах, на глухих заборах – везде было начертано мелом: «Троха».

Он никогда не ленился заниматься саморекламой.

В те времена все писали свои прозвища, но он выделялся особенным желанием к уличной славе.

Скандалы, интриги, потасовки – в этом он всегда умудрялся быть на виду. Любую историю выворачивал так, что сам выходил чуть ли не героем.

Пацаны только переглядывались.

– Троха, да хорош гнать уже, – вздыхал кто-нибудь.

– Чё гнать? – тут же заводился он. – Всё так и было!

Он ещё какое-то время спорил, размахивая руками, а когда видел, что никто уже не верит, ухмылялся и бросал:

– Ладно, может, чуть приукрасил… Но в целом – чистая правда.

Да, многих пацанов раздражали его «приукрашивания», но девушки, напротив, находили подобный стиль общения чарующим. Им был нужен не унылый реалист, а благородный рыцарь в сияющих доспехах, герой волшебной сказки. Таким и виделся им Троха.

Но была одна неприступная вершина – Светлана, его одноклассница, в которую он был безответно влюблён. На неё его чары не действовали. Возможно, годы, проведённые за одной партой, раскрыли ей истинное лицо Серёжи – искусного фантазёра, чьи сладкие речи действовали лишь на незнакомок, готовых поверить в любую выдумку.

Все знали: в парке 1 Мая гулять девушкам, особенно не местным, было небезопасно.

В тенистых зарослях у реки Луганки, что лениво окаймляла парк, скрывалось укромное местечко. Многие ребята, ведомые романтическими порывами, приводили сюда своих избранниц. Природа сама позаботилась о благоустройстве этого уголка, превратив кустарник в подобие дикого, увитого зеленью дворца. Здесь даже стоял небрежно сколоченный столик, свидетель неторопливых бесед и, порой, выпитых в тишине бутылок.

Троха не был исключением. Он часто прибегал к услугам этого места, балансируя на опасной грани, порой переходя её запретные границы.

И это уже походило на изнасилование. Не было крика, не было сопротивления, не было заявлений, но это не делало происходящее менее страшным.

Он отводил очередную избранницу в тень, начиная своё колдовство, словно волк, заманивающий Красную Шапочку в чащу.

Он казался воплощением грозной решимости. Общение наедине, вдали от посторонних глаз, было его ритуалом, таинством, в которое он никого не допускал. Он обладал даром располагать к себе, ведь внешность его отнюдь не выдавала зверя.

Он уводил их к реке, продолжая говорить – спокойно, ровно, давая девушкам время созреть, принять неизбежность, понять, что попали в капкан, из которого уже не вырваться.

И вот, очередная жертва, наивная и беззащитная, она молчала и только крепче сжимала сумочку, будто это могло её спасти.

Совершив грязное дело, он вынырнул из кустов, небрежно застёгивая ремень, будто ничего не произошло.

– Сань, будешь? – бросил он, надменно кивнув в сторону тёмной зелени, где угадывались бледные очертания брошенного тела.

Саша замер, словно обратился в камень, осознав всю чудовищность выбора, представленного ему – он растерянно отвёл взгляд и, не произнеся ни звука, отвернулся.

Безусловно, все мальчишеские мечты, словно мотыльки, кружили вокруг запретного огня влечения. Обнажённые, неземной красоты женские тела возникали в его снах, сотканных из шёпота желаний.

Нестерпимое томление отведать плод познания, сорвать завесу с неизведанного, одновременно манило и пугало Сашу, заставляя сердце биться в лихорадочном ритме.

Ведь всё только на картинках, протёртых уже до дыр.

Да, он жаждал близости, но не такой… не осквернённой, не лишённой душевной чистоты. Воспитание, словно невидимая священная стена, преграждало путь к дьявольскому искушению.

Всё происходящее было чуждым, диким, словно вымазанным грязью и пороком. Он был против подобного.

Не таким мир рисовали родители в его детстве. Он хоть и всё глубже погружался в пучину улицы, где царили законы волчьей стаи – жестокие и порой бессмысленные. Но он отчаянно цеплялся за тот свет, что вложили в него родные: родители, дяди и тёти, словно оберегая хрупкий огонёк от ледяного ветра. Сохранить его было неимоверно тяжело. А улица смотрела на него косо. Ждала, когда он станет таким же, как остальные…

Подобным методом Троха познакомился с Мариной – ослепительной блондинкой с голубыми глазами, чей облик пробуждал в памяти пленительные образы Мэрилин Монро. Она источала магнетическую сексуальность, смело бросая вызов серым будням и жаждала острых ощущений. Кокетливая искра плясала в её взгляде.

Она ступила в парк одна, окутанная звенящей тишиной, которую лишь изредка нарушали шаги редких прохожих.

Полуденное солнце щедро заливало деревья и аллеи золотым светом, наполняя душу безмятежностью.

Увидев её, Троха, объятый страстью, ощутил внезапную сексуальную жажду. Не в силах противиться этому порыву, он переступил черту и насильственно завладел ею.

Каково же было изумление Саши, когда на следующий день он вновь увидел её в парке. А вскоре – вот она уже прогуливается с Трохой, держа его за руку, утопая в его взгляде влюблёнными глазами, совсем забыв про своего парня, который проходил срочную службу, каждую секунду думая о ней, о своём солнышке. Он не подозревал, что его солнышко одаривает поцелуями уже другого.

Но такие love story были скорее исключением. В большинстве случаев подобные методы разрушали личности, ломали судьбы, переворачивали жизни юных девушек.

Изнасилования, особенно в криминальном сердце города – Камброде, носили массовый характер.

Часто девушки исчезали без вести.

Родители, раздавленные горем, безутешно взывали к небесам, тщетно пытаясь отыскать своих пропавших дочерей…

Однажды вечером, предвкушая дискотеку, которая вот-вот должна была вспыхнуть огнями и ритмами, Саша неспешно прогуливался по аллеям парка. Беззаботная улыбка, игравшая на его губах, внезапно смылась волной тревоги – чья-то чужая рука, словно клещами, впилась в его ладонь.

– Сашенька, умоляю, помоги… – прозвучал надтреснутый, но до боли знакомый женский голос.

Обернувшись, Саша узнал свою одноклассницу – Таню Ладик.

В её глазах плескался неподдельный ужас, от которого кровь стыла в жилах. Голос дрожал, а руки бились в мелкой, нервной дрожи, словно пытаясь удержаться за спасательный круг.

Она угодила в ловушку, словно трепетная лань, застигнутая хищным волком, чей взгляд, острый как кинжал, уже предрешил печальную участь этого нежного создания.

Он сидел совсем рядом, в уютном уличном кафе. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, когда его добыча внезапно вскочила со стула. Лишь в глубине глаз вспыхнул хищный блеск. Он знал: этот вечер пропитан его властью, и она, как бабочка, угодившая в сети, обречена. Ничто в этом мире уже не вырвет её из его цепких лап…

Это был Чак.

Лишь от одного упоминания его прозвища содрогался весь Камброд. Страх, словно густой туман, окутывал каждого, кто видел и знал его. Даже бесстрашный Троха ощущал леденящий холодок, стоило Чаку появиться в поле зрения. Каждое его движение, каждое шипящее слово дышали неприкрытой угрозой, словно он сам был соткан из тьмы.

В сравнении с ним, Троха – просто озорной мальчишка.

Чак был намного старше, ему было около двадцати. Искривленный позвоночник диктовал ему походку враскачку, словно конь, передвигающийся по шахматной доске. Далёк от атлетического сложения, он высился костлявой жердью, пугающе худощавым, как оживший Кощей.

Отталкивающая внешность лишь подчёркивала его наглость и жестокость. Он обладал серьёзными связями. Жизнь его протекала в ресторанах, где он упивался своей властью и безнаказанностью: «всё берётся силой» – таков был закон тех времён, и он следовал ему беспрекословно.

Мать крутилась в зыбком мире валютной проституции, её пристанищем был район гостиницы «Дружба». В этом мутном омуте она водила знакомство с воротилами преступного мира, матёрыми уголовниками и авторитетами.

А напротив, вздымался новоявленный, известный валютный бар «Кардифф» – средоточие роскоши и пороков, место для избранных. Раскинувшись у подножия многоэтажного дома, он завлекал в дразнящие обещания недозволенного.

Чак ощущал подобные места своей гаванью, пристанищем, где он и ему подобные прожигали время. Здесь каждый вдыхал воздух опасности, и она же сочилась из них.

Именно с крыши этого дома, словно сломанная кукла, однажды сорвалась девушка, которая жила на квартале Героев Сталинграда. Она часто бывала в этом баре. Тогда все шептались, не сомневаясь: её сбросили.

Слухи ходили разные. Саша, разумеется, не мог их не слышать. Он знал немало жутких историй, исходом которых становились сломанные жизни. Представлял, во что может вылиться общение Тани с Чаком, словно видел разверзающуюся бездну.

И вот, в этот миг на весах бытия решалась судьба хрупкой, испуганной девичьей души. Участь одноклассницы была всецело в руках Саши…

Она и не ведала, что, словно утопающая, ухватилась за соломинку – тонкую и ненадёжную. Ведь Саша лишь начинал своё знакомство с улицей, только вливался в зыбкую иерархию местных авторитетов. Он был ещё никто, песчинка, не имевшая ни веса, ни влияния, чтобы тягаться с людьми такого калибра.

Он мог отпустить её руку.

Сделать вид, что ничего не заметил.

Пройти мимо.

Найти тысячу собственных оправданий.

Лишь мимолётный, неосторожный взгляд, брошенный в сторону Чака, мог стать той искрой, что разожжёт всепоглощающее пламя больших проблем. А дерзкая попытка вступить с ним в открытый конфликт, заступившись за одноклассницу, – и вовсе могла обернуться непредсказуемыми, роковыми последствиями. Саша с леденящей ясностью понимал это.

Но девичьи глаза, полные всепоглощающего ужаса и трепетной, уловимой надежды, прожигали душу, не позволяя остаться безучастным. В этих глазах плескался первобытный страх, а её пальцы сжимали его ладонь – холодные, влажные, дрожащие.

Она верила, что Саша станет её спасением. Верила истово, доверчиво, как ребёнок, каким, впрочем, и являлась, ведь ей было, как и ему, всего четырнадцать лет.

И эта безоглядная вера влила в Сашу невиданную силу и смелость, словно даруя крылья…

Не помочь – значило бы предать.