«СЫН СВОЕГО ОТЦА»

Игнат Сергеевич был мастером на все руки, за что ни возьмётся – всё расцветало. Краснодеревщик с искрой божьей, он умел вызывать душу из дерева, являя миру дивные творения. И стоило ли удивляться, что даже простой забор, рождённый его руками, ликовал ярким узором на холсте унылой улицы, словно песня среди молчания.

В памяти навсегда отпечатались яркими красками шумные, ликующие застолья, когда вся родня, словно стая перелётных птиц, слеталась вместе за одним щедро накрытым столом. В такие дни души воспаряли в унисон, и хор голосов, сплетаясь с переборами гитары, возносил любимую песню к самым небесам: «Родительский дом» – эти добрые и нежные слова, словно лучи солнца, согревали наши сердца.

Эта песня стала гимном этого дома!

Здесь всегда царила атмосфера праздника: звон гитарных струн, взволнованные голоса, читающие стихи, задушевные песни… Здесь всегда было много людей – близкие и дальние родственники, верные друзья, добродушные соседи.

То было счастливое время. Мы, словно кованные одной судьбой, являли собой сплав дружбы и несокрушимой силы. Каждый – незыблемая скала, готовая грудью встретить любую бурю, защищая ближнего своего.

Вера друг в друга – вот что питало неугасимый дух нашей семьи Долей. Доверие, выкованное годами, стало незыблемым фундаментом нашей мощи!

Когда люди умеют дружить, они способны на невозможное. Ибо дружба, словно крылья, возносит человека к немыслимым свершениям. Объединённые сердца – неприступная крепость!

За столом часто звучали серьёзные речи. Я, подобно жадной губке, впитывал каждое слово, чувствуя, как вместе с ними расцветает во мне зерно чести и достоинства. Так, постепенно, меня и запрограммировали стать тем, кто я есть…

Будто сейчас вижу вечерние прощания с родными.

Вся семья высыпала во двор, объятия были крепкими, поцелуи обжигали щёки, а улыбки, сквозь подступающую грусть, казались хрупкими, словно осенние листья. И, будто заклинание, плыло в сумеречной тишине дружное эхо прощальной песни:

«Будьте здоровы, живите богато,

А мы уезжаем до дому, до хаты.

Мы славно гуляли на празднике вашем,

Нигде не видали мы праздника краше.

Как в вашем колхозе широкое поле,

Пускай же для счастья цветёт ваша доля…»

И наша Доля цвела! (улыбаюсь*)

Александр Игнатьевич всегда с тёплой улыбкой именовал этот дом «базой». Где бы ни застала его жизнь, возвращение сюда он предвкушал с неизменной твёрдостью в голосе и характерным причмокиванием губ: «Пора, на базу!»

Как сейчас помню тот вечер: мы на велосипедах возвращались домой с «базы», когда тьма уже плотно окутала город. Холод пронизывал до костей, сырость липла к коже. Тусклый свет фонарей едва пробивался сквозь пелену над улицей Ленина, по которой мы двигались к горе, где возвышалась 11-я поликлиника. И вот, в своих беспечных резиновых кедах, я не заметил подстерегавшую меня лужу. Холодная вода мгновенно обдала ноги, пропитав их насквозь. Ледяной ветер, казалось, с садистским удовольствием издевался надомной.

Эта гора в тот вечер превратилась в мой личный Эверест, в суровое испытание духа и тела. Сколько слёз, сколько боли, сколько мужества она увидела тогда…

Отец тренировал меня с беспощадной суровостью, видя во мне будущего чемпиона. В его глазах горел огонь мечты – видеть меня первым, лучшим из лучших!

Воспитание с каждым днём обретало черты не просто строгости, а некой спартанской закалки. Чтобы было примерно ясно, насколько оно было суровым, поведаю один эпизод…

Однажды, упражняясь на турнике в доме, я не удержался и сорвался вниз, всем весом обрушившись на спину… Упал я знатно. Острая, словно раскалённый кинжал, боль пронзила позвоночник, вырвав из груди болезненный стон. Сдержать хлынувшие слёзы оказалось выше моих сил.

Отец, услышав мой плач, возник словно из ниоткуда, вихрем обрушившись на меня. Удар, жёсткий и неожиданный, словно хлёст молнии, мгновенно высушил слёзы. Боль отступила, затмеваясь первобытным страхом.

Инстинкт самосохранения, словно пружина, вытолкнул меня на ноги. Я рванул прочь из комнаты, спасая то, что ещё оставалось целым. (улыбаюсь*)

Какая там боль… Пыль секунд, не более!

О ней я позабыл в то же мгновение. Единственная, всепоглощающая мысль билась в голове: как уберечь себя от новой порции отцовской любви. (улыбаюсь*)

Отец, вспоминая, скажет: «Я даже не замечал, что ты был таким маленьким. Я всегда видел в тебе взрослого.

И требовал соответственно – как со взрослого, а не ребёнка. А сейчас, глядя на фотографии, просто удивляюсь: какой же ты, сыночек, тогда был совсем маленький»

Да, мне пришлось повзрослеть раньше времени…

Пять букв имени, словно игла, засунутая под ноготь, стали моей мотивацией и моей движущей силой!

При одном воспоминании о Вадике – о его надменном лице, о каждом проделанном унижении – слово «не могу» теряло власть.

Преодолевая подобные испытания, когда боль и изнеможение заставляли утирать градом катившиеся слёзы, я выжигал слабость калёным железом воли, одержимый лишь одной мыслью: смыть оскорбление со своей чести!

Хм, да, отец ко мне относился как к взрослому. И это в какой-то мере было именно так. Я и сам никогда не чувствовал себя маленьким, чужим в мире взрослых. Это выделяло меня среди сверстников.

Но, несмотря на это, я всё равно оставался ребёнком и, как все дети, жил в своём каком-то красочном и наивном мире, название которому – счастливое детство. (улыбаюсь*)

Зайчик… Этот образ врезался в память навсегда. (улыбаюсь*)

Кто такой зайчик? Хм, ну на то время я его представлял примерно так: юноша ростом с человека, с лицом обычного парня, но с ушками и маленьким хвостиком. И, конечно же, облачённый в белоснежную шерсть…

Да, с фантазией проблем у меня никогда не было. (улыбаюсь*)

Отец возвращался с центрального рынка и неизменно передавал привет от зайчика – щедрый привет в виде горсти сладостей: конфет и печенья. Мои детские, наивные глаза загорались неподдельным любопытством. Как же я был удивлён!

– Но откуда же он меня знает? – задавал я вопросы. – Пап, ты обязательно передавай ему от меня привет! – говорил я серьёзно, с непоколебимой детской верой.

Отец продолжал свой рассказ о зайчике, вспоминая, как тот и ему когда-то передавал сладкие приветы. И я, как когда-то он, смотрел на отца восхищёнными глазами, полными беззаботного счастья.

Теперь же и я, заворожённый историей, даже приоткрывал рот, ловя каждое слово. Мне было невероятно приятно получать приветы от этого доброго и чудесного зайчика.

– Так пусть он к нам приходит! – восклицал я, проявляя детское гостеприимство.

Сердце трепетало в предвкушении встречи с ним, с этим загадочным зайчиком, сотканным из грёз и шёпота ветра. Я жаждал увидеть его, прикоснуться к его тайне.

Отец утопал в глубине моих доверчивых глаз, и ему становилось немного неприятно из-за того, что приходилось обманывать своего сыночка, который ему так, так верит…

Да, нам приходится обманывать. И часто мы обманываем тех, кто нам дороже всего на свете, тех, кого боимся потерять…

Но иногда обман становится щитом, оберегающим от суровой правды, и мы прибегаем к нему, движимые благими намерениями.

Я счастлив, что отец подарил мне эти незабываемые дни, дни настоящего счастливого детства. И пусть обман, и пусть не правда, но иногда так сильно хочется всем нам быть обманутыми…

И всё же обман я не любил. Как и отец. Он всегда стремился к безупречной искренности со мной, даже к откровенности. Говорят, искренность – добродетель, а откровенность – непозволительная роскошь. Но в наших отношениях эта роскошь стала цементирующим раствором нашей крепкой дружбы. И я платил ему той же монетой, изливая душу без утайки, не тая ни единой мысли, не страшась задавать самые сокровенные вопросы.

Смутно, словно сквозь дымку детских воспоминаний, проступает вопрос, некогда терзавший моё любопытство: близость между мужчиной и женщиной.

– Откуда берутся дети? Как это всё… происходит? – донимал я отца, пытаясь проникнуть в тайну, окутанную завесой взрослой секретности.

К чести отца, он никогда не избегал этих разговоров. Напротив, чувствуя приближение взросления, он старался подготовить меня к неизведанному.

– А можно сделать детей, не снимая штанов? – однажды выдал я с серьёзностью мудреца вопрос, который взрослому показался бы нелепым, но для меня был непостижимой загадкой, казалось, занимавшей всё моё детское сознание.

Отец улыбнулся.

– Пап, ну неужели нельзя как-то избежать… этого процесса?

Помню, одна мысль об этом таинственном акте вызывала дрожь, словно по коже пробегали мурашки страха и неприятия. В моём неокрепшем детском воображении это представлялось чем-то пугающим и непостижимым.

– То, что сейчас тебя, сыночек, пугает, – отец опустился на колено, чтобы видеть мои глаза, – со временем расцветёт в источник твоей силы, станет твоим самым откровенным, неиссякаемым родником вдохновения, твоей тайной сладостью.

– Сладостью? – я вскинул брови, пытаясь осознать его слова. – Слаще конфет?

– Да, сынок, – отец тепло улыбнулся. – Женщина для мужчины – самая желанная, самая изысканная конфетка. Нет ничего на свете вкуснее и слаще. И, конечно же, опасней…

Я задумался, почесал затылок в нерешительности и, после долгой паузы, сказал: – Я бы лучше выбрал шоколадку…

Отец, весело рассмеявшись, ласково потрепал меня по волосам.

– Всему своё время... – от уголков его глаз, словно от брошенного в воду камешка, разбежались лучистые морщинки, тысячи крошечных солнц, искрящихся жизненной мудростью.

Да, время – великий архитектор мироздания, расставляющий всё на свои предопределённые места. Мы не рождаемся мудрецами, но исподволь, под его неумолимым прикосновением, обретаем зрелость и понимание.

Именно время, словно искусный ювелир, шлифует наши души, превращая некогда несформированные сердца либо в сверкающие бриллианты бесценного опыта, либо в тусклые осколки бессмысленной суеты…

Так вот, возвращаясь к тому вечеру, к той горе, что уже дышала мне в спину, когда до дома оставалось лишь рукой подать… Именно тогда мои силы предательски начали иссякать. Ноги, окоченевшие и измученные, словно онемели.

Я застыл, словно врос в землю… Мы замерли на полпути. По щекам безудержно текли слёзы, обжигая, как кислота. Голова опустилась, и руки бессильно повисли вдоль тела.

В кромешной тьме мы стояли на пустынной дороге. Ни машин, ни души вокруг. Только луна, пронзительно холодная и далёкая, усыпанное бриллиантами звёзд небо и мы вдвоём: отец и сын. Скорее, отец и маленький сыночек, ведь я был тогда совсем кроха, рассекавший воздух на своём верном «Зайке-2».

Отец молчал, погружённый в свою непроницаемую тишину. Время застыло в вязкой темноте, нарушаемой лишь тихими, дрожащими всхлипами моего плача. И вдруг, словно расколов этот мрак, прозвучал его голос: Хорошо, давай и я сейчас начну с тобой вместе плакать? – Он выдержал долгую, тягучую паузу и твёрдо закончил: – Поплакал? А теперь – надо ехать!

Отец приобнял меня, прижал к себе, и почти неслышно, с бездонной любовью в голосе, прошептал: – Надо, сыночек, надо ехать.

Собравшись с духом, я грубо вытер рукавом непрошеные слёзы, вскочил на велосипед и, стиснул зубы, словно стараясь проглотить горечь поражения.

Невозможно описать бурю эмоций, захлестнувшую меня, когда, словно маяк надежды, я увидел свет родных окон, манящих теплом и уютом домашнего очага.

Это была победа, оплаченная слезами, победа сквозь боль и отчаяние, победа, заставившая улыбнуться сквозь пелену влажных ресниц.

Я до сих пор помню, как мама, полная тревоги и нежности, согревала мои окоченевшие на ледяном ветру ноги, словно возвращая к жизни.

Тогда казалось, что я преодолел самое страшное. Но суровое крещение холодом и обжигающим ветром оказалось лишь предвестием настоящей, беспощадной проверки на прочность.

Впереди ждало нечто большее, невообразимое испытание…

Великий, знаменитый день, вошедший в историю моей жизни!

По возвращении домой отец сразу занесёт мой возраст в свою спортивную тетрадь, увековечивая эту цифру для истории. Ведь с течением времени поверить в то, что мы одолели это испытание в столь юном возрасте, станет почти невозможно…

Глава 23. «Друзья»

Лето 1988 года.

– Пацаны, только выпить нужно сразу! – произнёс пожилой мужчина охрипшим голосом, плеская водку в гранёный стакан до краёв.

Прямо в здании железнодорожного вокзала, в гуще суеты, на втором этаже, одно из сидений превратилось в наспех организованный столик с закуской. Вокзал, словно людской муравейник, жил под неусыпным оком милиции, где мерно сновали патрули. Распитие спиртного в общественном месте, разумеется, было под запретом. Действовать приходилось дерзко и молниеносно, не давая себе времени на раздумья и стараясь не привлекать излишнего внимания.

Тро́ха, не говоря ни слова, схватил стакан. Словно ныряльщик, набирающий воздух перед прыжком в ледяную воду, он шумно выдохнул в сторону и одним махом осушил стакан до дна. Жгучая волна прокатилась по телу, заставляя поморщиться и на мгновение прикрыть глаза.

Звук льющейся водки вновь наполнил стакан. Троха бросил взгляд на Сашу, в котором читалось невысказанное, но понятное без слов приглашение в бездну. Саша, с тяжким выдохом, опрокинул стакан, словно принимая судьбу, закусил губу и зажмурился.

Даже для бывалого любителя огненной, стакан водки – не шутка. А для четырнадцатилетних пацанов это и вовсе стало сокрушительным ударом, словно хук справа в челюсть. Мир взорвался калейдоскопом красок и звуков, земля ушла из-под ног, а на лицах застыла блаженная, безумная улыбка, словно приклеенная.

Ранее Троха, презрев закон, искусно сплёл паутину лжи, дав ложные показания милиции. Тем самым он укрыл от правосудия матёрого рецидивиста, чьи руки в тот день совершили очередное злодеяние.

Этим человеком был старый вор, чья душа, словно вспаханное поле, изъязвлена терниями криминальной жизни. Прожжённый карманник, он хорошо знал Серёжу и, словно путник, нашедший в пустыне глоток воды, был ему несказанно благодарен.

К водке он не прикоснулся. Бутылка, словно ледяная статуя, и наспех сколоченный столик с незатейливой закуской служили своеобразным приношением благодарности.

Обменявшись парой фраз, он, ухмыльнувшись, крепко пожал руку Серёже и растворился в пёстрой, бурлящей толпе. Здесь, в этом хаотичном водовороте манящих карманов и рассеянных взглядов прохожих, он чувствовал себя не просто как рыба в воде, а словно хищная щука в мутном омуте, полном золотых рыбок.

Троха часто помогал старшим, таким образом он завоёвывал себе авторитет и уважение.

Стрелки часов показывали полдень. Весь день был впереди. Но сознание уже тонуло в зыбком тумане, всё закружилось в безумной карусели, где реальность искажалась до неузнаваемости, и здравый смысл бессильно отступал перед натиском безрассудства.

Друзья шатаясь двинулись в сторону парка 1 Мая, пересекая стальные нити железнодорожных путей. Троха, неизменно верный своим чудачествам, приблизился к столбу, где, словно забытая деталь пейзажа, висел щиток парковой связи громкого оповещения. Палец небрежно коснулся кнопки, уголок губ дёрнулся в хищной усмешке, и он выдохнул в гулкую пустоту, картавя фирменно и дерзко: «Камблод – сила!»

И его голос, усиленный эхом, прокатился по всему вокзалу, басовито отражаясь от стен и вагонов. Для диспетчерской смены этот полуденный ритуал, скорее всего, стал привычной какофонией, частью монотонного течения вокзальной жизни.

В парке 1 Мая, поодаль от цветастой карусели, уныло потягивали пиво какие-то мужики. Мальчишки, едва познакомившись и моментально сдружившись с ними, уже приобщились к их скромному пиршеству. Но пиво, словно мимолётная радость, предательски иссякло. Мужики разочарованно махнули руками, словно смирившись с жестокой судьбой.

Троха, призадумавшись, почесал за ухом.

– Сейчас организуем! – бодро заявил он, нетвёрдо поднимаясь на ноги и слегка покачиваясь, словно кораблик на волнах.

Друзья взяли у мужиков десятилитровую пластиковую канистру и с безумной улыбкой двинулись в направлении близлежащего пивзавода.

Трохе было не впервой лазить туда за хмельным зельем. Тропа к бесплатному пиву давно стала для него привычной.

Друзья проскользнули через задний двор и, чудом преодолев в своём хмельном состоянии исполинские ворота, проникли на территорию индустриального царства.

Троха знал, куда идти, он шёл впереди, за ним следовал Саша.

Прямо посреди разгара рабочего дня двое незваных гостей, словно так и надо, вошли в цех. Конвейер нёс бутылки, звенела линия розлива, рабочие были заняты делом.

Троха, с полуоткрытым ртом, словно заправский блатной на неспешной прогулке, уверенно и вальяжно оглядывался вокруг. Мимо рабочих, сквозь пелену хмельного забытья, скользил его равнодушный взор, не задерживаясь ни на одном лице. Воспоминания, словно мутные волны, лениво перекатывались в голове, выстраивая зыбкую картину знакомого места. Безразлично проплывая мимо фигур в рабочей одежде, он силился собрать воедино осколки прошлого, припомнить, где и что здесь к чему.

И казалось, весь цех разом уставился на этих дерзких нарушителей, посмевших вторгнуться на охраняемый объект.

Троха, неторопливо обводя взглядом притихших от их внезапного появления тружеников, будто невзначай смутившихся, лениво покачивал в руке канистру.

– А где тут у вас пивком заправиться можно? – спросил он с нарочитой невозмутимостью.

– Как вы сюда попали?! Вон отсюда, живо! – взвилась голосом разъярённой фурии одна из женщин, в которой угадывалась бригадирша.

Взревел словесный поединок.

– Да тебе что, жалко что ли? – огрызнулся Троха. – Мы сейчас по-быстрому пивка наберём и уйдём. Нечего орать!

После этих слов женский пронзительный крик, словно сирена, захлестнул гул конвейера. Мужики, прожжённые работяги, молчаливо взирали на развернувшуюся сцену, и лишь мимолётные взгляды, украдкой брошенные друг на друга, выдавали затаённые усмешки: «Эх, мальчишки, сорванцы!»

В это мгновение резкие крики и грохот заставили друзей обернуться. В цех ворвалась грозная охрана, словно стая голодных псов. Как выпущенные из лука стрелы, они вылетели из цеха, а за спиной уже дышала погоня.

Впереди маячил спасительный забор, через который они проникли сюда. Троха, юркий и резкий, словно дикий кот, взмыл вверх, играючи преодолевая огромные ворота. Саша же, словно прикованный к земле, не мог вскарабкаться.

Троха застыл, словно изваяние, на вершине ворот. Секунды превратились в вечность. Медлить было нельзя. В его глазах отразилось отчаяние друга, застрявшего внизу. Бросить его означало предать не только дружбу, но и честь. Троха, ведомый кодексом настоящего товарищества, где дружба крепка, как сталь, принял решение мгновенно.

Спрыгнув с забора, он бросился на помощь другу, словно ангел-хранитель, спустившийся с небес. Инстинктивно зажмурившись от случайного удара подошвой кроссовка по лбу, из последних сил он вытолкнул друга на вершину окаянного забора. Но тот, не удержавшись, словно мешок с картошкой, рухнул вниз, но уже в безопасности, за пределами досягаемости охранников.

Троха отчаянно попытался вскарабкаться вновь, но в последний миг грубые руки охранников схватили его за ноги. С яростным рывком, словно вырвав кость из сустава, его сбросили вниз, в пропасть асфальтовой бездны. Глухой удар разнёсся эхом. Саша услышал лишь стон боли, а следом – ликующий, торжествующий крик победителей, поймавших сорвавшегося с небес нарушителя.

– Ну что, щенок, добегался?! – проскрежетал голос из-за ворот, когда Трохе скрутили руки.

А в это время в парке, словно затаив дыхание, ждали возвращения смельчаков, дерзнувших пойти на пивзавод штурмом. Предчувствие недоброго витало в воздухе, сгущаясь с каждой минутой…

И вот, в конце аллеи показалась одинокая фигура. Саша, уныло прихрамывая, брёл навстречу толпе. Кровоточащие и стёртые локти, пыль и грязь, покрывавшие его одежду, говорили сами за себя.

Ребята кинулись к нему, с тревогой вглядываясь в лицо: – Саня, что случилось? Где Троха?

Мужики, словно хор, с нескрываемой тревогой выкрикнули: – А канистра где?

Чуть поодаль, словно в тени густых деревьев, приютилось кафе-мороженое. Там, на увитой плющом летней террасе, Саша, окружённый молодёжью, поведал о случившемся: Серёгу поймали…

Ребята в печали понурили головы. А мужики, махнув рукой на бестолковое хулиганство юнцов, стоившее им драгоценной канистры, побрели восвояси с поникшими плечами…

И вот, по центральной аллее парка, величаво, под конвоем двух милиционеров, шествовал Троха. Парк замер, словно зачарованный, внимая этой диковинной процессии.

– Гляньте, Троха! Троха! – прошелестело по толпе, как ветер по осенней листве.

Для него эти мгновения были дороже сокровищ мира. Он купался в лучах всеобщего внимания, шествуя, словно триумфатор после великой битвы.

Ребята во главе с Мариной, вихрем сорвавшись со стульев, бросились навстречу плененному герою.

Троха улыбнулся, бережно отёр слёзы с глаз Марины.

– Товарищи милиционеры, умоляю, отпустите Серёжу! – молила она.

В едином порыве парк, словно взбудораженный муравейник, постепенно окружал кольцом Троху и его конвоиров. И вот уже со всех сторон неслись просьбы об освобождении Серёги.

Троху не просто уважали – его боготворили!

В парке 1 Мая не было человека, не знавшего Троху.

Он был прирождённым предводителем. Каждый его день был пропитан духом авантюры, и он, словно магнит, притягивал к себе приключения, оказываясь в самом их эпицентре.

Именно он был вдохновителем и главным организатором дерзкой, стремительной, как порыв ветра, переправы на дискотеку – переброски непомерно длинной лавочки через ров.

Лавочку, эту упрямицу, работники парка раз за разом уносили подальше, но именно её колоссальной длины всегда так не хватало для нового дерзкого броска. И эта спецоперация повторялась вновь и вновь…

Дискотека пульсировала в ритме молодёжной жизни, словно неукротимое сердце той эпохи. Танцплощадка в парке 1 Мая, подобно затерянному острову грёз, возвышалась над реальностью. Вокруг, словно ленивое ожерелье, вился ров с фонтанчиками, которые, капризные и непредсказуемые, то радовали искрящимися струями, то замолкали в задумчивом безмолвии.

Входной билет на этот островок свободы стоил 50 копеек.

В те времена это были деньги, имевшие вес: фруктовое мороженое обходилось в 7 копеек, ароматная булочка – в 9, а ржаной хлеб – в 16.

И те, кто гордо находился на танцплощадке, словно дразнили своей избранностью, сегодняшней успешностью, ведь попасть на эту дискотеку считалось очень престижно, пусть даже некоторые, оказавшись там, лишь скромно стояли, наблюдая за танцующими.

В самый разгар дискотеки, когда толпа превратилась в бушующее море тел, омывающее всё вокруг, Троха собирает отряд отчаянных добровольцев.

Под его знамёна, словно мотыльки на свет, легко слетались сопливые сорванцы, в мгновение ока преображаясь в доблестных и бесстрашных рыцарей. Его отряд ополчения был подобен вихрю восторга, сметающему любые преграды на пути к заветной цели.

И вот, под оглушительные аккорды «Белых роз» – гимна юности, эхом разносившегося по всей стране благодаря «Ласковому маю», – ребята, окрылённые дерзостью, бросались в атаку, стремясь ворваться в мерцающее сердце дискотеки.

И они углублялись в сумрак сада, где темнота сгущалась, предвещая нечто таинственное. То были минуты волнующего страха, предчувствия чего-то острого, захватывающего дух.

Там стояла длинная лавочка с изящными завитушками. Она была тяжёлой и надёжной: дубовые доски, крепкие железные основания, украшенные причудливыми узорами.

Сам ров от края до края был метров пять в ширину. Преодолеть такое препятствие казалось почти невозможным, даже когда в нём не было воды. Вскарабкаться по выгнутой стене было не так просто – руки соскальзывали, не за что было ухватиться.

С лицами, озарёнными лукавыми улыбками, мальчишки, словно крадущиеся тени, поднимали лавочку и несли к краю зияющей пасти рва. Там, замирая от напряжения, дыша через раз, они бережно поднимали ношу и, задыхаясь от усилий, бесшумно, без единого грохота, словно пушинку, укладывали на другой берег.

Им приходилось действовать молниеносно и неслышно, ведь совсем рядом, по другую сторону дискотеки, в ореоле фонарей, бдительно вышагивали блюстители порядка.