Крещение Руси

Алексей вспомнил, как стоял перед псковичами, и слова его обрели чеканную твердость:

— Но паче всего... — он выделил это слово, — закон греческий не велит забывать обычай дедовский, коли он правде не противен. Ромеи позволяют славить Бога на родном языке, чтят голос народа. Воззрите на болгар или сербов — приняли они крест, но не стали греками. Остались они сами собой, сохранив речь свою и облик, но обрели силу новую и свет разума.

В повисшей тишине тяжело поднялся Добрыня:

— Лекарь дело речет! Если бы худа была вера греческая, не приняла бы её бабка твоя, князь, мудрая Ольга!

Велемир сидел неподвижно, с непроницаемым лицом. Но Алексей заметил, что руки волхва сжались в кулаки. Побелевшие костяшки пальцев выдавали его внутреннее напряжение.

«Задел за живое», — с удовлетворением отметил Алексей.

Владимир ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чаши:

— Решено! Слова — лишь ветер. Пошлю верных людей своих в чужие земли. Пусть своими очами узрят храмы булгарские, немецкие и греческие. А как вернутся — поведают правду!

Князь обвел зал тяжелым взглядом рубленого лица.

— К ромеям, в Царьград, отправка самая важная. Поведет посольство боярин Ждан! С ним Добрыня. С ними — волхв Велемир, дабы своим жреческим оком козни углядел.

Вельт медленно склонил голову, изображая смирение.

Вдруг Владимир повернул голову к Алексею:

— И ты, лекарь, с ними пойдешь. Византию знаешь, языком их владеешь. Будешь толмачом и глазами моими потаенными.

Сердце Алексея пропустило мощный удар. Свершилось. Исторический фатум свел их с Вельтом на одной палубе.

Совет продолжался ещё долго. Обсуждались составы других посольств: к волжским булгарам, к немцам, к хазарам; сроки отправления, дары, которые следовало взять с собой, маршруты путешествий.

Алексей слушал вполуха, всё ещё переваривая новость о своём включении в посольство. Он будет в составе той самой делегации, которая, согласно летописям, сыграет решающую роль в выборе веры Владимира.

«История в моих руках. В самом буквальном смысле», — эта мысль одновременно пугала и наполняла его странным воодушевлением.

Когда совет завершился и люди начали расходиться, Велемир неожиданно подошёл к Алексею. Остановился рядом, говоря так тихо, чтобы слышали только они двое:

— Похоже, нам предстоит совместное путешествие, лекарь, — усмешка скользнула по его губам. — Интересное совпадение, не находишь?

— Воля князя, — сдержанно ответил Алексей, встречая его взгляд.

— О, воля, несомненно, — кивнул Велемир. — Только воля иногда направляется нужными словами, подходящими ситуациями... — Он наклонился ближе, и Алексей уловил странный запах, исходивший от него — смесь трав, металла и чего-то химического, не принадлежащего этому времени: — Надеюсь, путешествие будет... познавательным. Особенно для тех, кто умеет смотреть сквозь время.

С этими словами волхв развернулся и ушёл, растворившись в толпе расходящихся участников совета. Алексей проводил его взглядом, чувствуя нервную дрожь.

Это была угроза. Прямая и недвусмысленная.

Вельт ясно дал понять — их противостояние выходит на новый уровень. Не просто конкуренция при дворе, а прямое столкновение во время долгого путешествия, вдали от Киева, где меньше свидетелей и больше возможностей для... радикальных действий.

«Что ж, я готов к этому», — мрачно подумал Алексей.

Он вышел из палаты и нашёл Яру, ожидавшую во дворе. Быстро пересказал ей результаты совета.

Лицо её помрачнело:

— Вельт в составе посольства — это серьёзная проблема, — сказала она, понизив голос до шёпота. — Он будет всеми способами пытаться исказить впечатления послов, принизить красоту православного богослужения, возможно, даже организовать какие-то неприятные инциденты...

— Но и я буду там, — возразил Алексей. — Смогу противодействовать его влиянию.

— Да, но... — Яра замялась, взгляд её стал тревожным. — Будь предельно осторожен. Вельт очень опасен, особенно теперь, когда знает, кто ты. Он может попытаться избавиться от тебя во время путешествия. Несчастный случай, нападение разбойников, внезапная болезнь...

— Я буду начеку, — пообещал Алексей. — К тому же у меня есть аварийный маяк на крайний случай.

— Используй его только в абсолютно критической ситуации, — предупредила Яра. — Появление других Хранителей в прошлом создаст временную аномалию, которую будет сложно скрыть. Лучше этого избежать.

Они медленно шли по вечернему Киеву, обсуждая план действий на ближайшие недели. До отправления посольства оставалось время — месяц, а может, и больше. Нужно было использовать его максимально эффективно: укреплять позиции при дворе, собирать информацию о планах Вельта, готовиться к предстоящему путешествию.

Но главное — продолжать лечение княжны Премиславы. Это был ключ к доверию Владимира, к возможности влиять на его решения.

«Всё очень сложно, — думал Алексей. — Слишком много переменных, слишком много рисков. Но я должен справиться».

Ради истории. Ради будущего. Ради своей семьи, оставшейся там, в далёком времени, которое ещё только предстоит создать.

За окнами киевских домов зажигались огни — лучины, свечи, жировики. Ночной город готовился ко сну, не подозревая, что среди его жителей находятся двое людей из далёкого будущего, ведущие невидимую битву за его прошлое.

Последующие дни растворились в хлопотах и подготовке к дальнему путешествию. Алексей не прекращал лечить княжну Премиславу — с каждым днём румянец на её щеках становился ярче, а кашель слабее. Девочка уже могла подолгу сидеть у окна, наблюдая за жизнью княжеского двора, а иногда даже выходила с нянюшкой в сад, жмурясь от солнца, точно котёнок.

Святополк тоже шёл на поправку — рана на голове затягивалась чистым рубцом без нагноения, а сломанная рука постепенно срасталась. Княжич был благодарен лекарю и, несмотря на обычную для мальчишек браваду, послушно следовал всем его указаниям.

Ярослава тем временем укрепляла связи среди женской половины княжеского терема. В руках у неё были иголка и нитки, а на языке — искусно вплетённые истории о чудесах византийской веры, подаваемые так непринуждённо и естественно, что даже самые консервативные боярыни слушали с интересом, забывая о своей недоверчивости к чужеземке.

Однажды, возвращаясь от Премиславы по сумрачному коридору терема, Алексей услышал низкий голос, окликнувший его:

— Лекарь! Задержись-ка на слово.

Алексей обернулся. В нише, у резного деревянного столпа, стоял Добрыня — широкоплечий, с проседью в бороде, с глазами, видевшими немало битв. Правая рука князя и один из самых влиятельных людей в Киеве.

— Значит, с нами в Царьград направишься, — Добрыня подошёл ближе, от него веяло запахом кожи, дыма и смутного аромата трав, которым окуривали одежду против моли.

Воевода оглянулся — коридор был пуст. Понизил голос до шёпота:

— Скажи правду, не гневясь. Неспроста ты в Киеве объявился именно сейчас, когда князь о новой вере думу думает?

Алексей почувствовал неприятный холодок страха. Неужели и Добрыня что-то подозревает?

— О чем речь ведешь, честной воевода? — спросил он осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не юли, не девка красная, — Добрыня прищурил глаз, рассматривая лекаря, словно диковинную монету. — Давно за тобой примечаю. Не обычный ты врачеватель, сколь бы искусным в ремесле ни был. Больно много ведаешь о рядах княжьих, о кознях здешних. И явился в самую пору, когда подмога такая в споре надобна была.

Сердце Алексея застучало чаще. Он быстро взвесил варианты и решил рискнуть с полуправдой — Добрыня всё равно не поверит в полное отрицание:

— Зришь в корень, воевода, — сказал он тихо, глядя Добрыне прямо в глаза. — Не просто лекарь я. — Он выдержал паузу. — Прислан я мужами... кои о крепости союза Руси и ромеев душой радеют. Кои мыслят, что принятие греческого закона великим благом для земли твоей станет.

Добрыня кивнул, словно его подозрения только что подтвердились:

— Так я и помышлял, — он задумчиво почесал густую бороду. — Сам цесарь тебя снарядил, не иначе?

Алексей уклончиво пожал плечами:

— Скажем так — имею я некие связи в Царьграде. Но не для лазутства я здесь, не для козней супротив воли княжьей. — Он встретил испытующий взгляд воеводы прямо, без робости. — Лишь для того, чтобы помочь князю выбор здравый да вольный сделать. Без неволи, своим разумом.

Добрыня хмыкнул, но в глазах читалось скорее одобрение, чем неприязнь.

— А что скажешь о волхве Велемире? — неожиданно спросил он, и от этого вопроса у Алексея внутри всё напряглось.

— А что о нём думать надобно? — Алексей решил быть осторожным.

— Не изворачивайся, лекарь. Что ты сам о нём мыслишь?

Алексей помедлил, взвешивая слова:

— А ты сам, честной воевода, что о нём скажешь?

Добрыня усмехнулся, оценив ход:

— Не тот он, за кого себя выдаёт... — он помолчал, поглаживая рукоять меча, — как, впрочем, и ты. — Глаза его сузились. — Но вот в чём разница: глядя на тебя, не чую я душой кривды. А от него... — Воевода не договорил, только рукой махнул, отгоняя дурную мысль.

— Почему так считаешь? — осторожно спросил Алексей.

— Примечаю за ним с той поры, как при дворе объявился, — Добрыня ещё раз оглянулся и понизил голос до шёпота. — Больно многое знает, больно многое умеет. И настырно против новой веры ратует, особливо против греческой. Будто не жрец он языческий, а ворог лютый всего христианского.

Алексей задумчиво кивнул:

— Стало быть, свои причины тому имеет.

— Может и так, — Добрыня вдруг положил тяжёлую, как медвежья лапа, руку на плечо Алексея. От неё исходило ощущение силы и надёжности. — Но вот что хочу молвить тебе: я за выбор закона греческого стою крепко. И не только из соображений державных, хоть союз с ромеями Руси корысть великую сулит. — Взгляд его стал вдруг глубже, мудрее. — А потому ещё, что зрю в вере этой глубину и мудрость, коих в иных законах не сыскать.

Он сжал плечо Алексея так, что тот едва не поморщился:

— В пути до Царьграда с Велемиром ухо востро держи, глаз не смыкай, — наклонился ещё ближе, и Алексей почувствовал запах мёда и хмеля в его дыхании. — Не тот он муж, к кому спину без опаски оборотить можно. Разумеешь ли?

— Разумею, воевода. Благодарствую за науку.

Когда тяжёлые шаги Добрыни стихли в глубине коридора, Алексей прислонился к холодной каменной стене, чувствуя, как дрожат колени. Умный боярин подозревал и его, и Вельта. Но, по крайней мере, Добрыня был на их стороне в вопросе веры. Потенциальный союзник, чья поддержка могла оказаться решающей.

«Надо рассказать Яре», — подумал он, направляясь к их жилищу.

— Знаешь, Добрыня догадывается о нашей истинной миссии, — сказал Алексей вечером, когда они с Ярославой остались одни в доме. Он сидел у очага, протягивая руки к огню — вечера становились прохладными. — Не о путешествиях во времени, конечно, но о том, что мы здесь с определённой целью.

Яра помешивала отвар в маленьком глиняном горшочке. Травяной аромат наполнил комнату — мята, чабрец, что-то ещё, пряное и успокаивающее.

— По историческим данным, именно он активно поддерживал выбор православия, — кивнула она, зачерпывая варево деревянной ложкой и пробуя. — Византия много лет вела с ним переговоры. Если он действительно на нашей стороне, это очень хорошо.

— А если он просто использует нас в своих целях? — Алексей принял чашу с горячим отваром из её рук.

— Вполне возможно, — Яра задумчиво потёрла шрам на запястье — старую, почти незаметную отметину, оставшуюся у неё от какой-то прошлой миссии. — Но пока наши цели совпадают, это не проблема. Главное — не терять бдительности.

Отвар был горьковатым, но приятным. Он разливался теплом по телу, снимая усталость дня.

— Яра, — Алексей посмотрел на огонь, — иногда я думаю: а имеем ли мы право так вмешиваться в историю? Может, Вельт прав, и каждый народ должен идти своим путём?

Ярослава резко повернулась к нему:

— Ты забыл нашу клятву? — В её голосе прозвучала сталь. — Мы Хранители. Мы не меняем историю — мы защищаем её от изменений. Это Вельт и «Новый путь» пытаются переписать то, что должно произойти. — Она опустилась рядом с ним, глаза её были серьёзными. — Ты же видел данные Амира. Если Русь не примет православие, через двадцать лет тут будет совсем другой мир. И он отразится на всей истории Европы.

Алексей вздохнул, сделал ещё один глоток отвара:

— Я знаю. Просто иногда... всё это кажется таким сложным. Таким запутанным.

— Так и должно быть, — мягко улыбнулась Яра. — Если бы наша работа была простой, любой мог бы ею заниматься.

В день перед отъездом Алексей пришёл проверить Премиславу в последний раз. Княжна заметно окрепла — кашель исчез полностью, румянец играл на щеках, в глазах светился интерес к жизни. Она сидела у окна на низкой скамеечке, вышивая что-то на небольшом куске ткани.

— Слышала я, уезжаешь с посольством батюшки? — спросила она, откладывая рукоделие, когда Алексей закончил осмотр.

— Да, княжна, — кивнул он. — Но не тревожься — сестра моя Ярослава продолжит твоё лечение по моим указаниям. К моему возвращению ты должна быть совсем здоровой.

Премислава кивнула, задумчиво теребя кончик косы. Потом, решившись, спросила:

— Лекарь, а правда ли, что в Царьграде женщины могут учиться наукам и искусствам? Или только мужам дозволено?

— Чистая правда, — улыбнулся Алексей, радуясь её любознательности. — В Византии многие знатные женщины получают хорошее образование. Они изучают языки, философию, медицину, искусства. Императрица Ирина даже правила империей самостоятельно, без мужа.

— Чудно как, — Премислава мечтательно посмотрела в окно, где над Киевом кружили ласточки. — Может, когда-нибудь и у нас так будет?

— Я уверен, что будет, — Алексей ободряюще коснулся её тонкого плеча. — Особенно если умные девочки, такие как ты, будут стремиться к знаниям.

Премислава улыбнулась ему — детская улыбка, но с проблеском той красоты, которая расцветёт через несколько лет:

— Привези мне что-нибудь из Царьграда, — попросила она, слегка смутившись. — Куклу красивую, может быть, или ткань для нарядного платья. Нянюшка говорит, там ткани особые есть — шёлковые, тонкие как паутинка, но прочные.

— Обязательно привезу, княжна, — пообещал Алексей. — А ты береги своё здоровье и слушайся мою сестру. Она хоть и строгая иногда, но добрая и мудрая.

«Как она похожа на мою дочь», — со щемящей тоской подумал Алексей, выходя из светлицы. Его собственный ребёнок, оставшийся в будущем, был примерно такого же возраста. Интересно, существует ли его дочь сейчас, или изменения во временной линии уже стёрли её? От этой мысли к горлу подкатил комок.

Вечером Алексей и Ярослава допоздна обсуждали детали предстоящего путешествия. Они расположились за столом, где между ними лежала старая пергаментная карта побережья Чёрного моря. Тусклый свет лучины отбрасывал на стену их увеличенные тени.

— Вот на этих участках, — Яра провела пальцем вдоль извилистой нити Днепра, останавливаясь на нескольких отметинах, — на порогах придётся несладко. Ладьи волоком тащить — кровавая работа.

— Знаю, — Алексей склонил голову в знак согласия. — А дальше — открытое море, где нас могут подстерегать пираты.

— Или «случайный» шторм, устроенный технологиями Вельта, — добавила Яра, хмуро глядя на карту. — Будь предельно осторожен в пути. Он знает, кто ты, и может попытаться избавиться от тебя во время путешествия.

— Я не дам ему такой возможности, — Алексей достал из тайника под половицей маленький кристалл — аварийный маяк для связи с центром Хранителей.

Яра взяла его за руку, сжимая пальцы с неожиданной силой:

— Надеюсь, он не понадобится. Но будь готов ко всему.

В глазах её Алексей вдруг увидел странное выражение — не просто тревогу о коллеге, а что-то более глубокое, личное. Это поразило его.

— Яра... — он мягко сжал её ладонь. — Ты так волнуешься за меня, словно мы знакомы сто лет. Почему?

Она опустила глаза. Свет пламени выхватил тонкий, застарелый шрам на её запястье.

— Потому что я теряла напарников в прошлом, Леша, — голос её дрогнул, обнажив спрятанную глубоко внутри травму. — Времени плевать на нас. А мне — нет. Возвращайся живым.

На рассвете холодного осеннего дня киевская пристань тонула в густом тумане над Почайной. Речной ветер приносил запахи воды, смолы и дыма от костров, где готовили утреннюю трапезу.

Избранники княжеской воли готовились отправиться в дальний путь к берегам Боспора Фракийского (совр. назв. Босфор). Им предстояло увидеть греческое богослужение, впитать атмосферу Второго Рима и вернуться с отчётом, который мог определить судьбу всей Руси на столетия вперёд.

Сам великий князь Владимир приехал провожать миссию на берег. Он стоял на берегу — величественный, облачённый в багряное корзно, скреплённое на плече массивной золотой фибулой с переплетающимся узором. Лицо его было серьёзным, взгляд — цепким и внимательным, словно он хотел запомнить каждое лицо.

Гул голосов стих, когда князь поднял руку, призывая к тишине. Он обратился к послам кратко, по-военному:

— Мужи мои верные! — голос разнёсся над рекой, заставив вспорхнуть стаю чаек. — Отправляю вас в путь дальний с миссией, от коей судьба державы зависеть может. — Взгляд его обходил лица собравшихся, задерживаясь на каждом. — От того, что увидите своими очами, что услышите своими ушами, как рассудите своим умом — будущее народа нашего зависит. — Он сделал шаг вперёд, и голос его стал жёстче, требовательнее. — Смотрите зорко, слушайте мудро, возвращайтесь с правдой неискажённой на страхом, ни златом. Бог, какой бы ни был, да хранит вас в пути!

Послы склонили головы в почтительном поклоне, затем начали рассаживаться по ладьям. Алексей краем глаза заметил, что Велемир держится особняком от остальных. Волхв стоял у самой кромки воды, задумчиво глядя на противоположный берег, словно высматривая там что-то невидимое другим. Когда их взгляды встретились, Велемир слегка кивнул — это было похоже на признание начала нового этапа их противостояния, безмолвный вызов.

Тревога шевельнулась в груди Алексея, но он постарался отогнать её. «Что бы ни задумал Вельт, я буду готов», — сказал он себе.

Ярослава подошла к нему, когда он уже собирался подняться на борт ладьи. На ней был простой дорожный плащ, капюшон откинут, и ветер играл с выбившейся из косы прядью волос.

— Береги себя, брат, — сказала она, обнимая крепко, по-мужски. Её голос был тихим, только для него: — Помни: от твоих действий зависит судьба не только Руси, но и многих других народов.

— Я не подведу, — Алексей встретил взгляд соратницы, в котором читалась тревога, скрытая за напускной суровостью. — Береги себя. И Премиславу.

Он поднялся на борт ладьи, где уже сидели другие члены посольства. Гребцы, мощные парни с обветренными лицами, оттолкнулись длинными вёслами от причала. Суда медленно отошли от берега и, подхваченные течением, двинулись вниз по реке.

Алексей стоял на корме, глядя на удаляющийся берег, где маленькая фигурка Яры всё ещё была видна среди провожающих. Где-то в глубине души шевельнулось странное чувство — словно он прощается с ней навсегда.

«Глупости, — одёрнул он себя. — Я вернусь через несколько месяцев. И мы закончим нашу миссию».

Ладьи набрали ход, и берег постепенно растворился в утреннем тумане.

ГЛАВА 7. Путь из варяг в греки

Днепр нёс ладьи на юг неторопливо, словно давая путникам время осмыслить серьёзность предстоящего. Вёсла мерно погружались в тёмную воду, гребцы работали слаженно — привычный ритм, выработанный годами плавания. Майское небо расстилалось над головами чистым куполом, солнце превращало речную гладь в полотно из расплавленного серебра.

Алексей устроился на носу ладьи, жадно впитывая взглядом открывающиеся виды. По обоим берегам тянулись густые леса — величественные дубравы, перемежающиеся с нежными березняками и строгими соснами. Время от времени среди деревьев показывались небольшие селения — десяток-полтора покосившихся изб за частоколом. Крестьяне, завидев ладьи с княжескими стягами, выходили на берег, кланялись низко, долго провожая взглядами процессию.

Прохладный ветер взъерошил волосы Алексея. Он поёжился, теснее закутываясь в плащ. Мысли невольно возвращались к оставленному позади Киеву и к неизвестному, ожидающему впереди Константинополю. Два мира, две цивилизации, и он, путешественник из будущего, застрял между ними, пытаясь повлиять на ход истории.

— Великий путь это, Алексий. — Купец Твердислав, кряхтя, подсел к нему, с видимым удовольствием устраиваясь на свёрнутых шкурах. Седая борода купца колыхалась на ветру, а глубоко посаженные глаза с хитринкой смотрели на молодого лекаря. — Путь «из варяг в греки». Тыщи купцов, воинов, послов прошли по нему. Богатства несметные, товары диковинные...

Твердислав помолчал, разглаживая бороду и глядя на воду с таким видом, будто читал в её струях древние тайны.

— Но и опасностей полон. Пороги, что ладьи в щепки разбивают. Печенеги, что из засады нападают. Бури, болезни, голод... — Он неожиданно резко повернулся к Алексею. — Готов ли ты, лекарь, к такому испытанию?

— Полагаю, выбора у меня нет, — Алексей улыбнулся, чувствуя, как покачивание ладьи начинает убаюкивать. — Как и у всех нас.

— Часто ходил этим путём? — спросил он у купца, пытаясь отвлечься от наступающей дремоты.

— Трижды до Царьграда добирался. — Твердислав важно кивнул, и в голосе его прозвучала нескрываемая гордость. — Дважды назад вернулся с товаром добрым и прибылью честной.

Купец поморщился, будто от внезапной боли, и лицо его потемнело.

— А в третий раз... — Он машинально потёр шрам на шее. — Пираты у самого Константинополя напали, половину груза забрали. Еле живым остался.

Он замолчал, погрузившись в явно неприятные воспоминания. Ладья мягко покачивалась, солнечные блики играли на воде, словно насмехаясь над мрачными мыслями старого боярина. Вдруг он встряхнулся:

— Но ты не бойся, лекарь. — Твердислав с силой хлопнул Алексея по плечу. — Мы посольство княжеское, не торговцы. Князь Владимир нас дружинниками опытными снарядил, оружием добрым. Да и Добрыня с нами — воевода умелый, в боях закалённый. Сам в руку ранен был, а десять греков уложил. — Он снова хлопнул Алексея. — Доберёмся, не сумневайся!

К вечеру первого дня ладьи причалили к берегу для ночлега. Гребцы, кряхтя от усталости, вытащили суда на песчаную отмель. Дружинники быстро и слаженно разбили лагерь — сказывались годы воинского опыта. Вскоре запылали костры, и воздух наполнился ароматом дыма и жареной рыбы — кто-то из воинов успел закинуть сеть и выловил несколько крупных лещей.

Алексей помогал собирать хворост на опушке ближайшего леса. Он с удовольствием разминал затёкшие от долгого сидения в ладье ноги. Солнце неспешно опускалось за кромку леса, окрашивая небо в насыщенные алые и золотистые тона. Запах сосновой смолы смешивался с ароматом реки и вечерней прохлады.

— Красиво, правда? — Голос Добрыни заставил Алексея вздрогнуть. Воевода подошёл неслышно, неся охапку дров.

— Очень, — Алексей выпрямился, всматриваясь в закатное небо. — В Константинополе таких закатов не увидишь — город большой, дым, толчея. А здесь...

— Здесь Русь, — Добрыня бросил дрова к разгорающемуся костру. Его широкоплечая фигура, казалось, заполнила собой всё пространство. — Земля наша, небо наше, воздух наш.

Добрыня неожиданно замолчал, взгляд устремился вдаль, туда, где розовели последние лучи солнца, а голос стал необычно задумчивым.

— А ведомо ли тебе, лекарь... коли веру новую примем — изменится ли всё это? Или останется прежним?

В голосе сурового воеводы Алексей с удивлением уловил неуверенность, почти детскую растерянность. Это тронуло его.

— Земля, небо, воздух останутся, — ответил он, осторожно укладывая хворост в костёр. — Изменятся люди. Их взгляд на мир, их понимание своего места в нём.

— К лучшему или к худшему? — В голосе Добрыни прорезалась неожиданная хрипотца.

— Это покажет время, — Алексей выпрямился, глядя прямо в глаза воеводе. — Но я верю, что к лучшему.

Огонь между ними разгорался всё ярче, отбрасывая причудливые тени на их лица. Добрыня долго смотрел на Алексея, будто пытаясь разглядеть в нём что-то невидимое обычному взгляду, потом молча кивнул и направился к другим кострам, где собирались дружинники.

Когда ночная темнота окончательно опустилась на берег Днепра, вся компания собралась у костров. Вечерняя трапеза была простой — печёная рыба, хлеб, вяленое мясо и квас. Но после дневного перехода еда казалась необыкновенно вкусной, и Алексей с удовольствием подкреплялся, наблюдая за своими спутниками.

Молодой дружинник, которого звали Всеволод, достал гусли и начал наигрывать протяжную, щемящую душу мелодию. Несколько голосов подхватили — запели песню о Днепре-реке: