Крещение Руси

Велемир медленно выпрямился, открыв глаза. Взгляд его встретился с взглядом Алексея, и в нём читался явный вызов, если не насмешка.

— Я уже начал обряд исцеления, великий князь, — произнёс он спокойно, с уверенностью опытного целителя. — Боги наши помогают сыну твоему, слышат моё обращение.

— Пусть и лекарь своё умение явит, — рыкнул Владимир, и рука его, сжимавшая эфес меча, чуть дрогнула от нетерпения. — Коль двое за жизнь чада биться станут — вернее дело будет!

Волхв отступил в сторону, но взгляда не отвёл. Алексей чувствовал его на своём затылке — тяжёлый, оценивающий, ожидающий малейшей ошибки.

Он подошёл к столу и начал осмотр. Ребенок был без сознания, дыхание неровное, пульс слабый, но ощутимый. На голове — глубокая рана, откуда всё ещё сочилась тёмная кровь. Правая рука вывернута под неестественным углом — открытый перелом, осколок кости виднелся сквозь разорванную плоть. Грудь... Алексей осторожно ощупал рёбра — целы, хотя сильно ушиблены.

— Мне нужно промыть и зашить рану на голове, — сказал он, не отрываясь от осмотра. — Затем заняться рукой. Потребуется время и помощь — кто-то должен крепко держать его, когда буду вправлять кость.

— Всё, что потребуется, — коротко кивнул Владимир, отступая на шаг. — Только помоги.

Алексей немедленно взялся за работу. Сперва — рана на голове. Тщательно промыл её отваром трав с антисептическими свойствами. Осмотрел повреждение — глубокое, до самой кости, но череп, к счастью, оставался цел. Повезло.

Зашивал тонкой иглой из своего набора — шёлковая нить, прочная и эластичная. Стежки выходили ровные, аккуратные. Алексей работал быстро, но без суеты — руки не дрожали, движения были точными и уверенными.

Всё это время Велемир стоял рядом, наблюдая за каждым движением. Алексей ощущал его присутствие, но не позволял себе отвлекаться. Сейчас жизнь пациента была важнее любого соперничества.

Зашив рану на голове, он перешёл к руке. Открытый перелом предплечья выглядел пугающе — белая кость торчала сквозь разорванную плоть, окружающие ткани опухли и посинели.

— Держите отрока крепко. Сейчас он очнется от боли, — предупредил Алексей побледневших гридней.

Он нащупал края обломков кости. Резкий вдох — и жесткий, выверенный рывок.

Во влажном хрусте кости потонул дикий детский крик: Святополк выгнулся дугой и снова обмяк. Но кость встала на место идеально. Алексей быстро обработал разрыв, наложил тугие лубки и забинтовал.

— Жить будет. Мозги не задеты, — выдохнул Хранитель, вытирая окровавленные руки чистой ветошью. — Кость срастется. Главное теперь — не допустить горячки от гнилой крови.

Владимир шумно выдохнул, напряжение покинуло его огромную фигуру.

— Ты останешься подле него на ночь, лекарь. Глаз не сомкнешь, — приказал он смягчившимся тоном.

— Конечно, светлый княже, — немедленно согласился Алексей. — Только позволь послать за некоторыми травами, что остались дома.

Владимир кивнул и отдал распоряжение. Слуга побежал выполнять поручение.

Когда в палате остались только Алексей, раненый Святополк и несколько притихших слуг, к нему неожиданно подошёл Велемир.

— Хорошая работа, лекарь, — произнёс он, и в голосе его прозвучало... уважение? — Быстро, чисто, уверенно. — Велемир оценивающе осмотрел наложенную повязку. — Где ты научился так обрабатывать раны? — Он сделал паузу, взгляд его стал острым и пронизывающим. — Не в Царьграде, полагаю?

— Почему ты так думаешь, волхв? — спокойно ответил Алексей, продолжая наблюдать за пульсом пациента.

— Твои методы... необычны, — Велемир наклонился, внимательно изучая наложенную повязку. — Слишком... для нашего времени.

Последнее слово он произнёс тише, почти шёпотом. Недвусмысленный намёк на то, что он знает о происхождении Алексея из будущего.

Алексей прямо встретил его взгляд:

— Я учился у лучших мастеров. В разных землях, не только в Царьграде.

— Разумеется, — кивнул Велемир с едва заметной усмешкой. — В разных землях. И, может быть, в разных... временах?

Прямой вопрос, почти открытое признание. Алексей почувствовал, как сжались челюсти:

— Не понимаю, о чём ты говоришь, волхв.

— Думаю, понимаешь, — Велемир выпрямился, и его тень накрыла Алексея. — Мы с тобой плывем в одной лодке, вот только гребем к разным берегам.

С этими словами он развернулся и вышел из палаты, оставив Алексея наедине с тревожными мыслями.

«Вельт знает. Определённо знает, кто мы такие. И открыто бросает вызов».

Игра становилась всё опаснее.

ГЛАВА 6. Испытание вер

Алексей не отходил от ложа Святополка ни на шаг, измеряя пульс и проверяя дыхание. Когда жар переходил в лихорадку, он менял влажные полотенца и поил стонущего в бреду отрока целебными отварами.

Около полуночи тяжко скрипнула кованая дверь — на пороге появилась Яра с сумой снадобий. Она бесшумно скользнула в сумрак горницы, передала Алексею принесённые зелья и устроилась в углу на низкой скамье. Не проронив ни слова, девушка наблюдала за точными движениями лекаря, лишь изредка подавая то чистую ветошь, то свежую воду.

— Он выживет? — тихо спросила она, разглядывая бескровное лицо княжича.

— Должен, — Алексей устало протёр воспаленные глаза. — Череп цел, это главное. Кость я собрал ровно. Первые сутки — точка невозврата. Либо его организм вытянет, либо...

Либо восьмилетний княжич умрёт, а вместе с ним умрёт и доверие Владимира. И тогда нить истории лопнет прямо у них в руках.

К утру кризис миновал. Жар отступил, уступив место испарине, дыхание выровнялось, пульс стал наполненным. Святополк приоткрыл глаза — поначалу мутные, плавающие, но постепенно сфокусировавшиеся на склонившемся лице Алексея.

— Где... где я? — прохрипел мальчик, пытаясь приподняться.

— Лежи тихо, — мягко, но властно произнёс лекарь, придерживая его за здоровое плечо. — Ты сорвался с коня. Разбился. Но главное — ты живой.

— Болит... — детское лицо исказила гримаса. — Голова... и рука...

— Будет болеть, никуда не денешься, — кивнул Алексей. — Но всё срастется. Главное правило, княжич: рукой не шевелить. Совсем. Кости нужно много дней покоя.

Святополк послушно сомкнул веки. Алексей влил ему в рот болетоляющую настойку, и ребенок провалился в сон — теперь уже ровный, целительный, а не горячечное беспамятство.

Владимир появился с первыми лучами солнца. Выглядел он осунувшимся; под глазами залегли глубокие тени — правитель огромной земли тоже не сомкнул глаз, терзаясь за сына. Князь молча подошел к лавке, долго всматриваясь в перевязанную голову и зажатую в лубки руку мальчика.

Затем повернулся к Алексею с немым вопросом.

— Жить будет, светлый княже, — произнёс Алексей с железобетонной уверенностью, которой ему так не хватало ещё вчера. — Жар ушёл, скверна в кровь не попала. Кость сведена верно.

Он выпрямился, встречая испытующий княжеский взгляд.

— Если боги не пошлют новых бед, дней через пять отрок встанет на ноги. С рукой дольше — кость не плоть, срастается неспешно. Седмицы три-четыре пройдет, прежде чем он снова лук натянет. Советую не торопить его, иначе навсегда рука слабой останется.

Владимир долго молчал, слушая мерное дыхание сына. Затем опустил свою тяжеловесную ладонь на плечо лекаря:

— Добро служишь, человек, — в низком голосе звучало неподдельное уважение. — Сперва дочь спас, теперь сына... — Он пристально вгляделся в глаза Алексея. — Знать, сами небеса тебя в Киев привели в нужный час. Твои боги. Или твой Бог, как греки бают... единый.

Вопрос провисел в утреннем воздухе, словно натянутая струна.

— Не мне судить о замыслах вышних, великий князь. Я лишь скромный лекарь.

— Ну-ну, скромный, — усмехнулся в усы Владимир. — Ступай домой, выспись. Пришлю девок сидеть при Святополке. А к вечерней зорьке жду тебя в великой гриднице. Будем думу думать о посольствах кровей чужеземных — кого слушать, кого прогнать.

Приглашение на малую княжескую думу! Знак колоссального доверия. Алексей почтительно поклонился:

— Сочту за великую честь, государь.

К обеду, добравшись до своего сруба, Алексей просто рухнул на застеленную медвежьей шкурой лавку. Тело было свинцовым.

— Разбуди... часа через три, — успел пробормотать он Яре, проваливаясь в глухую, черную пустоту без сновидений.

— Спи, — мягко улыбнулась Ярослава. — До вечера времени достаточно. А я пока разведаю, что это за совет и кого на него приглашают.

Разбудила его прохладная влажная ткань, опустившаяся на лоб.

— Алексей. Пора. До совета час, — голос напарницы был собранным и деловым.

Он поднялся с трудом. Тело казалось ватным, голова тяжёлой. Умылся ледяной водой из бадьи, несколько раз окунув лицо, чтобы прогнать остатки сонливости. Переоделся в чистую одежду, которую приготовила Яра.

— Что удалось узнать? — спросил он, застёгивая пояс.

— Совет обещает быть историческим в прямом смысле слова, — быстро говорила Яра, протягивая ему кожаный пояс с серебряной пряжкой. — Владимир будет слушать послов вер. Там же определят, кого и куда пошлют для «испытания». Ты должен оказаться в списке тех, кто поплывет в Царьград. Это критически важно для миссии.

— А Велемир? Он тоже будет на совете?

— По моим сведениям — да, — Яра нахмурилась. — Как один из влиятельных волхвов, чьё мнение князь уважает. Будь готов к бою.

Они вышли на улицу, когда вечернее солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Киевом в багряные тона. В детинце собирались приглашённые на совет — бояре в тяжелых охабнях, расшитых жемчугом, с массивными золотыми гривнами на шеях, старшие дружинники с мечами у пояса, влиятельные купцы в дорогих свитах и суровые волхвы в беленых рубахах, расшитых знаками Рода.

У входа, где ныне держали совет, застыла стража — четверо гридней в чешуйчатых доспехах, преградивших путь скрещенными сулицами. Они внимательно озирали каждого входящего, выискивая за пазухами скрытую сталь. Увидев Алексея, один из стражников — тот самый, которому лекарь унял зубную муку, — коротко кивнул с нежданным почтением и отвел древко в сторону:

— Проходи.

Гридница была обширной, с тяжелым сводчатым потолком, подпираемым резными столбами. В середине высился длинный стол из мореного дуба, а вдоль него — массивные лавки. Во главе стола возвышалось княжеское место — резное кресло с высокой спинкой, украшенное хитрой резой с изображением птиц и зверей. Стены были укрыты щитами, шкурами лесного зверья и стягами с вышитым на них княжеским знаком — трезубом.

Узкие окна-бойницы сейчас были открыты, впуская вечерний воздух и последние лучи заходящего солнца, окрашивавшие помещение в красно-золотые тона.

Когда Алексей вошёл, большинство мест уже было занято. Он узнал некоторых присутствующих: Добрыня, дядя князя и его верный воевода, сидел по правую руку от пустовавшего пока княжеского места. Тысяцкий Путята расположился слева. Дальше разместились бояре, чьих имён Алексей ещё не знал, богатые купцы, в том числе знакомый уже — старый Микула, седобородый и проницательный.

В стороне, обособленной группой, держались седобородые волхвы. Велемир выделялся среди них. Он не суетился, не перешептывался, а сидел с царственной осанкой, излучая спокойствие хищника, уверенного в исходе охоты.

Алексею указали место неподалеку от старшей дружины — статус доверенного лица, но пока без права сидеть рядом с кровной родней.

Гул мгновенно оборвался, когда тяжелые двери распахнулись. Владимир вошел чеканным шагом. Опустился в кресло, окинул зал тяжелым, выжидательным взором.

Воцарилась тишина — напряжённая, ожидающая.

Наконец Владимир заговорил. Голос его, привыкший отдавать приказы в бою, без труда заполнил всё пространство гридницы:

— Созвал я вас, мужи и братья, поведать думу тяжкую, — голос князя, привыкший перекрывать лязг битвы, легко заполнил гридницу. — Много лет правлю я Русью. Рубил врагов, ставил грады. Но время пришло укреплять не только стены древесные, но и стены невидимые, что дух народа держат.

В гриднице воцарилась звенящая тишина. Кто-то нервно кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу, но никто не посмел прервать князя.

— Отцы и деды наши поклонялись богам — Перуну, Хорсу, Даждьбогу, Стрибогу, Семарглу, Мокоши, — продолжил Владимир, перечисляя языческий пантеон. — Им и мы требы приносим, их чтим. Но... — он сделал паузу, оглядывая притихшую гридницу, — народы окрест нас приняли иные законы. Греки и болгары поклоняются Христу по уставу цареградскому. Немцы и ляхи — тому же Христу, но по уставу римскому. Хазары приняли закон жидовский. А булгары волжские — закон магометов.

Он поднялся и начал ходить вдоль стола — размеренно, тяжело, сцепив руки за спиной:

— И вот помышляю я: не пора ли и нам принять единый закон? Такой, что скуёт роды наши разрозненные в единую силу? Что поможет устроить землю нашу крепко, как у ромеев или немцев? — Он замер, обернувшись к притихшим мужам: — Хочу выслушать послов от разных стран, допытаться, в чём суть их учений, какие правды они устанавливают, какие службы справляют. И тогда положу ряд, какой закон лучше впору народу нашему.

По гриднице пронёсся приглушённый гул — присутствующие зашептались, обсуждая слова князя. Реакция была различной: кто-то кивал одобрительно, кто-то хмурился с недовольством, кто-то выглядел растерянным и обеспокоенным.

Владимир поднял руку, призывая к тишине. Гул стих мгновенно.

— Сегодня выслушаем послов, — провозгласил он. — Ожидают они у порога. Пусть войдет первый — муж от болгар волжских, что закон Магометов держат.

Двери распахнулись, и в гридницу вошёл представительный мужчина средних лет в богатой восточной одежде. На нём был длинный шёлковый кафтан густого зелёного цвета с золотой затейливой вышивкой, широкий пояс с серебряными бляхами и белоснежная тканая чалма.

Он склонился пред князем — глубоко, с восточной хитростью и почетом:

— Светлый княже! — Голос его был звучен и уверен, как у мужа, искушенного в книжных спорах. — Пришел я к тебе от властителя болгар волжских, что истинный закон пророка Магомета исповедуют. Пришел поведать о вере, что по лицу земли течет, ибо несет свет истины.

Он вещал красноречиво, сопровождая речь выразительными жестами. Объяснял основы ислама — веру в единого Бога-Аллаха, почитание пророка Мухаммеда как последнего посланника Божьего.

Красочно описывал рай, обещанный праведным — сады благоуханные с реками медовыми, где верные будут вкушать радости в обществе дивных гурий. При этих словах несколько дружинников оживились, переглянувшись с явным интересом.

— Но закон наш строг, о князь, — возвысил голос булгарин. — Свиное мясо есть нам заказано ибо нечисто оно. И вина пить нельзя вовсе, ибо оно разум мутит!

Владимир ухмыльнулся, и его усмешку подхватили старшие гриди. Свинина, зажаренная на вертеле, была украшением любого княжеского стола. А услышав про запрет на хмель, князь и вовсе рубанул рукой воздух:

— Руси веселие есть пити! Не можем без того быти. Ступайте с миром, чудные люди.

Следующими вошли двое в строгих тёмных одеждах латинских иноков. Старший — с длинной седой бородой, изможденным лицом аскета и умными, испытующими глазами. Младший — с выстриженным гуменцем на макушке головы и лицом, отмеченным печатью строгости и отрешённости от мирской жизни. Оба держали в руках чеканные крыжи и книги в окладах, шитых серебром.

Старший инок заговорил на славянском — с сильным акцентом, но вполне понятно:

— Светлый княже! Пришли мы к тебе от папы римского, наместника Христова, и от цесаря немецкого Оттона. — Он поклонился кратко, сухо — закон их ставил слово пастыря выше воли земных владык. — Вера наша — закон христианский, учение о Боге едином в трёх лицах: Отца, Сына и Святого Духа.

Монахи рассказывали о жизни Иисуса Христа, о его учении, о распятии и воскресении. Поведали о заповедях закона христианского, о тайнах церковных и о лествице пастырской, венчаемой папой римским.

— Церковь наша исконная, — продолжал старший, воздев крыж над головой, — от самого апостола Петра идущая, коему Христос вручил ключи от Царствия Горнего. Созидаем мы палаты каменные во славу Божию, а обители наши — приют мудрости и книжного учения.

Владимир слушал чутко, поглаживая бороду. Наконец бросил вопрос, аки камень в воду:

— А службы ваши? По какому уставу Богу кланяетесь?

— Сердце служения нашего — обедня латинская, — ответил инок. — В ней хлеб и вино истинно плотью и кровью Христовой становятся. Служим же мы на латыни — языке Рима ветхого, языке книжников и святых отцов.

— На латыни? — Владимир нахмурился, и между бровей его пролегла глубокая складка. — А на языке нашем, славянском, славить Бога можно ли?

Инок замялся, обменявшись с младшим быстрым, тревожным взглядом:

— Со временем, быть может, дозволено будет... Но устав нерушим: служба идет на латыни. Се язык священный, веками освященный.

Лицо князя потемнело.

— Идите откуда пришли, — отрезал он. — Отцы наши такого не принимали, и мы слов чужих, косноязычных, слушать не станем.

— Теперь пусть войдут мужи от хазар, что держат закон жидовский.

Вошли двое в длинных тёмных свитах, с покрытыми головами и седыми бородами. Они сотворили низкий поклон князю, и повели сказ:

— Светлый княже! Пришли мы от общин Хазарии. Вера наша — исконная из вер в Бога единого, от праотца Авраама и от пророка Моисея идущая, коему Сам Бог на горе Синай закон положил.

Они подробно вещали об истории рода своего, о завете с единым Господом, о книгах законных и о шестистах тринадцати правилах жития. Поведали о Храме Иерусалимском, разрушенном ромеями, о рассеянии евреев по земле и о крепости веры в бедах великих.

Владимир слушал, но Алексей подметил, что взор князя потух, а интерес в нем едва теплится. Когда же Владимир бросил свой вопрос, стало ясно — приговор уже готов.

— Вы о боге своем великом говорите. А земля-то ваша где? Где град ваш?

— Разгневался Бог на отцов наших, — грустно ответил старый раввин, — и рассеял нас по чужим странам за грехи наши. Но мы сохраняем закон, храним завет дедовский, ожидая пришествия Мессии, коему суждено восстановить царство Израилево.

— Так вы, Богом отверженные, других учить пришли?! — рыкнул князь. — Если бы Бог ваш вас любил, не раскидал бы по чужим уделам. Али хотите, чтобы и мою Русь по ветру пустили? Прочь!

Краем глаза Алексей видел, как еле заметно, краешком губ, улыбается Велемир. Иудеи, католики и мусульмане отсеялись исторически достоверно и быстро.

— Зовите посла от греков, — велел Владимир, усаживаясь поудобнее.

В гридницу вошёл человек средних лет в строгой чёрной рясе цареградского инока. Окладистая борода с серебряными нитями обрамляла худощавое лицо, а глубокий взор излучал спокойную мудрость и проницательность. В одной руке он бережно нес образ в драгоценном окладе, в другой — книгу, обтянутую темной кожей с искусно сработанными серебряными бляхами.

Монах отвесил низкий поклон князю и заговорил на безупречном славянском наречии, лишь едва заметная певучесть выдавала в нём ромея:

— Светлый княже Владимир! Шествовал я к тебе от благочестивых царей Василия и Константина, от святейшего патриарха Николая. — Речь его лилась плавно, с великим достоинством, но без тени гордыни. — Вера наша — греческий закон, учение о Боге едином в трёх лицах, о Христе-Искупителе и о Церкви как о теле Спасителя.

Византиец поведал о Христе, Его земном пути и заповедях, о крестной жертве и воскресении. Излагал он всё яснее и доступнее, чем латиняне — избегая богословских хитросплетений, сосредоточившись на сути и повседневном воплощении веры.

— Церковь наша блюдет апостольское предание без изъяна, — продолжал он, глядя прямо на князя. — Службы мы правим на языках народов, кои закон принимают, дабы всяк мог разуметь слово Божие. Для славян святые мужи Кирилл и Мефодий создали грамоту, перевели книги священные — Писание и уставы церковные.

Это был сильный аргумент. Алексей видел, как присутствующие оживились, зашептались с явным одобрением. Богослужение на понятном языке давала грекам несомненное преимущество перед латинскими проповедниками.

Владимир подался вперёд, уже не тая живого интереса:

— А службы ваши? Как хвалу Богу воздаёте?

— Сердце нашего стояния пред Господом — служба божественная, — ответил инок. — В ней хлеб и вино прелагаются в истинную плоть и кровь Христову. Чтим мы святые образы — лики Христа, Богородицы и заступников наших, дабы через них ум к Горнему возносился. Храмы наши — аки небо на земле, где люди вкупе с ангелами славят Творца.

Он бережно явил образ, принесённый с собой. То был Спас Вседержитель — строгий лик с пронзительным взором на фоне густого, текучего золота. Даже в сумерках гридницы икона словно источала внутренний свет, приковывая очи всякого.

По гриднице пронеслись восхищённые вздохи. Алексей видел, как дружинники и бояре привстали, вытягивая шеи, дабы узреть хитрое письмо ромеев.

— Воистину диво дивное, — признал Владимир, вглядываясь в святой лик. — Не доводилось мне прежде зрить красоты такой.

Царьградский посланник говорил ещё долго — о таинствах церковных, о монашеской жизни, о святых угодниках Божиих. Речь его была убедительной, страстной, но лишённой фанатизма. Алексей понимал — перед ним опытный проповедник, умеющий найти подход к любой аудитории.

Когда византиец завершил своё повествование, в гриднице воцарилась глубокая, размышляющая тишина. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять — рассказ греческого инока затронул души присутствующих глубже, чем речи всех предыдущих посланников.

Владимир пожаловал инока и отпустил его с богатыми дарами. Затем обернулся к притихшей гриднице:

— Выслушали мы послов, — пророкотал он, озирая мужей. — Теперь хочу думу вашу услышать, мужи мудрые. Что помыслили об услышанном? Кому сердце и разум склоняются?

Первым поднялся Добрыня. Могучий воевода встал, обвёл присутствующих внимательным взглядом:

— Светлый княже! Всякий закон свою силу имеет, не стану прекословить. Но закон греческий краше и крепче иных впору народу нашему. — Он говорил медленно, рубя слова, как мечом: — В нём мудрость глубокая, в службах — лепота небесная, а грамота их — ключ к разуму людей малых. К тому же, у нас с ромеями узы стародавние — и в торге, и в посольствах. Принятие их веры те узы лишь скрепит вовек.

— Хм, — неопределённо крякнул кто-то из старцев.

Путята поднялся следом — тяжело, с явной неохотой. Лик его был мрачен, в очах застыла угрюмая тень:

— Не по совести мне сие, княже, — он посмотрел прямо в глаза Владимиру. — Почто менять то, чему кланялись деды и прадеды наши? Перун и иные боги пособляли нам в сечах, давали жито, хранили от лиха. Не прогневаем ли мы их, спиной оборотясь? Не падет ли кара их лютая на землю нашу?

Волхвы закивали так рьяно, что затряслись их амулеты.

И тогда встал Велемир. Все взгляды обратились к мудрому жрецу.

Он говорил мягко, вкрадчиво, проникая в самое нутро человеческих страхов:

— Прав князь — красивые сказки бают греки. И образа их золотом слепят очарованно. Но зри в корень, государь! Примешь их закон — и придется тебе перед царем ромейским спину гнуть. Они хитростью возьмут то, что мечами Святослава отбить не смогли! Заставят веселье языческое под корень вырубить, жён твоих прогнать, скорбь на народ накинуть. Наши боги — это наша кровь, наши леса. А греческий бог — чужой!

В зале угрожающе зашумели. Слова Велемира попадали точно в цель, поднимая волну первобытного консерватизма.

Алексей понял, что если он промолчит сейчас, миссия будет провалена до того, как начнется. Он вскочил на ноги.

— Дозволишь ли слово, светлый княже? — громко спросил он, перекрывая гул голосов.

Владимир удивленно сдвинул брови, но кивнул:

— Говори, лекарь. Ты мир видал.

Алексей сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Он ощущал на себе взгляды всех присутствующих — любопытные, скептические, откровенно враждебные. Особенно тяжёлым был холодный взгляд Велемира, пристальный и оценивающий.

— Я вырос в землях, где держится греческий закон, — начал Алексей, и голос его, привыкший к акустике псковских вечевых площадей, наполнился природной силой. — Зрел я, как вера сия преображает не только мужей, но и целые народы. Как созидает она крепость духа, мудрость книжную и красоту несказанную.

Алексей смолк. В гриднице повисла такая тишина, что было слышно, как трещит нагар на светильниках.

— Мудрый князь, — продолжил он, вперив взор в очи Владимира, — печется не только о сытости нынешней, но и о грядущем роде своем. Вера — это не только поклоны и требы. Это корень, на котором держится всё древо земное. — Он обвёл взглядом суровых бояр. — Закон, что принесли ромеи, дает не одну лишь лепоту службы. Он дает Правду крепкую и ключи к сокровищнице Царьграда — наследника Рима Ветхого.