Крещение Руси

Юноша послушно проглотил горьковатую жидкость, поморщившись от неприятного вкуса.

— Что это? — с интересом спросил Буй, внимательно наблюдавший за действиями лекаря.

— Особый настой трав, — не моргнув глазом ответил Алексей. – Секрет учителя моего из Византии. Помогает яд обезвредить.

Затем лекарь тщательно обработал рану, отсосал часть яда, сплюнув в сторону, и наложил компресс из специально подготовленных трав. Всё это время он внимательно следил за состоянием дружинника — проверял пульс, дыхание, цвет кожи.

К счастью, антитоксин подействовал быстро. Уже через полчаса отёк начал спадать, а краснота уменьшаться. Ратмир, который поначалу был бледен как смерть и покрылся холодным потом, стал приходить в себя.

— Перунова борода! — пробормотал старый Буй, качая головой. — За полвека на реке повидал немало укушенных гадюкой. Мало кто так быстро оправлялся.

— Не сегодня, — Алексей устало улыбнулся, вытирая пот со лба. — Но несколько дней придётся беречь ногу. Не наступай на неё, следи, чтобы не началось воспаление.

Воевода остановился рядом. Он не улыбнулся, но в его прищуре промелькнуло скупое довольство. Алексей почувствовал, как этот тяжелый, спокойный взгляд расправляет ему плечи лучше всяких слов.

— Хорошо сработал, лекарь, — в голосе звучало неподдельное уважение. — Быстро, без паники, как опытный воин в бою. Ратмир — отменный боец, потерять не хотелось бы.

— Рад помочь, господин, — ответил Алексей, чувствуя странное удовлетворение от похвалы сурового воеводы.

Краем глаза он заметил, что Велемир наблюдал за всем происходящим со стороны. Лицо волхва выражало задумчивость, словно он решал в уме сложную задачу. Когда их взгляды пересеклись, волхв медленно кивнул — было ли это признанием мастерства или чем-то иным, Алексей не понял.

– Отправление откладывается до завтра, – объявил воевода, обращаясь ко всем. – Дадим Ратмиру время окрепнуть. Да и сами передохнем. А вы, – он обернулся к дружинникам, – впредь будьте бдительнее. Змея – не единственная опасность в этих местах.

Люди разошлись, возвращаясь к прерванным делам, но теперь их движения стали осторожнее – каждый внимательно смотрел, куда ступает. Укус гадюки послужил суровым напоминанием: путь по Днепру таит множество опасностей, и не все они скрыты в речных водах.

К вечеру дружинник чувствовал себя значительно лучше. Отёк почти полностью спал, боль утихла. Опасность миновала.

— Дивное снадобье у тебя, лекарь, — Ратмир с благодарностью смотрел на Алексея. Голубые глаза молодого воина светились почти детским восхищением. — Будто саму Морену от меня отвёл.

— Не я, а травы, — скромно ответил Алексей, смачивая компресс. — И милость Божья, — добавил он, помня о своей роли.

В тот вечер купец Твердислав завёл разговор о торговле. Грузный мужчина восседал на бревне, словно на княжеском престоле — широко расставив ноги. Его маленькие, глубоко посаженные глаза, острые и внимательные, как у ястреба, постоянно перебегали с одного собеседника на другого, будто высматривая выгоду в каждом:

— Знаешь, лекарь, — обратился он к Алексею, вытирая жирные от рыбы пальцы о подол кафтана, — путь этот — золотая жила для нас, торговых людей. Сам Перун, кажется, благословил эту реку.

Твердислав отхлебнул из кубка медовухи и с видимым наслаждением провёл ладонью по усам.

— На юг, — продолжил он нараспев, словно сказитель, — везём то, что наша земля богатая даёт: меха соболиные да куньи, мёд липовый, воск чистый, янтарь солнечный. — Он загибал пальцы на руке. — Ну и челядь, конечно. Обратно же, — тут его голос стал почти благоговейным, — шёлк цветистый, что пламенем переливается, вино заморское, сладкое как мёд, пряности, книги в окладах серебряных...

Глаза купца жадно блеснули в пляшущем свете костра, зрачки расширились, словно он уже видел перед собой все эти сокровища:

— За один удачный рейс можно семью на год обеспечить, да ещё и на новый терем хватит. С резными наличниками, да крышей тесовой, да печью изразцовой, — мечтательно добавил он.

— А часто удачные бывают? — подался вперёд Всеволод, молодой дружинник, что сидел рядом и слушал, затаив дыхание.

— Раз в три, коли повезёт, — Твердислав усмехнулся, обнажив несколько золотых зубов. — Пороги, разбойники, бури, хвори... — при каждом слове он взмахивал пухлой рукой, унизанной перстнями. — Всякое приключиться может. Из десятка купцов, что в путь отправляются, трое-четверо домой не ворочаются.

— Жуткая доля, — покачал головой Алексей.

— Но прибыль того стоит! — Твердислав с силой хлопнул себя по бедру так, что звякнули монеты в кошеле на поясе. — Риск — дело купеческое. Без риска барыша большого не получишь. На печи лёжа, шкурок соболиных не скопишь!

Добрыня, до этого молча слушавший разговор, неожиданно подал голос:

— А вот любопытно мне... — начал он, разглаживая бороду. — Коли князь веру греческую примет, связи с Царьградом крепче станут? Торговля легче пойдёт?

— Истинно так! — Твердислав так резко подался вперёд, что едва не опрокинул кубок. Его маленькие глазки заблестели, как у кота, увидевшего сметану. — Единая вера — это и доверие большее, и договоры выгодные, и защита от произвола чиновников византийских. Это тебе не просто слово купеческое, это слово перед ликом единого бога данное! — Сейчас ромеи на нас, русов, как на дикарей смотрят, идолопоклонников, — в голосе прозвучала застарелая обида. — Уважения мало, цены задирают, пошлины драть любят. В гавани дальней швартоваться заставляют, охраны не дают, товар портится... — Он сокрушённо покачал головой. — А коли христианами станем — братьями во Христе... — Твердислав развёл руками, будто обнимая незримые сундуки с золотом, и в этом жесте было что-то почти молитвенное. — Другой разговор будет! Ох, другой...

— Вера верой, а корысть корыстью, — сухо заметил Велемир, прервав своё долгое молчание. Его глаза в свете костра казались бездонными. — Не думаешь ли, Твердислав, что негоже выбор духовный на соображениях торговых основывать?

— Ачто в том дурного? — купец нисколько не смутился. — Торговля — основа благоденствия. Коли вера благоденствию способствует — значит, вера добрая. Богам не всё ли едино, как мы их чтим, если дела наши праведны?

Велемир открыл рот, чтобы возразить, но Добрыня перебил его:

— Поздно уже, спать пора, — твёрдо сказал воевода, вставая. — Завтра порог преодолевать — сил понадобится немало.

Спорщики неохотно разошлись по своим местам. Алексей улёгся на шкуре у костра, укрывшись плащом. Засыпая, он прислушивался к рокоту Днепра, бьющегося внизу о камни. Этот звук, древний и первобытный, пробуждал в глубинах сознания что-то забытое, заложенное в гены далёкими предками, тысячелетиями жившими у воды.

На рассвете лагерь ожил. Кормчие, перекрикиваясь, отдавали команды, а гребцы бережно укладывали пожитки в ладьи, равномерно распределяя груз — на порогах каждая лишняя пядь осадки могла стоить жизни.

Путники заняли свои места. Древесина скрипнула под весом последних тюков. По знаку кормчего причальные канаты отвязали, и течение подхватило ладьи, увлекая их к новому испытанию — туда, где среди каменных гряд река превращалась в бурлящий котел.

— Второй порог недалече, — объявил Буй, когда они плыли по спокойной воде. — Островунипрах (позднее название Сурский, примеч. авт.). Течение там такое стремительное, что ни днём, ни ночью не стихает. Рёв стоит, будто огромный зверь ревёт.

Рассказ старого гребца был прерван странным наблюдением. Один из гребцов вдруг указал на воду:

— Глядите! Что это такое?

Все повернулись в указанном направлении. В воде, метрах в двадцати от ладьи, плыло что-то большое и тёмное. Сначала Алексей подумал, что это бревно, но затем оно шевельнулось, нырнуло и снова появилось на поверхности, уже ближе к ладье.

— Осётр! — воскликнул Буй, и в его голосе прозвучало благоговение. — Огромадный! Саженей двух, не меньше!

Действительно, это была гигантская рыба — крупнее взрослого мужчины, с характерными костяными пластинами на спине и длинными усами. Она величественно плыла рядом с ладьёй, словно сопровождая путников.

— Добрая примета! — Буй просиял, а его морщинистое лицо разгладилось от радости. — Царь-осётр путь нам благословляет! Сам Днепр милость свою являет!

Рыба проплыла рядом с ладьями ещё несколько минут, затем глубоко нырнула и исчезла в тёмной глубине. Но настроение у всех заметно улучшилось — древнее суеверие сработало как нельзя лучше.

— Не знал, что в Днепре водятся такие огромные осетры, — озадаченно промолвил Алексей.

— Водятся, как не водиться, — старый гребец кивнул, поглаживая седую бороду. — Раньше больше было, теперь поменьше — вылавливают много, да и река уже не та. Но встретить такого великана... — Он покачал головой с явным трепетом. — Редкая удача. Считается, что царь-осётр — это сам дух Днепра, в рыбьем обличье являющийся. Увидеть его — к великому счастью в пути.

Вскоре они достигли второго порога. Днепр низвергался между отвесных скал с таким рёвом, что закладывало уши. Огромные брызги взлетали на высоту человеческого роста, играя радугами в лучах заходящего солнца.

— Вот он, — Буй с уважением указал на порог. — Островунипрах. Нрав у него тяжёлый, непокорный, суровый.

Все с тревогой разглядывали препятствие. Рёв воды, сырой холод от брызг, гладкие мокрые камни — всё это внушало невольный трепет даже опытным путешественникам.

— Здесь волоком не пройти, — покачал головой Буй, прищурив выцветшие глаза и оглядывая неприступные гранитные скалы по обоим берегам. — Слишком круто, камни что ножи острые — ладьи на первой же сажени в щепки разобьём. Да и смысла нет мучиться — через полверсты еще порог ждёт, там перепад воды с добрую сажень будет, вода ревёт так, что своих слов не услышишь.

— Тогда как же быть? — спросил боярин Ждан, озабоченно поглаживая бороду.

— Обносить придется, — Буй кивнул головой в сторону густого леса. — Вёрсты полторы, не меньше.

Воевода усмехнулся — сухо, без малейшего проблеска веселья:

— Тут работы на два дня сполна, ежели не более того.

Они немедленно приступили к делу, движения их были быстры и слажены — видно было, что каждый знал своё место и работу. Дружинники сноровисто выгружали из ладей тяжелые тюки с товаром, оружие и припасы, а корабельщики снимали мачты и весла.

— По два десятка мужей на каждую ладью, — распорядился воевода, указывая на волоковую тропу, что змеилась между валунов и уходила в чащу.

Тропа эта, хоть и натоптанная поколениями мореходов, была коварна — узкая, извилистая, с предательскими корнями на поверхности и неожиданными ямами. Кое-где её пересекали буреломы — упавшие деревья, густо заросшие колючим шиповником и ежевикой, а в низинах хлюпала болотистая жижа, затягивающая ноги по щиколотку.

Связка тяжёлых дубовых досок впивалась в плечо Алексея, словно живой, злобный зверь. Каждый шаг отдавался глухой болью в натруженных мышцах. Пот тёк по лицу солёными ручьями, попадая в глаза и заставляя часто моргать. Размокшая от недавнего ливня тропа чавкала под ногами, иногда засасывая сапоги так, что приходилось прикладывать немалое усилие, чтобы сделать следующий шаг.

По обеим сторонам узкой тропы стеной стоял древний лес. Исполинские дубы, морщинистые, как лица старцев, перемежались с мрачными елями, чьи нижние ветви почти касались земли, образуя тёмные шалаши. Косые лучи вечернего солнца с трудом пробивались сквозь густые кроны, создавая причудливый узор из света и тени. Воздух был напоён сложным букетом запахов: гниющей листвы, влажного мха, грибной сырости, смолистой хвои и чего-то ещё — древнего, первобытного, как сама земля.

Алексей на мгновение остановился, перенося тяжесть с одного плеча на другое. Мысленно он посчитал, сколько ещё рейсов придётся сделать до наступления темноты. Получалось не меньше трёх. Он глубоко вздохнул, собираясь с силами для обратного пути.

Внезапно спереди донёсся крик — резкий, полный тревоги. Алексей замер, прислушиваясь. Крик повторился, на этот раз сопровождаемый суматошными голосами. Сбросив ношу на землю, он бросился вперёд по тропе.

Там, где путь сужался между двух древних дубов, чьи узловатые корни выпирали из земли словно окаменевшие змеи, собралась толпа. Мужчины тревожно переговаривались, некоторые торопливо крестились старинным языческим знамением. В центре образовавшегося круга кто-то лежал.

— Пропустите! — Алексей протиснулся сквозь плотную стену тел, от которых пахло потом, кожей и страхом.

На утрамбованной земле, неестественно выгнувшись, лежал Горыня — коренастый гребец с бычьей шеей и руками, больше похожими на корневища дуба. Его лицо, обычно красное и лоснящееся, сейчас приобрело пугающий багрово-синюшный оттенок. Губы, посиневшие как у утопленника, судорожно хватали воздух. Грудь вздымалась рвано и неглубоко. Пальцы, скрюченные как когти, впились в грубую ткань рубахи над сердцем.

— Что случилось? Кто видел? — Алексей опустился на колени рядом с пострадавшим, уже на ходу расстёгивая суму с лекарствами.

— Я видел, — выступил вперёд молодой гребец Малюта, веснушчатое лицо было бледным от испуга. — Шли мы вместе, Горыня доску волок здоровенную. Вдруг застонал, за грудь схватился, будто кол в неё вогнали. Глаза закатил и рухнул как подкошенный.

Алексей приложил пальцы к шее Горыни. Пульс прощупывался — частый, рваный, нерегулярный. Кожа была липкой от холодного пота, несмотря на прохладу вечера.

Быстрыми, уверенными движениями Алексей расстегнул ворот рубахи гребца, обнажив мощную, поросшую седым волосом грудь. Приложив ухо к груди, он несколько секунд слушал сердцебиение.

Сомнений быть не могло — тяжёлый сердечный приступ. Возможно, инфаркт. Для человека десятого века, без кардиологии и реанимации, это практически всегда означало смерть.

— Нужно действовать быстро, — он поднял голову, обводя толпу властным взглядом. — Ты и ты, — указал он на двух крепких дружинников, — держите его крепко за плечи. Кто-то должен подложить что-нибудь под голову. И расступитесь, дайте воздуха!

Дружинники без промедления выполнили указания. Один сложил плащ и подсунул под голову Горыне. Алексей осторожно открыл рот гребцу, который теперь дышал с явным усилием, и влил под язык несколько капель драгоценного лекарства.

Затем, уже не обращая внимания на изумлённые взгляды, Алексей положил сложенные ладони на центр груди Горыни и начал ритмичные надавливания — пятьдесят раз в минуту, строго между рёбрами, с силой, достаточной для сжатия сердечной мышцы, но не настолько, чтобы сломать рёбра.

Тишина стояла такая, что, казалось, был слышен стук сердец каждого из присутствующих. Только хрип Горыни и счёт Алексея, который он вёл вполголоса, нарушали эту тишину.

— ...двадцать восемь, двадцать девять, тридцать...

Прошла минута. Горыня не реагировал. Лицо становилось всё синее, дыхание — всё слабее.

— ...пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят...

Руки Алексея немели от напряжения. По спине струился пот. Кто-то в толпе начал торопливо шептать молитву — смесь христианских и языческих обращений к высшим силам.

— ...восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять...

И словно в ответ на этот призыв, тело гребца вдруг выгнулось дугой. Из горла вырвался хриплый, булькающий звук. Глаза Горыни распахнулись — широко, с неописуемым ужасом.

— Перу-у-ун... — прохрипел он невнятно, не узнавая никого вокруг. — Я... был там... в темноте... холодной, как лёд... голоса звали...

Вместо радости над тропой повис густой, липкий ужас.

Веснушчатый Малюта, стоявший ближе всех, сдавленно вскрикнул и отшатнулся так резко, что упал в грязь. Он попятился на четвереньках, судорожно чертя в воздухе обережные знаки.

— Навий дух! — истошно завопил кто-то из толпы гребцов. — Он упыря в него вдунул! Мертвяк!

Толпа качнулась назад. Лица мужчин, не боявшихся ни стрел, ни порогов, исказились первобытной паникой. Двое дружинников с лязгом выхватили ножи.

— Отойди от него, колдун! — прорычал рослый гребец, выставляя перед собой лезвие. Его руки тряслись. — Горыня помер! Я сам видел, как дух из него вышел! Ты чужую тень в мертвое тело запер!

Алексей, тяжело дыша, поднял руки, показывая пустые ладони. Он только сейчас осознал свою фатальную ошибку. Для них он не врач-реаниматолог. Он некромант.

— Успокойтесь! — попытался крикнуть Алексей, но голос сорвался. — Он не умирал! Сердце просто остановилось...

Кольцо вокруг него начало сужаться. В глазах русов горела готовность зарубить и «ожившего мертвеца», и того, кто его поднял.

— А ну стоять!!

Рев Добрыни ударил по барабанным перепонкам. Воевода шагнул в круг, физически раздвигая людей плечами. Он не стал убирать меч в ножны, но лезвие его смотрело в землю. Добрыня перевел тяжелый взгляд с сизого, трясущегося Горыни на бледного Алексея. Воеводе тоже было не по себе, но холодный рассудок полководца взял верх над языческим страхом.

— Ножи в ножны, я сказал! — рявкнул Добрыня так, что с деревьев посыпалась хвоя. — Навий дух или нет, а завтра ладьи кому-то тянуть надо! Лекарь вернул нам рабочие руки. А кто еще раз железо на княжеского человека достанет — лично в Днепре утоплю без всякой волшбы!

Люди неохотно, с глухим ропотом, стали убирать оружие, но смотрели на Алексея со жгучим, суеверным страхом.

Горыня судорожно схватил Алексея за руку. Хватка была ледяной.

— Ты... из мира мёртвых... меня выдрал... — прошептал он, и в его глазах плескался ужас перед тем, кто склонился над ним.

Люди вокруг ахнули, кто-то схватился за амулеты на груди, а кто-то отступил дальше, бормоча охранные заклинания.

— Тише, не говори больше, — Алексей осторожно высвободил руку из хватки Горыни и положил ладонь ему на лоб. Кожа была прохладной и липкой, но уже не ледяной. — Сердце твоё ослабело от тяжкого труда. Отдыхать тебе нужно.

Он достал из сумы ещё один флакон — с успокоительной настойкой.

— Выпей это, — Алексей поднёс флакон к губам Горыни. — Уснёшь крепко, а проснёшься окрепшим.

Горыня послушно сделал несколько глотков и вскоре его веки отяжелели. Напряжение постепенно уходило с лица, дыхание становилось глубоким и ровным.

— Нужно перенести его на стоянку, — Алексей поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени от перенапряжения. — Осторожно, не тревожьте понапрасну.

Повинуясь тяжелому взгляду Добрыни, четверо гребцов нехотя шагнули к лежащему. Они подняли Горыню, но уже не бережно, как товарища, а с брезгливой опаской — стараясь держаться только за ткань его портов и рубахи, словно боялись через открытую кожу подцепить могильную скверну. Они медленно двинулись по тропе к лагерю, шарахаясь от каждого стона несомого. Остальные потянулись следом, стараясь держать почтительную дистанцию. То и дело они оглядывались на Алексея, испуганно шепчась и торопливо пряча под рубахи зажатые в кулаках обереги.

Когда Горыню принесли в лагерь, гребцы поспешно сгрузили «ожившего» на самом отшибе, под корнями поваленного дуба, словно зачумлённого. Алексей же тяжело опустился на землю рядом, чувствуя, как отступает адреналин, оставляя после себя усталость, граничащую с изнеможением.

«Мой походный лазарет растёт», — подумал он с горькой иронией. — «Ратмир, теперь Горыня... Если так пойдёт дальше, к Царьграду доберётся только половина отряда, и то на носилках».

Он потёр виски, где начинала пульсировать боль от перенапряжения. Сегодня он буквально вырвал человека из лап смерти. Но сколько ещё таких схваток с судьбой ему придётся выдержать до конца этого путешествия?

Не в силах ответить на этот вопрос, Алексей закрыл глаза, позволяя вечернему шуму лагеря обволакивать его как одеяло. Впереди их ждало ещё много испытаний.

К вечеру, когда лагерь обустроили и развели костры, тяжелое напряжение всё ещё висело в воздухе. Гребцы старались не подходить близко к тому месту, где лежал Горыня. На Алексея тоже бросали косые, настороженные взгляды, в которых страх боролся с любопытством.

Горыня сидел бледный, кутаясь в жесткую епанчу. Его била легкая дрожь.

Молодой Малюта, пересилив свой недавний ужас, осторожно подошел к спасенному. Держась на безопасном расстоянии, он протянул Горыне на лезвии ножа ломоть теплого хлеба, густо посыпанного крупной солью, и деревянную кружку с горячим отваром. Это была древняя проверка — нечисть не переносит соли и не ест человеческой пищи.

Десятки глаз впились в Горыню.

Гребец дрожащей рукой взял хлеб. Медленно откусил, с трудом прожевал, запил дымящимся отваром. Затем вдруг болезненно скривился, схватился за грудь и глухо застонал:

— Ох, матушка... Будто медведь на грудину наступил да потоптался. Все ребра огнем горят, продохнуть мочи нет...

Старый кормчий Буй, пристально наблюдавший за этой сценой из-за костра, вдруг удовлетворенно хмыкнул. Он поднялся и громко, так, чтобы его услышал весь лагерь, пророкотал:

— Навьи духи теплого хлеба с солью не жрут. И кости у мертвяков от побоев не болят! Живой он. Наш это Горыня, братцы. А лекарь... — старик перевел взгляд на Алексея и уважительно склонил седую голову. — Лекарь не тень в него вселил. Он саму смерть за горло взял да заставил душу обратно в тело выплюнуть. Истинный кудесник!

По рядам дружинников и лодейщиков пронесся слитный, тяжелый выдох облегчения. Плечи расслабились, руки убрали от рукоятей ножей. Суеверный, первобытный страх отступил перед простыми, земными признаками жизни — Горыня чувствовал боль, Горыня ел хлеб, Горыня был теплым.

Стена отчуждения рухнула. На Алексея теперь смотрели не с ужасом, а с глубоким, почти священным благоговением.

Именно тогда Добрыня, убедившись, что ропот стих, неожиданно поднялся во весь рост у главного костра и громко произнес: — Лекарь Алексий! — Голос его гремел, чтобы слышали все. — Дважды смерть отводил — сперва Ратмира от змеиного яда спас, теперь Горыню от погибели верной. — Он высоко поднял кубок. — Пьём за тебя! За умение твоё и за руки твои золотые!

— За лекаря! — подхватили другие, поднимая свои кубки.

Алексей смущённо кивнул, принимая тост. Он украдкой взглянул на Велемира, сидевшего в стороне от основной группы. Волхв задумчиво смотрел в огонь костра, и что-то в его лице показалось Алексею странным — словно тень печали или глубокой усталости легла на его обычно непроницаемые черты.

Когда шум приветствий стих, и люди вернулись к своим деревянным мискам и кружкам, Малюта, сидевший рядом со старым Буем, вдруг оживился:

— Дед Буй, расскажи, что ведаешь о Островунипрахе, — попросил он, и тут же несколько голосов поддержали эту просьбу.

Старик неторопливо отхлебнул из своей кружки и утёр седые усы рукавом. Прищурился, глядя на огонь, будто в пламени видел те самые днепровские воды, о которых говорил:

— Остров порога — второй страж Днепра-батюшки на пути к морю.

Он взял палку с обугленным концом и начертил на утоптанной земле извилистую линию:

— Вот смотрите, здесь — порог Не спи, с него начинали... — старик отметил первую черту поперёк нарисованной реки. — Дальше Остров порога идёт, затем Шум порог (позднее название Звонецкий, примеч. авт.), а потом уж самый кровожадный — Неасыть (позднее название Ненасытецкий, примеч. авт.).

Буй обвёл взглядом слушателей, убедившись, что все внимательно слушают:

— Поделюсь с вами преданием, что мне прадед, когда я босоногим отроком был, под треск лучины в зимние вечера сказывал, — кормчий на мгновение замолчал, окидывая задумчивым взором притихших слушателей. — Не ведаю, быль то или небыль старинная... В стародавние времена, когда наши предки только осваивали путь в греки, жило по берегам Днепра и реки Суры, что недалече от порога в Днепр впадает, племя сурожей. Умелые охотники и рыбаки были, но более всего славились тем, что единственные умели безопасно проводить ладьи через пороги. За это брали они богатую дань с проходящих купцов — серебром, мехами, или товарами заморскими.

Буй обвёл взглядом слушателей, убедившись, что все внимательно слушают:

— Но жадность обуяла старейшину сурожей. Стал он требовать непомерную плату, а кто отказывал — тех грабили, а порой и убивали в порогах, выдавая за несчастный случай.

— И вот однажды возвращалась из Царьграда богатая ладья. На ней плыл молодой купец — имя его история не сохранила. Потребовали сурожи за проводку через порог дань небывалую — половину всех товаров. Купец отказал и решил пройти без их помощи.

Буй сделал глоток из кружки и продолжил:

— Ночью перед опасным переходом явился к купцу старец седобородый — говорят, сам Перун в человеческом обличье. И открыл ему тайный безопасный путь через порог. Наутро купец со своими соратниками благополучно миновал опасное место, а разъярённые сурожи бросились в погоню.

— И тут разверзлись небеса! — Буй сделал выразительный жест руками. — Молния ударила в главный камень порога, расколов надвое. Вода хлынула новым путём, смывая лодки сурожей. С тех пор исчезло то племя, а камень расколотый так и стоит, в память о жадности, что была наказана богами.