Крещение Руси

«Ой, река, река, круты берега,

Собрались в ладье добры молодцы.

Буди к ним, река, словно добра мать,

Береги гребцов, помогай веслу,

Ты неси, река, по волне ладью,

Сохраняй, река, силу-силушку

Добрым русам – удалым гребцам,

Что плывут познать правду-истину,

Глубока вода во Днепре-реке,

И темна волна ненасытная -

Сколько душ людских загубила ты,

Под волной навеки оставила.

Ты зачем, река, крутишь омуты,

По течению не один порог,

Надо все пройти, надо выстоять,

Не губи, река, молодых гребцов,

У волны речной просим милости.

Пусть укажет путь солнце красное,

Не дадут пропасть звёзды на небе,

Освещает путь поиск истины -

Ко святой любви, той что на небе!»

Голоса, разливающиеся в ночной тишине и отражающиеся от тёмной воды, пробрали Алексея до самых костей. По спине прокатилась холодная, колючая волна, и он почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это была не просто песня — это была древняя молитва, передаваемая из уст в уста с незапамятных времен. В ней слышались и мольбы гребцов, и шёпот утопленников, и тихий плач русалок, и мощный рокот Днепра-батюшки. Каждое слово, каждый вздох словно сплетались с речной водой, с ночным туманом, с шелестом прибрежных камышей. И казалось Алексею, что река слушает, река принимает эту жертву голосов. Он сидел, боясь шелохнуться, чувствуя себя свидетелем чего-то сокровенного, древнего — того, что старше языческих капищ, старше даже самих людей, живущих на берегах великой реки.

Когда песня закончилась, над лагерем повисла тяжёлая тишина. Нарушил её старый кормник по имени Буй — седобородый, с лицом, испещрённым морщинами глубже днепровских проток:

— Вот потому и опасен путь сей, — проговорил он хриплым, прокуренным голосом, похожим на скрип старого дерева. — Днепр-то, он не просто река. Он живой. Норов свой имеет.

Буй обвёл взглядом притихших слушателей. В выцветших глазах плясали отблески костра, придавая взору что-то потустороннее.

— Чтить его нужно, дары приносить, молитвы творить. Иначе...

— Какие молитвы? — перебил один из молодых дружинников. — Какому богу?

— Днепру-батюшке, — Буй ответил с суровой серьёзностью, словно объяснял несмышлёному ребёнку очевидные вещи. — Он ведь не просто вода. Дух в нём живёт, древний, могучий. Славяне Данаприсом кличут, греки — Борисфеном. Но как ни зови — суть одна.

Старик понизил голос до шёпота, и все невольно подались вперёд, чтобы расслышать его слова.

— Река-кормилица наша. Рыбой, водой питает. Путь к морю, к Царьграду открывает. Но и забрать может, коли разгневается.

Повисло молчание, нарушаемое лишь потрескиванием костра. Где-то в лесу зловеще ухнула сова, и несколько человек невольно вздрогнули.

— Слыхал от деда своего... — Буй продолжил, и голос его стал почти заговорщическим. — Давно то было, ещё при прадедах наших. Шла ладья торговая от Киева к морю. Богатая, товаром добрым гружёная. Купец жадный владел ею, что Днепру дары приносить скупился.

Старик сделал паузу, отхлебнул кваса и вытер бороду тыльной стороной ладони.

— Дошли они до порогов. Начали волоком тащить. И тут... — Глаза его расширились, отражая пламя костра. — Гроза грянула. Среди ясного неба! Молния в ладью ударила, пополам расколола. Товар весь на дно ушёл, людей половина утонула. А купца... — Буй покачал головой. — Нашли его через три дня ниже по течению. Мёртвого. Лик в ужасе застыл, волосы белые, как у старца.

— Днепр покарал за алчность, — закончил он тихо. — За непочтение.

Рассказ произвёл сильное впечатление. Несколько человек нервно переглянулись, а один из гребцов украдкой начертил в воздухе языческий охранительный знак.

— А еще есть сказ о пороге Эссупи (позднее название Кодацкий, примеч. авт.),мы его «Не спи» называем. Завтра вечером проходить будем, — продолжил старик, понизив голос до хриплого шёпота.

Кто-то из слушателей подбросил веток в костёр, и пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая причудливые тени на морщинистое лицо рассказчика.

— Жил когда-то на берегу Днепра старый кормник — Эссуп прозывался. Древний был, как сам Днепр, говорили, еще с князем Олегом в Царьград хаживал. Глаза-то уж слабые стали, спина согнулась, а руки помнили — как судно вести, где камни подводные обойти, где течение обмануть.

Буй сделал глоток из берестяного ковша и продолжил:

— Решил тот Эссуп перед смертью знания свои молодым передать. Собрал самых сильных юношей из прибрежных весей. Среди них был Несун — силой славный, да гордыней чрезмерной. Не хотел Несун старика слушать, всё посмеивался: мол, я сам реку как свои пять пальцев знаю.

Старик понизил голос, и слушатели невольно придвинулись ближе.

— В то лето обоз большой с северных земель шёл — меха, мёд, воск везли. Эссуп решил, что пришло время испытать учеников. Сам поплыл впереди в лодчонке малой, путь указывать. Когда до первого порога дошли, крикнул старец: «Правее держите! Там путь безопасный!»

Буй обвёл тяжёлым взглядом притихших слушателей, которые застыли, впившись в него глазами, ловя каждое слово.

— А Несун, чтоб выказать удаль свою перед гостями северными, повёл суда прямиком — где вода глаже кажется. Закричал тогда старый Эссуп: «Не спи! Не спи!» — там омут глубокий и камни острые! Но поздно было...

Старик покачал головой, и в тишине слышалось только потрескивание костра да отдалённый плеск речных волн.

— Вода взбесилась, ладьи закружило, понесло на камни. Видя такую беду, направил Эссуп лодку прямо в кипящую воду, древние заклинания творя. И вроде стала река успокаиваться, суда многие спаслись... А старик-то силы все отдал Днепру и сам не выплыл.

Буй обвёл глазами притихших слушателей.

— В тот самый миг обернулось тело Эссупа огромным камнем посреди реки. И с тех пор стоит он там, разделяя воды, безопасный путь указывая. А последний крик его — «Не спи!» — с тех пор слышит каждый, кто к порогу первому подходит. Особенно на рассвете, когда туман над водой стелется.

Старик замолчал. Один из гребцов тихо спросил:

— А Несун? Что с ним сталось?

Буй мрачно усмехнулся:

— Говорят, каждую весну, когда вода в Днепре поднимается, слышен на пороге плач и стенания. То Несун плачет, что в водяного обращён, вечно те ладьи ищет, что под воду пошли, да не может никак найти...

— Потому и говорят мудрые люди — подходя к первому порогу, брось в воду хлеба кусок для старого Эссупа и трижды скажи: «Не сплю, дедушка, не сплю!» Тогда откроет он тебе безопасный путь.

Наступила тишина, только огонь потрескивал да ветер шелестел в прибрежных камышах. Купец Твердислав, слушавший рассказ, незаметно достал из-за пазухи маленький узелок с зерном — припас для утреннего подношения Днепру.

Никто не заметил, как старый Буй удовлетворённо кивнул, глядя на этот жест. Еще одно поколение путников научилось почитать древнюю реку и её первый грозный порог.

— Сказки старые, — фыркнул Велемир, но Алексей заметил, как волхв машинально коснулся амулета на шее. — А всё ж доля правды в них есть. Природу чтить нужно, силы её. Боги, духи — как ни нареки — существуют. И гнев их страшен.

— А христианство учит, что природа — творение Божие, — Алексей решил вмешаться, чувствуя, как напряжение нарастает. — Созданное для служения человеку, да. Но и требующее бережного отношения, — он посмотрел на огонь, подбирая слова. — Не так уж сильно от веры вашей отличается в этом.

Велемир бросил на него острый взгляд, в котором Алексей уловил смесь раздражения и какого-то затаённого знания, но не ответил.

Всеволод снова взялся за гусли, на этот раз заиграв весёлую, плясовую мелодию. Несколько дружинников, отбросив мрачное настроение, пустились в пляс — притопывая, прихлопывая, выкрикивая удалые возгласы.

Алексей сидел у костра, наблюдая за танцующими. Пламя отбрасывало причудливые тени на лица и на стволы окружающих деревьев. Где-то вдали протяжно и тоскливо завыла волчья стая, вызывая невольную дрожь, заставляющую подсознательно придвинуться ближе к огню и людям.

«Десятый век, — думал Алексей, всматриваясь в пляшущие языки пламени. — Мир, где граница между цивилизацией и дикостью тонка как лезвие ножа. Шаг в сторону от костра — и ты в темноте, один на один с лесом, зверями, духами, в которых эти люди искренне верят. А я? Во что верю я сам?»

Он поднял взгляд и встретился глазами с Велемиром, сидевшим напротив, по другую сторону костра. В пляшущих отсветах огня лицо волхва казалось то молодым, то древним, будто вырезанным из тёмного дерева. Велемир смотрел прямо на Алексея, и губы его беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли заклинание.

Их взгляды схлестнулись через языки пламени, и на мгновение Алексею показалось, что в глазах волхва мелькнуло что-то похожее на понимание. Или горечь. Но момент прошёл — Велемир отвернулся, снова став непроницаемым.

Следующий день путешествия начался с тумана. Густого, молочно-белого, окутавшего реку и берега плотной пеленой. Видимость не превышала нескольких метров. Гребцы нервничали, вполголоса переговариваясь и прислушиваясь к каждому звуку.

— Днепр шутит с нами, — Буй покачал головой, вглядываясь в белую мглу. От его дыхания в холодном утреннем воздухе образовывались маленькие облачка пара. — Испытывает нас.

— Будем ждать, пока рассеется? — спросил боярин Ждан, кутаясь в меховой плащ.

— Нет, — Добрыня решительно нахмурил брови. — Времени мало, путь долгий. Плывём. Только осторожно, вдоль берега держась.

Ладьи медленно двинулись в молочную мглу. Звуки стали приглушёнными, искажёнными, словно доносились из иного мира. Плеск вёсел отзывался странным эхом. Крики птиц раздавались откуда-то сверху, из белой пустоты, невидимые и пугающе близкие.

Алексей сидел на носу ладьи, напряжённо вглядываясь в туман. Его охватило странное, почти мистическое чувство — будто они плыли не по реке, а сквозь время, сквозь пространство между мирами. Ни берегов не было видно, ни неба, ни горизонта — только белая пелена и смутные силуэты других ладей впереди и позади.

— Не по нутру мне это, — пробормотал Всеволод, сидевший рядом. Его обычно румяное лицо выглядело бледным и осунувшимся в призрачном свете. — Будто мертвяки мы, в царство теней плывущие.

— Цыц! — Буй резко оборвал его, сверкнув глазами. — Не кличь нечисть словами дурными! В тумане духи разные бродят, людскую речь слышат. Накаркаешь беду — на всех нас падёт!

Всеволод замолчал, но Алексей заметил, как рука юноши непроизвольно потянулась к амулету на шее — древнему оберегу из клыка волка. Такой жест защиты от зла был старше любых религий.

Туман начал рассеиваться только к полудню. Солнце постепенно пробилось сквозь белую пелену, и мир снова обрёл очертания, краски и глубину. Спутники Алексея заметно повеселели и расслабились.

— Днепр милость явил, — произнёс Буй, осеняя себя крестным знамением — но не христианским, а древним, языческим. Правая рука коснулась лба, груди, правого плеча, левого, а потом земли. — Пропустил нас.

— Это просто погода, — заметил Алексей. — Туман на реках — обычное явление, особенно по утрам.

— Для тебя, может, просто погода, — старый гребец посмотрел на него с лёгким укором. В его морщинистом лице читалась снисходительная мудрость. — А для нас, что всю жизнь по Днепру ходим, — знамение. Речной дух разговаривает с нами, нрав показывает.

Алексей не стал спорить. Он понимал — для людей этого времени мир был наполнен духами, знамениями, скрытыми смыслами. Каждое явление природы несло послание от богов или духов. И убеждать их в обратном было не только бессмысленно, но и опасно.

К вечеру они достигли первого серьёзного порога — Не спи, как называл его Буй. Ещё издалека путники услышали рёв воды — глухой, угрожающий, нарастающий по мере приближения, словно рычание исполинского зверя.

Ладьи причалили к берегу выше порога. Все вышли осмотреть препятствие. Алексей подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз — у него перехватило дыхание.

Днепр здесь сужался, зажатый между скалистыми берегами. Вода мчалась с бешеной скоростью, бурлила, пенилась, разбиваясь о чёрные острые камни, торчащие из реки, как зубы какого-то доисторического чудовища. Грохот стоял оглушительный — казалось, тысячи громов сошлись в одном месте.

— Вот он, — Добрыня встал рядом с Алексеем, скрестив руки на груди. От воеводы пахло кожей, металлом и потом — запах воина. — Первый из порогов Днепра. Не самый страшный, но и не самый лёгкий.

— Как мы преодолеем его? — спросил Алексей, не в силах оторвать взгляд от бурлящей водяной стихии.

— Волоком, — Добрыня указал мозолистой рукой на тропу, вьющуюся вдоль берега. — Ладьи разгружаем, на катки кладём, тащим по берегу. Груз на себе несём.

Он усмехнулся, и в жёстком лице мелькнуло что-то похожее на предвкушение.

— Работа адова, но иного пути нет.

Работа и вправду оказалась адской. Ладьи вытащили на берег, полностью разгрузили. Затем под днища подложили брёвна-катки и начали тащить суда по тропе, утоптанной тысячами ног предыдущих путешественников.

Алексей вместе с другими налегал на борт ладьи, толкая её вперёд. Мышцы напрягались до предела, в спине поселилась тупая боль, пот градом стекал по лицу, застилая глаза. Под ногами предательски скользили мокрые камни и выступающие корни деревьев. Один раз он поскользнулся и едва не упал — Добрыня мгновенно подхватил его за локоть, удержав от падения.

— Осторожнее, лекарь! — прокричал воевода сквозь грохот порога. — Здесь каждый неверный шаг может стать последним!

Тащили ладьи около трёх часов, делая частые передышки. Солнце нещадно жгло, пот заливал глаза, ладони покрылись кровавыми мозолями от грубого дерева. Алексей чувствовал, как каждая мышца тела протестует против такого обращения, но стискивал зубы и продолжал работать. Вокруг все делали то же — бояре и дружинники, купцы и слуги, старые и молодые. Никто не жаловался, не просил поблажек.

«Вот она, настоящая Русь, — думал Алексей, толкая тяжёлую ладью. — Не в теремах княжеских, не на пирах богатых. Здесь, в совместном труде, в преодолении трудностей. Здесь она подлинная, без прикрас».

Наконец ладьи перетащили ниже порога. Там река снова становилась спокойной и широкой, словно отдыхая после бурной схватки с камнями. Измученные люди рухнули на землю, тяжело дыша. Они жадно пили воду из бурдюков, стирали пот с лиц, массировали натруженные мышцы.

— Благодарствую, Днепр-батюшка, — поклонился до земли в сторону реки боярин Ждан, с трудом переводя дыхание. Его обычно аккуратная борода растрепалась, лицо раскраснелось от напряжения, а богатый кафтан был весь в пыли и пятнах речной воды. — Первый порог позади!

— Правильно делаешь, боярин, что реке честь воздаёшь, — одобрительно кивнул Буй. Морщины на его дублёном лице разгладились в редкой улыбке. — Река милость любит и благодарность помнит. Только впереди нам ещё испытаний хватит. Каждый следующий порог свирепее предыдущего будет. А самый страшный Неасыть... — старик коснулся языческого оберега, глаза его на мгновение затуманились, словно видя что-то в прошлом. — Там столько ладей на дно ушло, столько душ добрых сгинуло, что и счёт потерян. Неспроста его Ненасытцем кличут — никогда жертвами не насыщается.

— До него ещё дойти нужно, — Добрыня поднялся одним резким движением, отряхивая одежду. В его голосе звучала уверенность человека, привыкшего преодолевать любые препятствия. — А пока отдохнём, сил наберёмся.

Когда вечерние сумерки сгустились и пламя костра окрасило лица путников в золотисто-красные тона, Всеволод провел пальцами по струнам гуслей, и над берегом Днепра разлились первые звуки — протяжные, печальные, словно сама река плакала древними слезами.

— Спою я вам, братья, — проговорил он, поправляя выбившуюся из-под шапки русую прядь, — о земле нашей, о красоте её несказанной.

Его пальцы побежали по струнам, извлекая мелодию светлую и просторную, как сама Русь. Голос молодого дружинника зазвучал мягче, в нём слышалась теперь не воинская удаль, а искренняя любовь к родным просторам:

«Ой ты гой еси, да ребятушки,

В руки я возьму гусли звончатые,

Вам спою я песнь на старинный лад

Про страну отцов, в той, где мы живём:

Эй, ты Русь моя, ты ответь-скажи,

Сколь в тебе шагов, сколько саженей?

И ответила мне земля моя:

«Ни начала нет, ни окраины,

Всё леса, поля да луга вокруг,

Горы дивные, зорьки алые.

А живёт на ней благодарный люд,

Все весёлые да удалые…

Поглядеть кругом – диво дивное:

Все поля на ней – хлебородные,

По лесам растут грибы, ягоды,

Льют дожди с небес, светят радуги…»

Не найти нигде краше нашего

Края русского беспредельного,

Ни небес таких, ни зелёных трав

Сколь земель пройди, не найдёшь нигде!»

Песня закончилась, но её отголоски, казалось, всё ещё плыли над рекой, растворяясь в ночном воздухе. Многие из слушателей незаметно смахивали непрошенные слёзы — так трогательно и искренне пел молодой гусляр о родной земле.

— Ладна твоя песня, сынок, — Буй прикрыл веки, морщинистое лицо его просветлело, словно омытое весенним дождём. — Будто вновь молодая сила в жилах играет, и зрю я всю красоту земли нашей, от окоёма до окоёма.

Он глубоко вздохнул, втягивая запах дыма и примятой травы, а когда открыл глаза, в них блестели непрошеные слезы — не горькие, а светлые, как роса на рассвете.

— Таков уж удел нашего края, — степенно кивнул Твердислав, расправляя пышную бороду широкой ладонью, словно разглаживая драгоценную парчу. — Нет на белом свете земли плодороднее и краше. Неспроста за неё столько кровушки пролито, что каждая горстка чернозёма ею полита.

Он говорил негромко, но в голосе звучала нерушимая вера, передававшаяся из поколения в поколение вместе с песнями и сказаниями о славных предках.

Алексей, завороженный мелодией и словами, вдруг с пронзительной ясностью осознал, что слышит не просто песню — перед ним живое свидетельство мироощущения людей ушедшей эпохи, их понимание красоты, их любовь к родной земле, которая, несмотря на все исторические перипетии, останется неизменной и через тысячу лет.

Добрыня задумчиво глядел на звёздное небо:

— Правду поёшь, Всеволод. Отцы наши и деды землю эту нам завещали. И как бы ни менялись времена, какие бы боги над нами ни стояли, земля остаётся нашей кормилицей и заступницей.

Ночной ветер донёс далёкий волчий вой, но никто не вздрогнул — после такой песни каждый чувствовал себя под надёжной защитой родной земли.

Велемир молчал, но его глаза, отражавшие пламя костра, казались темнее обычного.

Ночью, когда лагерь затих и большинство путников погрузилось в сон, Алексей лежал на своей подстилке, не в силах сомкнуть глаз. Он смотрел на звёзды — невероятно яркие, близкие, словно до них можно было дотянуться рукой. Млечный Путь раскинулся через всё небо серебристой лентой — небесная река, отражение земного Днепра.

Неожиданно до его слуха донеслись мягкие шаги. Он обернулся — Велемир бесшумно приблизился и сел рядом на поваленное дерево.

— Не спится, лекарь? — тихо спросил волхв.

— Мысли не дают, — Алексей пожал плечами, садясь.

— О чём думаешь?

— О реке этой. О людях, что по ней тысячи лет ходят, — Алексей помолчал, собираясь с мыслями. — О том, что через несколько лет, после крещения, на этих берегах монастыри появятся, церкви. Путь этот станет не только торговым, но и паломническим. Русы потянутся в Царьград к святым местам.

— Если крещение состоится, — Велемир произнёс это мягко, но с нажимом на первое слово.

— Оно состоится, — твёрдо ответил Алексей.

— Уверен? — волхв усмехнулся, и в свете звёзд его лицо показалось Алексею странно молодым, почти юношеским. — Путь ещё долог, Алексей. Многое может случиться.

Алексей повернулся к нему, внимательно всматриваясь в лицо противника:

— Что ты задумал, Велемир? Какой ход готовишь?

— Никакого, — волхв развёл руками с наигранной невинностью. — Просто наблюдаю, как история творит сама себя. Люди делают выбор, прислушиваются к богам, советуются друг с другом.

Взгляд Велемира стал отстранённым, словно он смотрел сквозь Алексея куда-то в глубину веков.

— А мы с тобой... мы лишь свидетели. Участники, да. Но не творцы.

— Не верю, — Алексей покачал головой. — Ты не из тех, кто просто наблюдает.

Велемир рассмеялся — тихо, без веселья:

— Прав ты, не из тех, — он встал, и тень его, отбрасываемая догорающим костром, протянулась по земле, как длинная чёрная река. — Но сегодня я действительно лишь наблюдаю. Завтра, может, начну действовать.

Он посмотрел на звёзды, и его лицо на мгновение приобрело выражение странной печали.

— Или послезавтра. Поглядим, как река потечёт.

Велемир ушёл, оставив Алексея в задумчивости. «Он играет в долгую игру, — подумал лекарь. — Терпеливо выжидает момент для удара. Но когда? И как?»

ГЛАВА 8. Лохан-батюшка

Следующий день путешествия выдался на удивление погожим. Солнце, едва поднявшись из-за горизонта, щедро заливало светом прибрежные заросли, превращая капли росы в россыпи крошечных бриллиантов. Днепр, словно пробудившийся от ночного сна великан, лениво перекатывал свои воды, изредка вздыхая легкой рябью. После вчерашнего перехода через первый порог настроение у путников заметно улучшилось – испытание оказалось не столь страшным, как рисовали вечерние рассказы старого Буя.

Лагерь постепенно оживал. Дружинники собирали походное снаряжение и проверяли оружие, лодочники готовили суда к отплытию. Алексей, завершив утреннюю трапезу, аккуратно укладывал свои лекарские принадлежности в кожаную суму.

— Скоро тронемся, лекарь! — окликнул кормник Буй, проходя мимо. — Погодка нынче добрая, к полудню должны дойти до заводи Русалочьей, там и передохнем.

Алексей кивнул и поднялся, закидывая суму на плечо. Вдалеке он заметил молодого дружинника Ратмира, который спускался к реке. Рыжие волосы юноши пламенели в утреннем свете, выделяя среди других воинов. Несмотря на свои двадцать лет, Ратмир уже успел снискать уважение в дружине благодаря незаурядной силе и умению обращаться с копьем. Вот и сейчас он нес к лодкам тяжелый тюк с провизией, легко удерживая на широком плече.

Лекарь невольно залюбовался уверенной походкой дружинника. В этом юноше было что-то от древних славянских богатырей, о которых пели сказители вечерами у костра. Ратмир шёл, насвистывая бодрую мелодию, перешагивая через поваленные стволы деревьев, оставленные недавним дождём лужи и прибрежные камни. Он выбрал путь через высокую прибрежную траву – более короткую дорогу к лодкам. Алексей хотел было окликнуть юношу, предупредить об осторожности – утренняя пора после тёплой ночи как раз то время, когда змеи выползают погреться на солнце – но не успел.

Вдруг Ратмир вскрикнул от боли, бросил тюк на землю, и схватился за ногу.

— Змея! — лицо его мгновенно побледнело. — Меня змея укусила!

На мгновение всё замерло. Затем лагерь взорвался движением – дружинники бросили свои дела и поспешили к товарищу, купцы в тревоге застыли, прервав сборы, лодочники привстали, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть происходящее.

Алексей первым оказался рядом с пострадавшим. Он быстро опустился на колени, осторожно отводя руку Ратмира от места укуса. На голени, чуть выше края кожаного сапога, отчетливо виднелись две маленькие точки – следы змеиных зубов. Кожа вокруг ранок стремительно краснела и начинала опухать.

Старый Буй, который неспешно подошел к ним, нахмурился, разглядывая укус:

— Гадюка, – произнес он с мрачной уверенностью. — По следам зубов вижу. Яд крепкий... Без лечения к вечеру преставиться может.

По толпе пробежал тревожный шепот. Добрыня решительно раздвинул собравшихся:

— Расступитесь, дайте воздуха! — он встретился взглядом с Алексеем. – Лекарь, на тебя вся надежда.

Все повернулись к Алексею. Он почувствовал, как внутри поднимается волна паники, но усилием воли подавил её, заставив себя думать как врач.

— Уложите его, ногу поднимите выше сердца, — начал он отдавать распоряжения чётким, уверенным голосом. — Наложите нетугую повязку выше укуса — кровь должна идти, но медленно. Принесите холодной воды и чистой ткани.

Алексей быстро достал из своей сумы небольшой флакон с универсальным антитоксином, искусно замаскированный под обычную травяную настойку. Откупорив его, он приподнял голову Ратмира:

— Глотай, не медли. Всё до последней капли.