Крещение Руси

— А сам князь? — спросил Алексей, стараясь скрыть нетерпение. — К его словам прислушивается?

— Кто ж его знает? — Кожевник развёл руками. — Князь Владимир — человек скрытный, мысли свои глубоко держит. Но Велемира не прогоняет, совета спрашивает, на пиры зовёт. — Он подмигнул. — Значит, ценит его мнение. А уж верит ли — одним богам то ведомо.

Разговор постепенно перетёк на другие темы — цены на кожи, слухи о неурожае на юге, опасения насчёт набегов печенегов на окраинные селения. Алексей и Яра внимательно слушали, впитывали информацию, запоминали имена, связи, настроения.

Постепенно зал начал пустеть — посетители расходились по домам или поднимались в свои комнаты. Только самые стойкие любители выпивки оставались за столами, продолжая потчевать себя мёдом и медовухой, становясь всё громче и развязнее.

— Пора и нам, — тихо сказала Яра. — Завтра важный день. Нужно быть свежими и собранными.

В комнате она тщательно осмотрела стены, проверяя, нет ли щелей или отверстий, через которые могли бы подслушивать. Потрогала сундук, проверяя надёжность замка. Заглянула под постели, изучила оконные ставни — ничего подозрительного.

Наконец, удовлетворённая осмотром, она села на своё ложе:

— Кажется, безопасно. Но всё равно говори тихо — стены здесь тонкие, голоса легко проникают. — Она начала расплетать сложную косу, освобождая длинные тёмные волосы. — Завтра пойдём к воеводе Путяте. Нужно произвести правильное впечатление, чтобы он представил нас князю как можно скорее.

— А Вельт? — спросил Алексей вполголоса. — Как будем его искать?

— Если он действительно влиятелен при дворе, как говорят, мы неизбежно с ним пересечёмся. — Яра легла, укрылась медвежьей шкурой. — Слушай, собирай информацию, запоминай имена и связи. Не торопись, не привлекай внимания. — Её голос стал жёстче. — Вельт опасен. Если почувствует угрозу, ударит первым. Нам нужно узнать его планы, прежде чем действовать.

Алексей кивнул, растянулся на своём ложе. Постель была непривычно жёсткой после мягких кроватей будущего. Волчья шкура, служившая одеялом, пахла зверем, дымом, чем-то резким, но странным образом успокаивающим. В комнате было тепло — от печи внизу поднимался горячий воздух через щели в полу.

Он лежал, глядя в темноту, на потолочные балки (грубо обтёсанные, между ними — глина, смешанная с соломой), и вслушивался в звуки ночного Киева. Далёкий лай собак. Пьяные голоса, затягивающие песню где-то на улице. Скрип ставни на ветру. Храп из соседней комнаты.

Тысячу лет назад. Он сейчас находится тысячу лет в прошлом. Среди людей, чьи потомки через десятки поколений станут его соотечественниками. В городе, который через века назовут «матерью городов русских».

Невероятно.

«Интересно, что сказала бы Лена, если бы увидела меня здесь? — подумал он с невольной улыбкой. — Наверное, решила бы, что я сошёл с ума. Или что это какой-то безумный исторический фестиваль с полным погружением».

Сон пришёл неожиданно быстро — организм, измотанный перемещением во времени, требовал отдыха. И ему снились странные, яркие сны: князь Владимир, выбирающий между крестом и полумесяцем, между Западом и Востоком. Волхв с холодными глазами, в которых отражалось будущее. И сквозь всё это — голос Лены, зовущий его домой, в его настоящее.

ГЛАВА 4. Перекрёстки судеб

Алексея разбудил петушиный хор — казалось, все окрестные дворы соревновались в громкости и продолжительности криков. Звуки вливались через открытое окно вместе с утренней прохладой и ароматами пробуждающегося города: дымом растапливаемых печей, свежевыпеченным хлебом, навозом и речной сыростью.

Яра уже не спала. Она сидела у окна, заплетая волосы в традиционную косу точными, отработанными движениями. Её длинные волосы, доходившие почти до пояса, мягко блестели в утреннем свете, впитывая золотистые лучи восходящего солнца.

— Выспался? — спросила она, заметив, что он проснулся. Никаких «добрых утр» — Яра не тратила слов попусту.

Алексей поморщился, потирая затёкшую шею.

— Жёстко. Спина ноет, шея одеревенела. — Он потянулся, и позвоночник отозвался серией хрустов. — Но хотя бы голова больше не раскалывается от этого древнерусского. Модуль, похоже, прижился.

— Хорошо. Потому что сегодня тебе придётся много говорить. — Яра закончила с косой, закрепляя её серебряной заколкой. Повернулась к нему, и взгляд её стал жёстким, требовательным. — Сначала — завтрак. Потом детинец, воевода Путята. Слушай внимательно, Лёша. Воевода — человек прямой, как удар меча. Чует ложь за версту. Нужно быть собой, но не слишком много на себя брать. Понял?

— Компетентный специалист, но не всезнайка. — Алексей встал, разминая затёкшие мышцы. — Я уже играл эту роль в шестнадцатом веке. Помню правила.

— Шестнадцатый век — детский сад по сравнению с десятым. — Яра подошла к двери. — Там хоть христианство было, понятия о грехе, о совести. Здесь же... — Она махнула рукой. — Здесь сила решает, кто прав. Ошибёшься — и никто не станет разбираться, специалист ты или шарлатан. Путята просто велит выбросить тебя за ворота. Или хуже.

Завтрак оказался на удивление обильным — горячая пшённая каша, щедро сдобренная топленым маслом, свежий подовый хлеб, сухой овечий сыр с ореховым привкусом, варёные яйца и холодный квас. Алексей набросился на еду, поражаясь собственному аппетиту. Словно организм пытался наверстать упущенное после вчерашних волнений смуты.

За соседним столом сидел пожилой муж с длинной седой бородой, перехваченной у подбородка кожаным ремешком. Его простая, но добротная одежа — зипун из качественного сукна и мягкие кожаные поршни — говорила о достатке. Он наблюдал за Алексеем и Ярославой с нескрываемым любопытством, то и дело поглядывая поверх деревянной братины.

Наконец старик не выдержал. Тяжело опираясь на клюку, он пересел к ним на лавку, не дожидаясь приглашения.

— Из Царьграда, сказывают? — Его хриплый голос сопровождался характерным свистом — во рту явно не хватало доброй половины зубов.

— Да, честной отче, — кивнул Алексей, стараясь держать образ уверенного, но не надменного гостя.

— Я Микула, гость купеческий. — Старик протянул мозолистую ладонь через стол — жест прямой, варяжский. — Многие лета с Царьградом торг веду, обычаи тамошние ведаю. — Он смерил Алексея оценивающим взглядом из-под кустистых бровей. — Тебя лекарем величают?

— Воистину так. Алексий имя моё, — ответил тот, стараясь говорить размеренно, с достоинством книжника.

— И что лечить горазд? — Купец наклонился ближе, понизив голос до доверительного шёпота. — По правде спрашиваю, не для бахвальства.

Алексей уверенно перечислил различные болезни и травмы, которые мог лечить. Он говорил со знанием дела, умело вплетая в речь термины, которые могли быть знакомы образованному купцу, имевшему дела с Византией.

Старик внимательно слушал, мерно кивая. Потом тяжело вздохнул, и его выцветшие глаза подернулись пеленой тревоги:

— У меня внук хворает, — Микула замер, мертвой хваткой сжав край дубового стола. Кожа на руках натянулась, облепив узловатые суставы. — Третий день жар лютый, хрип в груди, дыхание тяжкое. Знахарки местные не в помощь — травы давали, заговоры творили... Боюсь, преставится дитя, — голос старика дрогнул. — Пособишь, лекарь?

Алексей встретился взглядом с Ярой — она едва заметно, почти на грани восприятия, кивнула.

— Почто не помочь, — согласился он, принимая облик мастера. — Где подворье твое?

— Близко, в купецком конце, у самого Торжища, — Микула рванулся встать, но Яра мягко остановила его ладонью:

— Погоди, дед. Нам сперва к воеводе на поклон надобно, княжья потреба не ждет. — Голос её оставался мягким, но в нём проступила холодная сталь Хранителя. — А пополудни брат мой внука твоего осмотрит. Где тебя сыскать?

Старик нахмурился, явно недовольный отсрочкой, но кивнул, покоряясь нужде:

— Ладно уж. — Поднялся, тяжело опираясь на суковатую клюку. — Дом мой в купецком ряду — спросите любого, где Микула Вышатич живот держит, всяк укажет. — Взгляд его сделался жёстким, в нём блеснула сталь старого волка. — Только не слыжьте старика. Внук у меня един-единственный, после меня род и дело вести должен.

— Не солжём, — твёрдо вымолвил Алексей, глядя прямо в зрачки старцу. — Слово моё крепко.

Когда купец, шаркая, удалился, Яра тихо заметила:

— Удачно вышло. Вылечишь внука уважаемого купца — о тебе быстро прознают в городе. Молва разнесётся быстрее ветра, глядишь — и до княжего двора дойдёт.

— Надеюсь, ничего серьёзного у мальчика, — ответил Алексей, доедая кашу и вытирая рот тыльной стороной ладони. — С моими средствами справлюсь с простудой или лёгкой инфекцией. Но если что-то вроде тяжёлой пневмонии...

Яра перебила его коротким взмахом руки:

— Справишься. Давай, заканчивай с кашей. Путята не любит ждать.

Детинец высился на самом гребне Киевской горы. Подъём по Боричеву взвозу был крутым — дубовые плахи ступеней, широкие, неровные. Алексей поднимался, чувствуя, как наливаются свинцом икры. Воздух здесь становился чище — меньше чада и навозного духа подольских низин, больше запаха свежей сосновой драни и смолы от княжьих теремов.

По сторонам высились хоромы боярские — тяжелые срубы в два и три жилья, украшенные искусной резьбой по выпускам бревен. За крепкими заборами слышался звяк железа — кузнецы правили боевой наряд.

У ворот стерегли проход четверо гридней. Кольчуги-плетеницы слепили глаза на утреннем солнце, конические шлемы-шишаки бросали острые тени на суровые лица. В руках — тяжелые сулицы, за плечами — червленые щиты. Воины провожали Алексея тем самым взглядом, коим матерые волки меряют чужака, зашедшего в их логово.

— Стой! — Рослый гридень с рыжей бородой, заплетённой в две тугие косицы, преградил путь древком сулицы. — Куда путь держите, заморские гости?

— К тысяцкому Путяте. — Алексей говорил ровно, встречая взор стражника без вызова, но и без робости. — Я лекарь из Царьграда, Алексий. Се сестра моя Яра. По княжьему делу и за лекарской потребой прибыли.

Стражник окинул их долгим, меряющим взглядом. Его глаза зацепились за кожаную калиту, перекинутую через плечо Алексея:

— Лекарь, глаголешь? — Он подозрительно прищурился. — А что в мошне той?

— Травы целебные, притирки, да орудия врачевания, — ответил Алексей и потянулся к застежке, но стражник остановил его коротким жестом:

— Не надобно. — Он обернулся к младшему: — Сбегай к терему, молви Путяте — греческий книжник-лекарь у ворот, слова просит.

Второй стражник — моложе, с едва пробивающейся бородкой — кивнул и быстро направился к княжескому терему. Алексей с Ярой остались ждать у ворот, наблюдая за жизнью детинца.

Здесь было менее шумно и более упорядоченно, чем в остальном городе. Широкий двор, утоптанный до каменной твёрдости, пересекали люди, занятые своими делами — дружинники на конях, слуги с вязанками дров и вёдрами воды, ремесленники с инструментами.

В центре возвышался княжеский терем — внушительное двухэтажное строение с толстыми бревенчатыми стенами и крышей, крытой дранкой. Наличники украшала замысловатая резьба — сложный орнамент из переплетённых узоров, в которых угадывались древние языческие символы. Крыльцо было высоким, с резными столбами, поддерживающими навес. На коньке крыши красовалась искусно вырезанная деревянная голова коня — древний оберег от злых духов.

Рядом располагались хозяйственные постройки: просторные конюшни, оружейная, баня и глубокие погреба. Всё было добротным, крепким, недвусмысленно свидетельствуя о богатстве и могуществе хозяина этих мест.

Минут через десять молодой гридень вернулся в сопровождении мужа в богатой одеже — свите из заморского сукна, отороченной горностаем, мягких кожаных черевиках и шапке с серебряной аграфой. Его моложавое, чистое лицо с тонкими чертами выдавало в нём книжника, привыкшего к перу, а не к мечу.

— Я Доброслав, тиун воеводы Путяты, — представился он, озирая пришельцев меряющим взглядом. — Из Царьграда, глаголете?

Алексей повторил сказ, упомянув, что перенимал искусство врачевания у самих мастеров Великой Церкви. Доброслав слушал чутко, изредка кивая.

— Ладно, — наконец обронил он. — Ступайте за мной. Воевода ныне у князя на совете, но вскоре освободится. Обождёте в сенях.

Они прошли через детинец, мимо богатых домов и людей в дорогих одеждах. Алексей ловил на себе любопытные взгляды — чужеземцы всегда привлекали внимание в замкнутом мире средневекового города, где новости ценились на вес золота.

Доброслав привёл их в небольшое здание рядом с теремом — одноэтажный сруб, служивший, видимо, чем-то вроде приёмной. Внутри обстановка была простой: крепкий стол, несколько лавок, развешанное по стенам оружие — мечи, копья и щиты, а на полу лежала огромная медвежья шкура с разинутой пастью.

— Ждите здесь, — сказал помощник воеводы. — Путята придёт, как освободится.

Через узкое окно, затянутое полупрозрачным бычьим пузырём, открывался вид на княжеский двор. Там происходило что-то интересное — группа дружинников отрабатывала приёмы боя на мечах. Деревянные тренировочные клинки глухо стучали друг о друга, мужчины выкрикивали боевые кличи, подбадривая товарищей.

За тренировкой наблюдал крепкий мужчина в богатых доспехах — тщательно начищенной кольчуге, поверх которой был надет кожаный кафтан с металлическими накладками. Он давал указания воинам, иногда сам вступая в учебный поединок. Его движения были быстрыми, точными, уверенными — так двигается человек, проведший большую часть жизни на полях сражений.

— Это Путята? — тихо спросил Алексей, не отрывая взгляда от тренирующихся воинов.

Яра кивнула, внимательно разглядывая воеводу:

— Он самый. Тысяцкий киевский. Прямой как удар копья, жёсткий как сталь. — Она не отрывала взгляда от тренирующихся. — Консерватор. Долго противился христианству, но когда князь решил — подчинился. Позже именно он пойдет на Ильмень.

— «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем», — негромко закончил Алексей, вызывая из памяти чеканную строку летописи. — Кровавая будет жатва.

Ожидание затянулось — солнце поднялось высоко, и в помещении стало ощутимо жарко. Наконец дверь распахнулась, и вошёл тот самый воин. Сняв шлем, он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Вблизи он выглядел ещё более внушительно — широкоплечий, с мощной шеей и руками, привыкшими к мечу и щиту. Его лицо пересекали шрамы — старые, побелевшие, рассказывающие безмолвные истории о пережитых битвах. Взгляд был прямым, жёстким, не терпящим лжи или слабости.

— Я Путята, тысяцкий великого князя Владимира, — произнёс он голосом хриплым и низким, привыкшим перекрывать рык сечи. — Сказывают, из Царьграда путь держите?

Алексей поднялся и поклонился — не раболепно, но с достоинством гостя:

— Истинно так, честной воевода. Я Алексий, лекарь. Се сестра моя Яра. Прибыли мы в Киев, дабы службу свою предложить князю великому.

— Лекарь, глаголешь? — Путята недоверчиво прищурился и шагнул вплотную. Его движения, вопреки грузности, были по-звериному плавными. — У нас знахарей своих да кудесников вдосталь. Почто ты их лучше?

— Перенимал я мудрость у лучших врачевателей Царьграда, воевода, — ответил Алексей, выдерживая свинцовый взгляд. — Ведаю тайны, здешним неведомые. Врачевал мужей знатных и даже кесаревых сродников. — Он чеканил слова, зная: в этом мире малейшая дрожь в голосе — признак лжи.

— Хм. — Путята скрестил могучие руки на груди. Плетение кольчуги сухо звякнуло. — Речи твои — что ветер в поле. Дела надобны. Докажи умение.

— Почто не доказать. — Алексей выпрямился, поправив калиту. — Есть ли среди воев твоих кто, хворью томный?

Воевода задумался, машинально потирая розоватый рубец на щеке. Потом решительно кивнул:

— Тиун мой, Ратибор. Седмицу мучается зубом — боль лютая, щека вспухла, аки репа. Ни один знахарь не пособил, ни заговоры, ни припарки не берут. — Он вперил в Алексея свинцовый взор. — Коли избавишь его от муки, представлю пред очи княжьи. Слово моё крепко.

— Веди его, — кивнул Алексей с уверенностью, хотя внутри его охватило беспокойство. Зубная боль в Средневековье часто означала серьёзную инфекцию, с которой было трудно справиться даже в двадцать первом веке. — Помогу ему, коли Бог позволит.

Путята рявкнул приказ. Вскоре вошёл молодой дружинник лет двадцати пяти. Светлые волосы прилипли ко лбу от пота. Лицо исказила боль — он держался за распухшую щеку. Глаза воспалённые, красные — не спал явно несколько ночей.

— Се Ратибор. — Путята положил тяжёлую руку на плечо дружинника. — Храбрый воин, с печенегами бился как лев. А зуб... — Поморщился. — Помоги, лекарь. Умеешь коли впрямь.

Алексей жестом подозвал дружинника ближе к окну, где падал яркий солнечный луч:

— Садись да рот открой пошире. Погляжу, что там у тебя.

Ратибор неохотно повиновался. Алексей осмотрел полость рта, стараясь не морщиться от запаха. Сильно воспалённый зуб с глубокой кариозной полостью, заполненной гноем. Ткани вокруг отёчные, ярко-красные.

«Абсцесс начинается, — мысленно диагностировал он. — Ещё день-два, и пойдёт заражение крови».

— Зуб гнилой. — Он выпрямился, встречая взгляд воеводы. — Гниль вычистить надобно, снадобье положить от боли да воспаления.

Из своей сумы Алексей достал инструменты и небольшой флакон с настойкой. Это был мощный анестетик из Хранилища Времени, искусно замаскированный под обычное травяное снадобье.

— Сначала испей сего, — он протянул Ратибору маленькую деревянную чашку с настойкой. — Боль притупит.

Дружинник недоверчиво принюхался к жидкости и поморщился от резкого запаха — смесь трав с характерным металлическим оттенком. Однако, бросив взгляд на воеводу и получив от него одобрительный кивок, молодой воин залпом проглотил снадобье. Он поёжился — жидкость явно обожгла горло.

Через несколько минут лицо Ратибора начало расслабляться. В его глазах отразилось неподдельное удивление:

— Боль... отходит. — Осторожно ощупал щёку. — Первый раз за седмицу почти не болит!

Алексей дождался, пока анестетик полностью подействует, затем приступил к работе. Он тщательно вычистил кариозную полость специальным инструментом. Дружинник поморщился, но не дёрнулся — сказывалась стоическая выдержка воина, привыкшего к боли. Затем заполнил полость целебной смесью трав с антисептическими свойствами и добавил немного прополиса для герметизации.

— Готово, — объявил он, завершив процедуру. — Боль к закату утихнет вовсе. Если через три дня снова разболится — приходи, ещё осмотрю. Но не должно.

Ратибор осторожно пощупал щёку, подвигал челюстью, и его глаза расширились от изумления:

— Боли почти нет! — Он повернулся к тысяцкому, не скрывая восторга. — Честной воевода, он впрямь муку мою унял! Это... это диво какое-то!

Путята, молча наблюдавший за процедурой, удовлетворённо хмыкнул:

— Ладно. Любо сработал. — Почесал окладистую бороду. — Ни один знахарь не мог Ратибора уврачевать — маялся парень, сна не ведал, к дозору не годен был. А ты... — Кивнул веско. — Быстро управился. Слово моё крепко. Ввечеру князь пир затевает — бояр созывает, дружину всю. Представлю тебя пред очи его. — Указал широкой ладонью в сторону терема. — К закату пожалуйте. Только оденьтесь нарядно — не в дорожное рубище.

Алексей поклонился, чувствуя, как внутри разливается облегчение:

— Благодарствуем, честной воевода. Будем в срок.

Выйдя из детинца, Яра дождалась, пока они отойдут на достаточное расстояние, и тихо произнесла:

— Отлично сработано. Первый этап пройден — мы получили аудиенцию у князя. Теперь нужно произвести впечатление на самого Владимира.

— Надеюсь, у него зубы в порядке, — нервно усмехнулся Алексей, вытирая со лба испарину. — Честно говоря, не уверен, что смогу повторить этот трюк без подготовки. Мне просто повезло, что у Ратибора была проблема, которую я мог решить.

— Удача — тоже часть ремесла. — Яра свернула на узкую улочку. — А сейчас к Микуле. Вылечишь внука — репутация укрепится. В таких городах молва — лучшая реклама.

Дом Микулы они нашли без труда — на купеческой улице все знали почтенного старика. Двухэтажный сруб с хозяйственными постройками и небольшим садом был огорожен высоким частоколом. На воротах красовался резной знак, похожий на родовую тамгу, а у входа на широкой скамье сидел сам хозяин, нетерпеливо поглядывая на дорогу.

Увидев их, старик вскочил — проворнее, чем можно было ожидать в его возрасте:

— А, лекарь! Дождался-таки! — В его голосе слышались нотки тревоги и нетерпения. — Внуку тяжелее стало. Жар нутро палит, хрипит дитя. Идёмте, поспешайте же!

Он торопливо провёл их внутрь хором. В просторных сенях было заметно прохладнее — узкие волоковые оконца почти не пускали света. Запахи смолы, дыма и сушеного зелья смешивались с густым ароматом мёда. Вдоль стен тянулись полки с братинами и кубками, а пол был устлан мягкими медвежьими шкурами.

Поднявшись в верхнее жилье, они вошли в светлицу, где на широком постеле лежал отрок лет десяти. Его бледное лицо покрывала испарина, а дыхание было частым и рваным — хрипы слышались даже от порога. Тревожным знаком была синева на губах, вещавшая о том, что жизнь едва теплится в груди.

Рядом сидела молодая женщина — очевидно, мать мальчика — и держала его за руку. Её осунувшееся лицо говорило о нескольких бессонных ночах. Увидев гостей, она порывисто вскочила:

— Вы лекарь? — Её голос дрожал на грани слёз. — Пособите сыну моему, милосердия ради! Уже не ведаем, как и быть...

Алексей приблизился к постели и начал осмотр. Пульс был частым и слабым, лоб горячим — почти обжигающим при прикосновении. Горло оказалось сильно воспалённым, миндалины увеличены. Приложив ухо к груди мальчика, Алексей услышал влажные хрипы глубоко в лёгких.

«Бронхит, переходящий в пневмонию», — мысленно диагностировал он. В эпоху без антибиотиков это было опасное, потенциально смертельное состояние, особенно для ребёнка. Но, к счастью, болезнь ещё не перешла в критическую стадию.

— Который день томится? — спросил Алексей, продолжая осмотр: он привычно ощупал желваки на шее и проверил, как очи отрока на свет дивятся.

— Четвёртая заря пошла, — ответила мать, комкая в руках расшитый подол сорочки. — Сперва кашель был сухой, недошлый, а после огонь нутро опалил. Нынче же с утра дышать стал с натугой, губы синевой пошли... — Её голос прервался, она отвернулась к стене, кусая кулак, чтобы не зареветь в голос.

Окончание фразы повисло в воздухе, но Алексей прекрасно понимал невысказанные опасения. Ещё день-два без должного лечения, и мальчик мог не выжить.

Вернувшись к своей суме, он начал доставать необходимые компоненты — аккуратно упакованные пакетики с травами (заготовленные в Хранилище, но выглядевшие вполне аутентично для этой эпохи), глиняные флаконы с настойками и чистый льняной бинт.

— Мне нужна горячая вода, — обратился он к Микуле. — Много. И мёд чистый, если есть. Да ткань чистую — полотно или хотя бы холстину, но непременно чистую, в кипятке стиранную.

Пока старик отдавал распоряжения слугам, Алексей начал готовить целебный отвар. В его состав входили травы с мощными противовоспалительными свойствами — ромашка, шалфей, липа и ещё несколько компонентов из Хранилища, состав которых он не знал, но в эффективности которых был уверен.

— Поить его сим отваром нужно каждый час, — инструктировал он, передавая готовое снадобье матери. — Понемногу, по полчаши. А грудь... — он достал глиняную баночку с густой мазью, — этой мазью растирать надобно. Утром и вечером, до красноты кожи.

Затем Алексей устроил импровизированную ингаляцию — поставил рядом с постелью котёл с горячей водой, в которую добавил специальные травы. Мальчика вместе с котлом накрыли плотной тканью, создавая своего рода паровую камеру.

— Пусть дышит паром этим, — пояснил Алексей. — Лёгкие прочистит, дыхание облегчит. — Он повернулся к матери: — Только смотри, чтоб не обжёгся. И воду меняй, как остынет.

После десятиминутной процедуры мальчику заметно полегчало — дыхание стало ровнее, хрипы уменьшились, а синева губ начала отступать. Даже жар немного спал — когда Алексей проверил лоб рукой, тот был всё ещё горячим, но уже не обжигающим.

— Вот лекарства, — сказал он Микуле, аккуратно расставляя на столе лечебные снадобья. — Вот это — отвар от кашля. Давать трижды в день, перед едой. Это — настойка укрепляющая, чтоб сил прибавить. Утром и вечером, по десять капель.

Он взял последний флакон с жидкостью янтарного цвета и поднес его ближе к глазам Микулы:

— А вот это особое средство... если жар снова сильно поднимется, три капли на язык. Но запомни крепко — не более трёх, слышишь? Зелье зело сильное, лишняя капля может навредить.

Алексей подробно объяснил, как применять каждое лекарство и как ухаживать за больным. Микула слушал с предельным вниманием, кивал и повторял указания вполголоса, стараясь запомнить каждое слово.