Крещение Руси

Пейзаж дышал странным, непривычным покоем. Впрочем, Алексей хорошо понимал — за внешней безмятежностью таится множество опасностей. Десятый век был временем жестоким, беспощадным к слабым. Войны, набеги кочевников, междоусобицы, голод, болезни... Средняя продолжительность жизни едва достигала тридцати лет. За каждым поворотом дороги могла ждать смерть.

«И я сейчас здесь, в этом опасном времени, — размышлял Алексей, пока повозка мерно покачивалась на неровностях грунтовой дороги. — Похоже, судьба забрасывает меня всё глубже и глубже в прошлое. Сначала шестнадцатый век, теперь десятый... Как бы не оказаться мне в каменном веке, в набедренной повязке, с дубиной против мамонта».

Странное чувство — смесь страха и азарта, тревоги и предвкушения приключения. Чувство, о котором он и не подозревал, живя размеренной жизнью в двадцать первом веке.

— О чём задумался? — тихо спросила Яра, выводя его из задумчивости.

— О том, что моя жизнь стала очень, очень странной за последний год, — ответил Алексей с кривой усмешкой. — Ещё недавно я работал на фабрике, после смены спешил домой к семье. А теперь путешествую во времени, чтобы спасать историю от злоумышленников из будущего. И разговариваю с женщиной, которая родилась тысячу лет назад.

Яра усмехнулась, в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие:

— Добро пожаловать в клуб. У нас у всех жизни странные, с тех пор как мы стали Хранителями. — Она посмотрела вдаль, за пределы дороги. — Я иногда забываю, в каком веке родилась. Слишком много времён повидала, слишком многих людей встретила.

Она замолчала, и в молчании этом Алексею почудилась вековая усталость.

К вечеру обоз поднялся на очередной холм, и вдруг перед ними открылся вид на Киев.

Алексей невольно ахнул, не сдержав восхищения.

Город раскинулся внизу, примерно в версте от них, величественно раскинувшись на нескольких холмах над широкой лентой Днепра. Массивная деревянная стена с башнями охватывала центральную часть — детинец. За стеной виднелись крыши домов — двух- и трёхэтажных теремов знати, простых изб ремесленников и торговцев. На самом высоком холме возвышался княжеский терем — внушительное двухэтажное строение с резными наличниками, сверкающими в лучах заходящего солнца.

А рядом с теремом...

Рядом стояло капище с огромной статуей Перуна.

Даже с такого расстояния идол производил сильнейшее впечатление: вытесанный из векового дуба, в три человеческих роста, подавляя всё живое вокруг. Его лик, окованный пластинами тусклого серебра, хищно ловил последние отблески заката, а золотые нити усов горели яростным, недобрым огнем. «Неужели и впрямь чистое золото?» — промелькнуло в голове у Алексея. В мощной деснице громовержец сжимал тяжелую палицу, усеянную железными шипами — символ гнева небесного, готовый обрушиться на непокорных. У подножия идола земля была черной от старой крови: здесь боги не принимали пустых молитв, только силу и жертву.

— Вот он, — прошептал Алексей, ощущая трепет перед зрелищем древнего города. — Киев. Настоящий Киев, мать городов русских.

— Красиво, правда? — В голосе Яры звучала нескрываемая ностальгия. — Я родилась немного позже, но город был очень похожим. Эти холмы над Днепром, запах дыма и реки, шум торга, звон колоколов... — она замолчала, глаза её затуманились, погружаясь в воспоминания о давно ушедшем мире.

Телеги начали спуск к городу. Дорога петляла между холмами, огибала овраги, становясь всё более оживлённой. Навстречу всё чаще попадались люди — крестьяне с вязанками хвороста, торговцы с мешками товаров на спинах, всадники в простых кольчугах — видимо, дружинники князя.

Все были одеты просто, но добротно: Мужчины в льняных рубахах и шерстяных портах, обуты в поршни или лапти. Женщины — в длинных сорочицах с ярким узором по подолу, поверх которых теснились панёвы; головы их были прикрыты повойниками. Мужчины — почти поголовно бородатые, коренастые, с мозолистыми руками привычных к тяжёлому труду людей.

Ворота Киева, к которым они приближались, оказались гораздо внушительнее, чем выглядели издали. Массивные дубовые створы, окованные железными полосами, с башнями по обе стороны. На башнях — дозорные с луками и копьями, готовые отразить любую угрозу. У ворот — стражники в кольчугах, внимательно проверяющие всех входящих.

Солнце клонилось к закату, окрашивая деревянные стены в тёплые золотисто-красные тона. У ворот собралась небольшая толпа — торговцы с последними обозами дня, крестьяне, возвращающиеся с полевых работ, ремесленники с мешками инструментов.

Стражники — крепкие мужчины с лицами, видевшими немало боёв, — внимательно осматривали каждого входящего. Иногда требовали плату, иногда останавливали для подробных расспросов.

Когда дошла очередь до Алексея и Ярославы, один из стражников — с лицом, изрезанным шрамами, и левым глазом, затянутым бельмом, — преградил им путь, упёрев копьё поперёк дороги:

— Кто таковы есте? — спросил он хрипло. — Какое дѣло в Кыевѣ имате?

Яра ответила спокойно, без суеты, с лёгкой уважительной улыбкой:

— Лѣкарь Алексий из Царьграда есть, да сестра его Яра. Прибыхом предложити умѣние свое князю великому, аще на то воля его будеть, — она чуть склонила голову. — Коли дозволиши, воине добрый.

Стражник прищурился единственным здоровым глазом, пристально изучая их обоих:

— Лѣкарь, речеши? — Он почесал бороду, окинул Алексея оценивающим взглядом. — А что лѣчити гораздъ еси?

Алексей сделал шаг вперёд, встречая взгляд стражника уверенно, как равный:

— Раны боевые — рубленые, колотые, рваные, — начал он, стараясь говорить в том же ритме, что и местные жители. — Горячку и хвори разные. Недуги женские да детские. Зубную боль. — Он сделал паузу для эффекта. — В Царьграде у лучших мастеров учён был, у греков премудрых.

Стражник смерил его ещё одним взглядом, потёр подбородок, раздумывая. Потом кивнул — решение принято:

— Ну что ж, проходите, — сказал он, убирая копьё. — Только ведайте: ко князю просто так не попасти будет. Сперва к воеводе Путяте идите — он решит, достойны ли вы княжьего внимания. — Он указал копьём куда-то вглубь города. — В детинце искать его — у терема княжеского. Да не нынче уже, поздно. Утром приходите. — Он кивнул в сторону двухэтажного здания за торговой площадью. — А ночь можете на постоялом дворе провести, вон там, у Микулы. Место найдётся, за серебро-то.

Они прошли через ворота, и Алексей оказался внутри древнего Киева.

Первое, что ударило по чувствам, — запах.

Сложная, богатая смесь ароматов: дым от сотен очагов, готовящаяся пища, навоз, дублёная кожа из мастерских кожевников, раскалённый металл от кузниц, пот немытых тел, сырость от близкой реки, едкий запах древесного дёгтя, которым обрабатывали лодки и сапоги. Всё это смешивалось в единую симфонию запахов — резкую, насыщенную, почти оглушающую после стерильного будущего.

Алексей невольно поморщился, но заставил себя дышать равномерно. «Нужно привыкать, — сказал он себе. — Это мой мир на ближайшие два года, может, и больше».

Второе, что поразило, — звуки.

Многоголосый, непрерывный шум человеческого муравейника. Зазывные крики торговцев, расхваливающих товар. Кудахтанье кур, свободно разгуливающих по улицам. Скрип колёс по деревянным мостовым. Стук молотов в кузнице. Смех детей, играющих в какую-то игру с палками. Перебранка возниц, делящих дорогу. Женское пение где-то вдали — протяжное, заунывное. Звон металла о металл. Шипение — кто-то лил воду на раскалённые камни в бане.

Настоящая какофония средневекового города, живого, пульсирующего, полного энергии.

Третье — зрелище.

Узкие улочки, вымощенные деревянными плахами. Двух- и трёхэтажные срубы зажиточных горожан с искусно вырезанными наличниками и причудливыми коньками на крышах. Простые избы бедняков — покосившиеся, с прохудившимися соломенными крышами. Лавки ремесленников — открытые, с товаром, выставленным прямо на прилавок. Торговые ряды под навесами от дождя. Кузница с ярким пламенем горна и снопом искр, вылетающим из-под молота.

И всюду — люди, множество людей, суетящихся, спешащих, кричащих.

Кипучая, шумная, пахучая жизнь древнего города, сохранившаяся до наших дней лишь в отрывочных летописных строчках.

— Впечатляет, да? — тихо спросила Яра, заметив, как Алексей крутит головой, пытаясь охватить всё и сразу.

— Это... — он не нашёл подходящих слов. — Невероятно...

— Добро пожаловать в десятый век, — усмехнулась Яра, но в её глазах светилось понимание. — Здесь ничего нет, к чему ты привык. Зато здесь творится история. Настоящая, не из учебников. И мы — её часть.

Они прошли через торговую площадь. Несмотря на приближающуюся ночь, здесь всё ещё кипела бойкая торговля. Купцы громко расхваливали товар — меха, ткани, глиняную посуду всех форм и размеров, украшения из серебра и бронзы.

В центре площади играл гусляр, собрав вокруг себя толпу заворожённых слушателей. Седобородый старик в потёртом кафтане водил узловатыми пальцами по струнам, извлекая протяжную, берущую за душу мелодию, и пел низким, сильным голосом о подвигах князя Святослава, отца нынешнего правителя:

«Светел сокол по небу летяше,

Храбру дружину за собой ведяше,

К Царюграду путём синим шёл,

Много злата-серебра в полон взял,

Славу вечную земли Русской стяжал...»

Неподалёку, у каменного колодца, бородатый мужчина в странном одеянии, расшитом загадочными символами, громко вещал о воле богов и грядущих переменах. Вокруг него собралась внушительная толпа — в основном пожилые люди, слушавшие с благоговейным трепетом.

— Волхв, — пояснила Яра, проследив за взглядом Алексея. — Языческий жрец. Они имеют огромное влияние на простой народ. — Она понизила голос. — Особенно сейчас, когда по городу ходят слухи о возможной смене веры.

— Послушаем? — предложил Алексей, разглядывая фигуру волхва с профессиональным интересом.

Яра кивнула, и они приблизились к толпе. Волхв, высокий мужчина с серебристой бородой до пояса и глубоко посаженными тёмными глазами, говорил громким, гулким голосом, заставлявшим вибрировать воздух:

«Внемлите, чада Даждьбожа! Приходить время великихъ знаменій! Боги отьци наши разгнѣвашася! Видѣхъ, яко Перунъ громы мечеть на землю нашу, Велесъ отвращаеть лице своё отъ стадъ нашихъ!

(Внемлите, чада Даждьбожьи! Приходит время великих знамений! Боги отцы наши разгневались! Видел я, как Перун громы мечет на землю нашу, а Велес отвращает лицо своё от стад наших!)

Аще не вернетеся къ вѣрѣ отьць своихъ, аще не принесете жрътвы богомъ, гладъ и моръ на ны придеть! Чюжеземьци со лжеучениемь своимь хотять богы наша похулити!

(Если не вернётесь к вере отцов своих, если не принесёте жертвы богам, голод и мор на нас придут! Чужеземцы со лжеучением своим хотят богов наших опорочить!)

Стойте крѣпко противу чюжихъ боговъ! Да не прельститъ вы князь словесы о богѣ гречьстѣмь! Наши боги суть истиньни, иже давали земли нашей силу и славу во вся лѣта!

(Стойте крепко против чужих богов! Да не прельстит вас князь словами о боге греческом! Наши боги истинны, они давали земле нашей силу и славу во все времена!)

Приносите жрътвы честныя, блюдите капища святая, да пребудуть съ вами Перунъ, Велесъ, Даждьбогъ, Стрибогъ и вся сила небесьная!»

(Приносите жертвы честные, берегите капища святые, да пребудут с вами Перун, Велес, Даждьбог, Стрибог и вся сила небесная!)

Толпа отвечала одобрительным гулом. Некоторые кивали, другие восклицали: «Правду речёт!» или «Да будет так!» На лицах читался страх — страх перед гневом старых богов, перед неизвестностью, которую несла с собой новая вера.

— Вот как настраивают волхвы народ против возможных перемен, — тихо сказала Яра, аккуратно выводя Алексея из толпы. — Им есть что терять — власть, влияние, подношения от верующих. Они будут сопротивляться до последнего.

Они подошли к постоялому двору — двухэтажному бревенчатому срубу с широким крытым крыльцом и резными наличниками на окнах. Над входом висела потемневшая от времени вывеска — грубо вырезанное изображение кружки с пенным напитком и надпись, которую Алексей, к своему удивлению, легко прочитал: «Микулинъ честный дворъ».

Внутри было шумно, жарко и душно. За длинными дубовыми столами сидели путники и местные жители — ели, пили, громко разговаривали, смеялись, иногда затевали споры. В воздухе стоял густой, сложный запах — жареное мясо, свежий хлеб, пряный мёд, кислое пиво, пот десятков тел, дым от очага в углу.

В дальнем углу трое мужчин, судя по одежде — купцы или зажиточные ремесленники, — увлечённо играли в какую-то настольную игру. На деревянной доске, расчерченной на клетки, они передвигали фигурки, вырезанные из кости. Нечто вроде шашек или примитивных шахмат.

У большого очага хлопотала пожилая женщина с красным от жара лицом, помешивая длинной ложкой что-то в огромном чугунном котле. Запах оттуда шёл умопомрачительный — тушёное мясо с травами и кореньями, от которого у Алексея немедленно заурчало в животе. Только сейчас он осознал, насколько голоден.

К ним подошёл плотный мужчина лет пятидесяти с окладистой бородой, в которой серебрилась седина. Фартук на нём был испачкан мукой и жиром, руки — мозолистые, с въевшейся в кожу грязью. Судя по всему, хозяин заведения.

— Чего желаете, люди добрые? — спросил он, окидывая незнакомцев оценивающим, но не недружелюбным взглядом. — Ищете ночлега али только покушать зашли?

— Комнату на двоих да ужин, господине, — ответила Яра. — Мы издалека, из Царьграда. Утомились с пути.

— Из Царьграда? — Брови хозяина взметнулись вверх. — Вона как! Далече же вас занесло. — Он почесал бороду, разглядывая гостей с возросшим интересом. — А надолго ли к нам пожаловали?

— Как боги сподобят, — уклончиво ответил Алексей, стараясь говорить с лёгким акцентом, как подобает чужестранцу. — Я лекарь, ищу службу при княжеском дворе. Коли не примут — дальше пойдём, в иные грады.

— Лекарь, значит? — Хозяин оживился, взгляд стал острее. — Это дельное решение. У князя Владимира как раз нет врачевателя постоянного — старый Никифор этой зимой помер. — Он понизил голос до заговорщического шёпота. — А княжна Премислава часто хворает, да и сам князь после зимнего похода кашляет, не проходит никак.

Алексей и Яра переглянулись. Это была ценная информация — болезни в княжеской семье означали потенциальный путь к быстрому сближению с властью.

— Комната у меня найдётся, — продолжил хозяин, — добрая, на втором ярусе. Окно на улицу смотрит, постели чистые — вчера только меняли. — Его лицо стало деловитым. — Серебром платить будете али товаром каким?

Яра достала ещё один браслет — попроще того, что отдали купцу, но всё равно добротной византийской работы:

— Сего хватит ли на седмицу, господине?

Хозяин взял украшение, с видом знатока повертел в руках, подержал на ладони, словно взвешивая. Кивнул, довольно хмыкнул:

— Хватит, коли не станете пить до беспамятства да шум поднимать. — Он спрятал браслет за пазуху. — Пойдёмте, покажу горницу вашу. А после спускайтесь кушать — стряпуха моя такое варево сготовила, что пальчики оближете. Свининка молодая, с репой да луком... — Он причмокнул губами. — Загляденье!

Поднимаясь по скрипучей лестнице, ступени которой были стёрты, продавлены посередине от множества проходивших по ним ног, Алексей ощутил реальность происходящего с новой силой. Запах дерева, пропитанного годами дыма и человеческого жилья. Неровность ступеней под ногами. Приглушённый шум голосов и смеха из зала внизу.

Комната оказалась небольшой, но на удивление уютной. Два ложа вдоль противоположных стен, покрытые меховыми шкурами — медвежьей и волчьей, судя по виду. Между ними — добротный дубовый сундук для вещей с коваными железными накладками. У единственного окна — грубо сколоченный столик. На нём — глиняный кувшин с водой и две деревянные кружки.

Окно — без стекла, просто прямоугольное отверстие с деревянными ставнями, которые можно было закрыть на ночь — выходило на главную улицу. Оттуда доносились звуки вечернего города: перекличка стражников, смех подвыпивших гуляк, девичья песня где-то неподалёку, лай собак.

— Располагайтесь, — сказал хозяин, оглядывая комнату с видимой гордостью. — Ужин подам, как только спуститесь. Мясо есть, каша пшённая, хлеб свежий, мёд. Квасу али медовухи что предпочитаете?

— Квас, — ответила Яра, быстрее, чем Алексей успел раскрыть рот.

Когда хозяин вышел, притворив за собой дверь, она повернулась к Алексею с серьёзным лицом:

— Медовуху пока не пей. Она здесь крепкая, не чета современной сладкой бурде. Голову снесёт с непривычки, а нам нужны ясные умы.

Алексей кивнул, понимая логику. Он подошёл к окну, отворил ставни, выглянул на вечернюю улицу. Сумерки сгущались, но жизнь в городе не затихала. Бородатый мужик тащил на плечах вязанку хвороста, сутулясь под тяжестью ноши. Двое ремесленников о чём-то горячо спорили, размахивая руками, брызгая слюной. Молодая женщина с озорной улыбкой гнала перед собой упирающегося гуся, который протестующе гоготал на весь квартал.

Обычная жизнь. Люди, которые не подозревали, что через несколько лет их мир перевернётся. Что старые боги будут свергнуты, а новая вера изменит всё — от календаря до самого мировоззрения.

— Проверим связь с Хранилищем? — предложила Яра, когда они остались одни.

Она достала амулет-коммуникатор, активировала прикосновением и мысленной командой. Через несколько секунд тихий голос Амира наполнил пространство комнаты — казалось, он звучит отовсюду и ниоткуда одновременно:

— Ярослава, Алексей? Как прошло прибытие? Координаты сработали правильно?

— Успешно, — ответила Яра деловым тоном. — Точка выхода идеальна — весна 986 года, окрестности Киева. Никто нас не видел. Легенда работает без сбоев, проблем при входе в город не возникло. — Она бросила взгляд на Алексея. — Завтра попытаемся получить аудиенцию у воеводы Путяты, через него выйдем на князя.

— Что насчёт Вельта? Есть признаки его присутствия? — В голосе Амира чувствовалось напряжение.

— Прямых контактов пока нет, — признала Яра. — Но местные упоминали волхва Велемира — согласно разведданным, это его рабочее имя здесь. Судя по рассказам, он около года при дворе, уже приобрёл значительное влияние. — Она нахмурилась. — Детали выясним в ближайшие дни. Начинаем внедрение.

— Действуйте с предельной осторожностью, — голос Амира стал строже. — Вельт опасен прежде всего своим умением распознавать угрозы. Если заподозрит вас слишком рано, может принять превентивные меры. Не выделяйтесь. Станьте частью ландшафта, пока не будете готовы нанести удар.

— Понял, — кивнул Алексей, хотя Амир его не видел.

— Ещё кое-что, — добавил Амир после короткой паузы. — Темпоральные датчики фиксируют необычную активность в районе Киева. Возможно, Вельт использует технологические устройства из будущего для создания «чудес» и укрепления своего авторитета. — Его голос стал тише. — Будьте готовы к неожиданностям. И к тому, что он может распознать в вас путешественников во времени.

— Мы готовы ко всему, — заверила Яра. — Будем держать тебя в курсе. Связь в то же время завтра?

— Да. Удачи вам. И... Алексей?

— Слушаю? — он вздрогнул, услышав своё имя.

— Твоя семья в порядке. Я проверял вчера. — Голос Амира смягчился, в нём проскользнула человечность. — Они живут нормальной жизнью. Они... ждут тебя, Алексей. Не теряй надежду.

Связь прервалась. Алексей отвернулся к окну, чтобы Яра не видела его лица. Глаза предательски защипало. Образы любимых лиц всколыхнулись в памяти с новой силой — Лена, Дарина, маленькая Василиса... Они казались такими далёкими сейчас — не просто в другом месте, а в другом времени, в другой реальности.

«Я вернусь к вам. Обещаю, — мысленно поклялся он. — Чего бы это ни стоило».

— Пора ужинать, — мягко сказала Яра, деликатно прервав его мысли. — День был трудным, а завтра предстоит ещё больше работы.

В общем зале постоялого двора было шумно и многолюдно. Длинные столы заполнены посетителями — местными жителями, путниками, торговцами. Все с аппетитом ели, жадно пили, громко разговаривали, то и дело разражаясь взрывами хохота. В дальнем углу группа изрядно выпивших мужчин затянула разухабистую песню — судя по смущённым взглядам женщин, весьма непристойного содержания.

Алексей и Яра нашли свободные места за одним из столов, между купцом из Новгорода (так он гордо представился) и странствующим ремесленником-гончаром. Хозяин лично принёс им ужин — дымящееся жареное мясо, хлеб грубого помола, варёную репу, мёд в глиняном горшочке и две деревянные кружки с кислым домашним квасом.

Еда оказалась простой, но невероятно вкусной. Или это просто голод после долгого, изматывающего дня? Мясо было жестковатым, требующим усилий для жевания, но сочным, с дымком. Хлеб — твёрдым, зернистым, но удивительно ароматным. Квас — кислым, освежающим, с лёгким хмельным привкусом.

«Никаких добавок, красителей, консервантов, — подумал Алексей, жадно вгрызаясь в кусок мяса. — Чистая, натуральная пища. Может, не слишком разнообразная, но настоящая».

Он ел молча, внимательно прислушиваясь к разговорам вокруг. Лингвистический модуль работал безупречно — он понимал каждое слово, каждый оборот древнерусской речи, даже диалектные особенности. Более того — он начинал улавливать нюансы интонаций, скрытые смыслы, социальные маркеры в манере говорить.

Постепенно разговор за их столом перешёл от обсуждения погоды и цен на зерно к новостям города и княжеского двора.

— Слыхали, братие, князь Владимир замыслил дело великое, — пробасил новгородский гость, отхлебнув из братины и вытерев пену с окладистых рыжих усов. — С боярами да старцами градскими часто рядуется, до полуночи свечи жгут. Почуяло сердце: затевает небывалое.

— А что именно затевает? — подался вперед гончар, понизив голос до заговорщического шёпота.

Купец оглянулся, проверяя, не греет ли уши кто лишний, и склонился над столом:

— О законе (прим. авт.: здесь в значении «вера», «религия») новом толкуют, — выдохнул он в самую середину круга. — Сказывают, хочет князь от богов дедовских отступиться, веру иную принять. Только никак ряда не положит, какую именно. — Его глаза сузились. — Послы всякие в Детинце днюют и ночуют: и от болгар сарацинских, и от немцев латинских, и от жидов хазарских, и от греков. Слушает их речи, испытывает веры их на прочность.

— А что люди киевские помышляют о том? — осторожно вклинилась Яра, словно между прочим, наливая себе квасу из общей корчаги.

— Люди? — Купец усмехнулся, качнув головой. — Люди разное бают. Кто глаголет — нельзя от дедовских богов отступаться, гнев их падет на головы наши. Перун молнией пожжет, Велес скот повалит, Мокошь бесплодие на нивы нашлёт. — Он отпил ещё квасу. — Иные же мыслят — князю виднее, он мудрее нас, людей малых. Коли положит ряд веру менять, значит, на то нужды великие есть.

— А волхвы что рекут? — поинтересовался гончар, разламывая краюху хлеба. — Они-то, поди, первыми против такой новины встанут?

— Противу стоят, того и ждать надобно, — кивнул третий собеседник, молчавший до этого — местный кожевник, судя по въевшемуся запаху дублёных кож, исходившему от его одежды. — Особливо Велемир лютует.

Алексей и Яра переглянулись. Вот оно — первое прямое упоминание их цели.

— Велемир? — спросил Алексей максимально безразличным тоном, отламывая кусок хлеба. — Кто сей муж?

Кожевник придвинулся ближе, явно радуясь случаю поделиться свежими сплетнями с новыми слушателями:

— Волхв новый, пришлый, — начал он вполголоса. — Объявился прошлым летом, откуда — никто толком не ведает. Баит, из земель северных пришёл, из лесов дремучих, где с богами говорил. — Он глотнул из кружки. — Сперва как все волхвы был — гадал, заговоры творил, от сглаза оберегал, на болезни шептал.

Он вытер рот рукавом, оглянулся, словно боясь, что кто-то подслушает:

— А потом... Летось ещё было. Засуху предсказал за три седмицы — и сбылось, как по писаному! Колодцы повысыхали, травы порыжели, скот падать начал. Велемир говорит — боги гневаются, жертв больших требуют. И князь жертвы принёс богатые — и дождь пошёл! — Глаза кожевника расширились. — Прямо после жертвоприношения.

— Совпадение, — скептически хмыкнул гончар, но в голосе его проскользнуло сомнение.

— Может и совпадение, — кожевник стукнул кулаком по столу, расплескав квас из кружек. — Но с тех пор в великой чести при дворе. К князю вхож, с боярами в дружбе. Говорят, сам Владимир совета у него просит в делах важных.

— И что же он о законе новом речёт? — осторожно поинтересовалась Яра, стараясь, чтобы вопрос прозвучал по-житейски просто.

— А что волхву глаголать? — Кожевник пожал плечами. — Против он, как и все жрецы кумирные. Твердит — боги прадедовские в ярость впадут, коли князь от них отступится. Кары страшные сулит — глад, мор, да рать иноплеменную на наши стены. — Он помолчал, задумчиво потер подбородок. — Только странно речёт, не по-нашему, не как иные волхвы. Те кричат, пеной исходят, стращают. А Велемир... Глаголет тихо, разумно, аки книжник. Притчи сказывает о землях дальних, где старые боги были поруганы и беды от того великие на людей пали. Умно бает, в самую душу лезет. Многие ему верят.