Крещение Руси

— Волки, — Буй прислушался, и его старческое лицо стало мрачным. Морщины углубились, придав ему сходство с древним идолом. — Стая большая. И близко. Не к добру это после битвы.

— Костры поддерживайте всю ночь, — Добрыня быстро отдал распоряжения, вмиг превратившись из участника философской беседы в бдительного командира. — Дозорных удвоить. Оружие держать при себе.

«Только этого не хватало», — устало подумал Алексей, невольно придвигаясь ближе к огню. Волки в темноте казались воплощением всех первобытных страхов, таящихся в человеческой душе.

Ночь прошла тревожно. Волки несколько раз подходили совсем близко — в темноте за границей света от костров виднелись зеленоватые огоньки их глаз. Время от времени кто-нибудь из дружинников бросал в темноту горящую головню — звери отступали, но ненадолго возвращались, словно испытывая терпение людей.

Алексей долго не мог заснуть, прислушиваясь к шорохам ночного леса и тревожному дыханию спящих вокруг людей.

«Что ждёт нас дальше? — думал он, глядя на звёзды, рассыпанные по тёмному небосводу. — Доберёмся ли мы до Царьграда? И что будет потом?»

К утру стая всё-таки ушла. Но все были измотаны — бессонная ночь и постоянное напряжение сказались на настроении и самочувствии. Лица людей осунулись, под глазами залегли тени, движения стали медленнее.

— Ещё пороги впереди, — мрачно произнёс Буй, глядя на восходящее солнце воспалёнными от бессонницы глазами. — Ещё печенеги. Ещё опасности всякие. — Он покачал головой. — Путь этот лёгким не бывает никогда. Не зря говорят: «Из варяг в греки путь слезами полит».

На следующий день пути Днепр расправил свои воды, словно щедрый хозяин, расстилающий перед гостями богатый ковёр. Утро выдалось безветренным и удивительно тёплым. Солнце, поднявшись над восточным берегом, расплавленным золотом растекалось по водной глади, превращая реку в сияющее зеркало.

Ладьи киевского посольства скользили по этой сверкающей дороге, оставляя за кормой длинные серебристые следы. Гребцы, взмокшие от усердия, ритмично погружали вёсла в прозрачную воду, уже представляя предстоящий полуденный отдых и горячую похлёбку из котла.

Алексей, сидя на носу передней ладьи, наблюдал за игрой света на речной поверхности. Река здесь расширялась, образуя небольшое озеро, окружённое пологими холмами, поросшими золотящимся на солнце камышом. Вдали виднелась тёмная полоса леса, контрастирующая с прозрачной синевой неба.

После всех испытаний, битв и тревог этот мирный пейзаж казался особенно прекрасным. Алексей глубоко вдохнул свежий речной воздух, наполненный ароматами трав и цветов.

«Удивительно, как быстро привыкаешь к красоте природы, — подумал он. — В моём времени я редко обращал на это внимание».

Безмятежность момента нарушил вдруг резкий окрик Стоюна — дружинника, назначенного впередсмотрящим. Он стоял на возвышении в носовой части, прикрыв глаза ладонью от солнечных бликов:

— Ладьи! — голос прозвучал звонко над водной гладью. — Три ладьи идут навстречу! Большие, гружёные!

По флотилии пробежала волна настороженности. Гребцы сбились с ритма, некоторые даже приподнялись, пытаясь разглядеть появившиеся вдали суда. Ратибор, сидевший рядом с Алексеем, потянулся к лежащему под скамьёй мечу. Рядом несколько лучников уже проверяли натяжение тетивы.

Алексей тоже напрягся — после нападения печенегов любая встреча на реке воспринималась как потенциальная угроза.

Добрыня, мгновенно преобразившись, отбросил расслабленную полудрёму. Его могучая фигура выпрямилась, глаза сузились, высматривая потенциальную угрозу.

— Всем оставаться на местах! — скомандовал он, и в его голосе прозвучала сталь. — Оружие держать наготове, но не показывать! Гребите как прежде! Не сбивайтесь с ритма!

Ладьи продолжили движение, но теперь в воздухе ощущалось напряжение — тугое, как натянутая тетива лука. Днепр, эта древняя артерия, соединяющая север и юг, видела на своём веку бесчисленное множество встреч — мирных торговых судов и кровавых столкновений, дружеских приветствий и жестоких абордажей.

Неизвестность всегда пугает, особенно в пути, где каждая встреча может означать и спасение, и гибель. Речные разбойники, отчаянные головорезы, промышлявшие на торговых путях, были постоянной угрозой для купцов и путешественников. Никакая княжеская дружина не могла полностью искоренить это зло — реки слишком длинны, а леса слишком густы, чтобы лишить разбойников их убежищ.

Алексей чувствовал, как внутри нарастает тревога. Рука непроизвольно потянулась к поясу, где висел кинжал — единственное оружие, которым он владел более-менее сносно. Он хорошо знал: в эти времена речные разбойники беспощадно хозяйничали на Днепре, несмотря на все попытки обуздать их.

«Если это действительно разбойники, — подумал он, — у нас может быть серьёзная проблема».

Встречные ладьи приближались, вырастая из крошечных точек на горизонте в отчётливо различимые суда. Теперь уже можно было разглядеть подробности: высокие борта, украшенные резьбой; тугие, надутые ветром паруса; многочисленные фигуры людей на палубах.

— Видите флаги? — Стоюн всматривался, приложив ладонь ко лбу. — Торговые вымпелы! Купеческие ладьи!

По рядам пронёсся облегчённый вздох, но Добрыня оставался настороженным:

— Флаги ничего не значат, — процедил он сквозь зубы. — Разбойники не дураки — могут и купеческий стяг поднять для обмана. Всем быть начеку!

Ладьи неумолимо сближались, словно невидимая сила притягивала их друг к другу посреди бескрайней водной глади. Теперь уже можно было различить детали — действительно, три массивные ладьи, глубоко сидящие в воде от тяжести груза. На них высились тюки с товарами, укрытые промасленными тканями от непогоды. Борта украшала затейливая резьба, носы венчали искусно вырезанные драконьи головы, выкрашенные в ярко-красный цвет.

Когда до встречных судов оставалось не более сотни шагов, стало ясно, что опасения были напрасны. Это были купеческие ладьи. На скамьях среди тюков с товаром виднелись бородатые гости в дорогих, хоть и запыленных дорогой кафтанах. Охрана — крепкие мужики с топорами и щитами — лениво поглядывала, не выказывая вражды. Оружие их было в чехлах, а мечи мирно покоились в ножнах.

Добрыня подал знак своим ладьям сбавить ход и держаться ближе друг к другу. Встречные суда тоже замедлились, очевидно, оценивая неожиданных попутчиков.

Когда ладьи сблизились настолько, что можно было различить выражения лиц, с передней купеческой ладьи раздался громкий, раскатистый голос:

— Эгей! Доброго пути вам, речные странники! Кого боги послали на нашу дорогу?

На носу купеческой ладьи стоял могучий мужчина — огромный, как медведь, с густой рыжей бородой, заплетённой в несколько кос, украшенных серебряными бусинами. Его богатый кафтан из византийской парчи, несмотря на дорожную пыль, впечатлял роскошью. На шее блестела массивная золотая гривна — признак особого достатка и положения.

— И вам доброго пути! — ответил Добрыня, выходя на нос своей ладьи. Воевода выпрямился во весь рост, демонстрируя силу и уверенность киевской дружины.

Теперь ладьи шли параллельно, всего в нескольких саженях друг от друга, их вёсла почти синхронно поднимались и опускались, создавая на воде причудливый танец бликов и теней.

— Откуда держите путь и куда направляетесь, добрые люди? — прокричал рыжебородый купец, его глаза, живые и любопытные, оценивающе скользили по ладьям посольства.

Добрыня выпрямился во весь немалый рост, гордо расправив плечи. В этот момент он воплощал собой всё величие Киевской державы:

— Из града Киева путь держим! — громогласно объявил он, и в его голосе звучала нескрываемая гордость. — Послы мы великого князя Владимира, сына Святославова, к царю ромеев! А вы чьих будете?

При упоминании имени киевского князя многие на купеческих ладьях почтительно склонили головы. Рыжебородый широко улыбнулся, обнажая крепкие белые зубы:

— Доброслав я, купец из Новгорода! — он ударил себя кулаком в грудь. — А это мои братья, Святозар и Велимудр! — он указал на двух других мужчин, стоявших на соседних ладьях. — Из самого Царьграда возвращаемся! Три месяца как в пути! Кланяюсь тебе, воевода княжий, и всей дружине доблестной!

Эти слова вызвали оживление среди киевских гребцов и дружинников. Царьград, сияющая жемчужина Византии, манящая цель их путешествия, вдруг стал ближе и реальнее благодаря этой случайной встрече.

— Как путь до Царьграда? Спокойно ли на реке? — крикнул Добрыня, задавая самые насущные вопросы. Его обветренное лицо выражало живейший интерес.

Доброслав махнул рукой, его лицо стало серьёзным:

— Днепр спокоен до порогов, воевода! А вот после Ненасытца видели мы печенежские дозоры — рыщут по берегам аки волки голодные! — он погладил роскошную бороду. — Но нас они не тронули — охраны много. Да и откупились мы малостью — пару мехов да железных топоров им кинули. Жадны печенеги до железа, что твои сороки!

Он помолчал, а потом добавил с уважением в голосе:

— А вот вы, я смотрю, людей немного имеете. Будьте осторожны у Крарийской переправы — там печенеги особенно лютуют. Лучше ночью проходите, когда они у костров дремлют.

Добрыня кивнул, принимая совет:

— Благодарствуем за предупреждение, купец! — он провёл рукой по бороде, глаза его сверкнули. — Мы вчера у Шум-порога печенегов потрепали изрядно. Вожака ихнего копьём пронзили насквозь, остальные разбежались, как волки от огня.

— Добрая весть! — просветлело лицо Доброслава. — Значит, поостерегутся теперь на торговых людей нападать. Поджали хвосты, небось! Такого воеводу увидав, я бы сам в степь удрал без оглядки! — он громко рассмеялся, и его смех подхватили другие купцы.

— Что в Царьграде слышно? Как император? Как приём русам оказывают? — продолжил Добрыня расспрос.

Тут Доброслав расплылся в довольной улыбке:

— В Царьграде благодать, воевода! Император Василий к русским ныне благосклонен — дружбу ищет против болгар. Товары наши брали нарасхват, серебра я привёз столько, что ладья едва не тонет! — он гулко рассмеялся, похлопывая по своему объёмному животу. — А русов в городе уважают, надеются, что мы их веру примем!

Эти новости были как нельзя более благоприятными. По ладьям посольства пробежал радостный гул — перспектива дружелюбного приёма в Царьграде значительно повышала шансы на успешное выполнение миссии.

Ладьи тем временем медленно проплывали мимо друг друга. Купцы и дружинники обменивались приветствиями, гребцы окликали знакомых — речное братство всегда тесно, многие знали друг друга по предыдущим путешествиям.

— А что везёте из Царьграда? — полюбопытствовал молодой дружинник с ближайшей к купеческой ладье скамьи.

Доброслав горделиво обвёл рукой свои тяжело гружёные суда:

— Чего только нет! Шелка византийские, тончайшие, как утренний туман! Парчу златотканную! Серебряную утварь работы лучших мастеров! Пряности заморские, что дороже золота ценятся! Вина кипрские, сладкие как мёд! — он подмигнул. — Да всего не перечислишь — трёх дней не хватит! А для княгинь и боярынь киевских везу ожерелья из жемчуга и самоцветов, что затмят звёзды на небе! Есть и книги монастырские, и утварь церковная, и иконы чудные, византийскими мастерами писанные!

Его хвастливая речь вызвала одобрительный гул среди слушателей. Торговля всегда была кровью, питающей отношения между народами, а купцы — артериями, по которым эта кровь текла, соединяя самые отдалённые уголки мира.

— Попутного ветра вам, добрые люди! — крикнул Доброслав. — И удачи в Царьграде! Передайте привет хитрым грекам от новгородских купцов! Скажите, что скоро опять приедем их серебра облегчать!

— И вам счастливого пути! — ответил Добрыня. — Кланяйтесь князю, скажите, что посольство его благополучно продвигается к цели!

Ладьи расходились, унося своих пассажиров в противоположных направлениях — одних к блистательной столице Византии, других — к суровым северным краям. Но эта мимолётная встреча на речном перекрёстке оставила в сердцах путников чувство единства и общности судьбы.

Когда купеческие ладьи превратились в маленькие точки на горизонте, по странникам разлилось ощущение обновлённой надежды. Простое подтверждение того, что путь проходим, что Царьград действительно ждёт впереди, что князя Владимира там знают и уважают — всё это наполнило путешественников новыми силами.

Гребцы с удвоенной энергией налегли на вёсла, словно каждый взмах приближал их к сияющим куполам и мраморным дворцам Константинополя, о которых они столько слышали, но которые большинство из них никогда не видело.

Алексей, наблюдавший за всей сценой встречи, почувствовал, как внутри растёт волнение. Царьград — Константинополь — величайший город своего времени, сердце цивилизации, сокровищница культуры и знаний... Увидеть его своими глазами — мечта любого современника. И эта мечта становилась всё ближе с каждым взмахом вёсел.

— Теперь-то точно знаем, что не зря плывём, — проговорил сидящий рядом Ратибор, его обветренное лицо светилось от предвкушения. — Царьград ждёт нас! А я всегда хотел увидеть этот город. Говорят, там улицы мрамором вымощены, а в храмах столько золота, что глазам больно смотреть!

Алексей кивнул, глядя вперёд, туда, где голубая лента реки сливалась с горизонтом, уходя в неизвестность:

— Да, Ратибор. Царьград ждёт. И я уверен — это будет незабываемое зрелище.

Солнце клонилось к западу, окрашивая реку в золотисто-красные тона. Впереди ждали новые испытания, новые пороги, возможно — новые опасности. Но сейчас, в этот момент, надежда казалась сильнее всех опасностей, а будущее — более ясным, чем когда-либо прежде.

ГЛАВА 10. Ненасытный

Перед самым тяжелым порогом погода внезапно испортилась. С севера наползли тяжёлые грозовые тучи, набухшие и тёмные, как старые синяки. Поднялся пронизывающий ветер — резкий, холодный, бьющий в лицо с такой силой, что перехватывало дыхание. К полудню небо окончательно потемнело, и хлынул дождь — сильный, косой, пробирающий до костей.

Воевода Добрыня, оглядев свинцовое небо и вспененную ветром реку, мрачно сдвинул густые брови и принял решение:

— Причаливаем! — прокричал он, его властный голос перекрыл шум ветра и дождя. — Непогодь в лесу переждем! Ищите укрытие!

Гребцы с видимым облегчением направили ладьи к берегу, где росла густая дубрава, обещавшая хоть какое-то укрытие от разбушевавшейся стихии.

С большим трудом развели костры — дрова были сырыми, дым щипал глаза, вызывая слезы. Люди собрались под наспех сооружёнными навесами из плащей и парусины, ожидая, когда стихия утихомирится, и можно будет продолжить путь.

Алексей, осматривая раненых, с удовлетворением отмечал прогресс в их выздоровлении. Состояние Ратмира заметно улучшилось — нога почти зажила, лишь небольшая краснота ещё оставалась вокруг ранок. Всеволод тоже шел на поправку — отёк на лодыжке спал, и он уже мог осторожно наступать на поврежденную ногу. Горыня, перенёсший сердечный приступ, всё ещё был слаб, но определённо восстанавливался. Да и дружинники, пострадавшие от стрел, чувствовали себя значительно лучше.

— Добро лечишь, — раздался внезапно глубокий голос за спиной Алексея.

Алексей вздрогнул от неожиданности. Велемир неслышно подошел и встал под тот же навес, отряхивая с одежды потоки воды. Его борода потемнела от влаги, но глаза смотрели ясно и цепко, словно два осколка ясного зимнего неба среди непогоды.

— Стараюсь по мере сил, — просто ответил Алексей, убирая лекарские принадлежности обратно в суму. Влажная кожа ремней скользила в пальцах, оставляя странное ощущение холодной липкости.

Они некоторое время молчали, слушая, как дождь барабанит по натянутой парусине и бьёт по земле, превращая её в жидкую грязь. Вода с неба лилась сплошной стеной, размывая границы между лесом и рекой. Воздух наполнился ароматом влажной земли и мокрой древесной коры.

— Алексей, — тихо обратился к нему Велемир после долгой паузы. Голос его звучал необычно — без привычной насмешки или вызова. — Могу задать тебе вопрос?

— Спрашивай, — Алексей напрягся, готовясь к какой-нибудь ловушке. Он заметил, как пальцы волхва слегка подрагивают, перебирая влажную бороду.

— Ты верующий человек? — Велемир посмотрел ему прямо в глаза. — В Бога веришь? Во Христа?

Вопрос застал Алексея врасплох. Он задумался, вслушиваясь в шум дождя и собственные мысли. Для него, человека из двадцать первого века, где религия для многих стала скорее культурной традицией, чем живой верой, это был непростой вопрос.

— Не знаю, — честно ответил он после паузы. — Воспитан был в христианстве, да. Крещён. Но живой, настоящей веры... — Алексей провел рукой по влажным волосам, собираясь с мыслями. — Хотя когда в Пскове, во время осады, ядра над головой летели, молился истово... — он невольно улыбнулся воспоминанию. — Тогда верил, несомненно. И, пожалуй, сейчас верую. По-своему.

Велемир усмехнулся, но как-то грустно, без злорадства:

— Когда по-настоящему веруют, тогда не задумываются... — он покачал головой, и капли дождя сорвались с седых прядей. — Видно, нет в тебе той веры, о которой говоришь. А сам пытаешься выбор князя к христианству направить. Странно это.

— Дело не в вере моей, — Алексей пожал плечами, глядя на завесу дождя перед собой. — А в понимании, что исторически этот выбор оказался верным. Привёл к созданию великой цивилизации, богатейшей культуры.

— И кстраданиям великим тоже, — тихо напомнил Велемир, его голос звучал как шелест осенних листьев.

— Любой путь к страданиям ведёт, — возразил Алексей. — Таков удел человеческий.

Велемир долго молчал, словно обдумывая услышанное. Его пальцы рассеянно перебирали амулеты на кожаном шнурке, обвивавшем шею. Потом неожиданно произнёс:

— А я верующий. — Голос его стал тише, почти исповедальным. — Не во Христа, не в Аллаха. В силы природы верую, в духов, в то, что лежит за пределами нашего разумения.

Он посмотрел на стену дождя перед собой, и его взгляд стал отрешённым:

— Вот Днепр, к примеру. Для тебя — просто река, вода, течение, законы физики. Для меня — существо живое, дух древний, сила, требующая уважения и почитания. — Он глубоко вздохнул, и Алексей уловил запах трав, исходящий от его одежды даже сквозь влагу дождя.

— И потому хочешь язычество сохранить? — спросил Алексей, пытаясь понять противника.

— Хочу выбор сохранить, — поправил его Велемир, и в голосе прозвучала неожиданная страсть. — Возможность для народа русского идти своим путём, не навязанным извне.

Взгляд волхва стал острым, как лезвие ножа:

— Православие — это выбор, навязанный Византией. Политический, не духовный. — Велемир покачал головой. — Владимир не получит озарения, не услышит гласа Божьего. Он увидит политическую выгоду — союз с империей, брак с принцессой, доступ к культуре и знаниям. И сделает выбор, основанный на расчёте, а не на вере.

— Что плохого в расчёте? — Алексей пожал плечами. — Правитель должен думать прежде всего о благе своего народа, не только о спасении собственной души.

— Ничего плохого, — неожиданно согласился Велемир. — Но называть это «выбором веры» лицемерно. Это выбор политический, геополитический, если хочешь.

Алексей хотел возразить, но в этот момент дождь внезапно усилился, превратившись в настоящий ливень. Тяжёлые капли стали пробиваться сквозь импровизированный навес. Вода потекла за шиворот, и разговор пришлось прервать — каждый занялся спасением своих вещей от неминуемого промокания.

«Интересно, сам ли Вельт вызвал этот ливень своими технологиями?» — мелькнула мысль у Алексея, когда он перетаскивал суму в более сухое место. — «Или это просто случайное совпадение? Слишком уж кстати дождь усилился, прерывая наш разговор».

Дождь лил до самого вечера, словно небо решило выплакать все свои слёзы за один день. Только к закату он немного ослаб, превратившись в мелкую морось. Люди развели новые костры, пытаясь обсушиться. Все были вымокшие, замёрзшие и подавленные.

— Днепр гнев являет, — покачал головой Буй, озабоченно глядя на тёмное небо. Морщины на его обветренном лице казались ещё глубже в неверном свете костра. — Может, жертву принести нужно? Умилостивить его?

— Какую жертву? — спросил Ждан, поправляя мокрый плащ на плечах. От одежды шел пар, создавая вокруг боярина зыбкий ореол.

— Обычно хлеб, соль, мёд в воду бросают, — ответил Буй, смахивая дождевые капли с седой бороды. — Или украшение серебряное для духа речного. Так испокон веку деется.

Добрыня, который до этого молча слушал, подумал и решительно кивнул:

— Давайте так и сделаем. — Он бросил быстрый взгляд на Алексея, словно проверяя его реакцию. — Хуже не будет. Готовьте дары!

Они быстро собрали подношение — краюху хлеба, горсть соли, ковшик мёда, несколько медных и серебряных украшений. Буй, как старейший и наиболее опытный речник, взял всё это и торжественно подошёл к берегу. Он начал говорить громким, звучным голосом, несмотря на возраст:

— Днепр-батюшка! Кормилец наш! Прими дары скромные от слуг твоих покорных! — Голос его был полон уважения и почтения. — Веди нас путём безопасным, от бед огради, к морю доведи благополучно! Слава тебе, Данаприс великий!

С этими словами он бросил всё приношение в воду. Тёмные волны подхватили дары и унесли в глубину.

Алексей наблюдал за ритуалом с неподдельным интересом. Это был древний обряд, повторяемый на этих берегах тысячелетиями. Попытка человека договориться с непредсказуемыми силами природы, умилостивить их, сделать более благосклонными. Он невольно вспомнил похожие обряды у других народов — от Древней Греции до Японии. Что-то общечеловеческое было в этом стремлении найти общий язык с природой.

Он заметил, что Велемир тоже внимательно наблюдал за происходящим. Губы волхва беззвучно шевелились — похоже, он произносил какую-то молитву или заклинание. На мгновение Алексею показалось, что он увидел слабое свечение вокруг пальцев Велемира, но, скорее всего, это был просто отблеск костра.

К ночи дождь полностью прекратился. На тёмном небе появились первые звёзды, мерцающие как драгоценности на чёрном бархате. Настроение у всех заметно улучшилось.

— Днепр принял жертву, — Буй удовлетворённо кивнул, глядя на проясняющееся небо. — Завтра погода будет доброй.

После жертвоприношения Днепру люди собрались вокруг костра, пытаясь согреться. Потрескивание огня смешивалось с тихими разговорами и шумом капель, срывающихся с ветвей деревьев. В наступившей тишине раздался голос старого кормника Буя:

— А знаете ли вы, почему самый кровожадный из порогов прозван Неасытью? — спросил он, глядя на притихших воинов своими выцветшими, но всё ещё живыми глазами.

Молодые гребцы придвинулись ближе.

— Расскажи, дед, — попросил Ждан, подбрасывая в огонь сухие ветки.

Буй прищурился, и его голос стал глухим, почти сливаясь с шумом ветра в ветвях:

— Там не просто дух живет, не кузнец-богатырь и не древний старец. Там сама речная пасть распахнута до преисподней. Сказывают деды, что на дне сидит тварь первородная. Ей нет дела ни до людской хитрости, ни до воинской удали. Она просто всегда голодна. Сколько бы купеческих ладей ни разбилось о камни, сколько бы душ ни поглотила пучина — ей всё мало. Оттого и прозвали его Неасыть — Ненасытный.

Повисла тяжелая тишина. Лица слушателей осветились тревожным красноватым светом костра.

— С ним нельзя договориться, его нельзя перехитрить, — старик тяжело вздохнул. — Можно лишь бросить богатую дань в черную воду и молиться, чтобы сегодня эта пасть удовлетворилась серебром да медом, а не нашими жизнями. Завтра нам туда идти.

Буй посмотрел на Добрыню тяжелым взглядом:

— И чует моё сердце, воевода, без обноса по берегу мы там все костьми ляжем... Так что спите крепко, набирайтесь сил. А я пойду еще раз дары отнесу, чтобы Днепр к утру не переменил милости.

С этими словами старый кормник встал и, опираясь на посох, направился к берегу, где темная вода Днепра тихо плескалась о прибрежные камни.

Слушатели молча смотрели в спину уходящего кормника, но купец Твердислав, обрадованный перемене погоды, не дал повиснуть тягостному молчанию. Он подсел ближе к огню, где его круглое лицо засияло в отблесках пламени, и завёл разговор о торговле с Византией:

— А знаете ли, что самое ценное из Царьграда везём? — он обвёл глазами слушателей, выдерживая паузу как опытный рассказчик. — Не шёлка дивные, не пряности заморские, не серебро чеканное. Книги!

Твердислав энергично кивнул, отчего тройной подбородок заколыхался как студень.

— Книги греческие — на вес золота ценятся. Особливо у князей наших да бояр зажиточных. За одну книгу с картинками золочёными можно два десятка мехов собольих выручить! — Он причмокнул губами, словно пробуя вкус такой выгодной сделки.

— Книги? — удивился молодой Всеволод, почесывая в затылке. — А для чего они? Пергамент дорогой изводить?