Крещение Руси

Несколько мгновений слушатели молчали, обдумывая услышанное.

— Не скажу, быль это иль сказка — не мне судить, — промолвил сказитель. — Но знаю точно: и поныне, подплывая к Остров порогу, старший из лодейщиков бросает в быстрину хлебную краюху да щепоть соли, приговаривая тихо: «Дедушка-Днепр, матушка-вода, пропусти ладью, не замути броду». Потом кланяются низко на четыре стороны и вверх по течению.

— И помогает? — с некоторым скептицизмом спросил один из дружинников.

Буй пожал плечами:

— Кто знает... Но те, кто не приносит жертвы, чаще на дно идут. Особенно если с недобрыми помыслами плывут или жадность в сердце таят.

— Есть в том пороге и особая примета, — добавил он тише. — В самой узкой части, где вода бурлит сильнее всего, есть камень, что издали похож на голову быка. Если проходишь мимо него, и покажется тебе, что камень повернулся и смотрит вслед — значит, удача будет сопутствовать до конца пути. А если отвернётся камень — берегись беды.

— Коли не притомились старика слушать, могу ещё кое-что из преданий древности поведать, — чуть слышно промолвил Буй, поглядывая на спутников из-под седых бровей, в глазах мелькнул огонек надежды.

— Сказывай, дед, просим ласково, — с живым интересом попросил Малюта, самый молодой из гребцов, поудобнее устраиваясь на валежнике и подкладывая под спину свёрнутый кафтан. — Уж больно ты рассказываешь интересно.

— Ну что ж, уважу добрых людей, — приосанился старик, расправляя плечи и поправляя седую бороду.

Глубоко вздохнув, словно собирая в себе силы минувших лет, он продолжил своё повествование голосом, в котором звучала память поколений:

— В стародавние лета, когда деды наших дедов ещё не родились, жил на берегу Днепра кузнец-умелец по имени Лохан. Силой Перун его одарил немалой — один молот весил столько, сколько три воина в полном доспехе. Огню был он не товарищ, а брат родной — железо в руках текло как вода, принимая любой облик.

Буй сделал выразительный жест рукой, словно держал тяжёлый молот:

— Приходили к нему люди отовсюду — кто меч заказать, кто плуг выковать. И не было на всём Днепре мастера искуснее. Говаривали, что в полнолуние выходил Лохан к реке и беседовал с самим Родом-прародителем, и от того знания тайные получал.

Несколько слушателей невольно покосились на тёмные воды Днепра, плескавшиеся у берега.

— Однажды налетела на те земли ордой великой степная нечисть. Кони их словно ветер, стрелы как дождь осенний. Многие сёла пожгли, людей увели. Добрались вороги и до селения, где жил Лохан.

Буй понизил голос до шёпота, заставляя всех подвинуться ближе:

— Вышел кузнец из горна своего, закопчённый, словно уголь древесный. В руке — молот боевой, на плечах — кольчуга из особой стали, что сам выковал, какой ни у одного князя не было. А за ним — подмастерья, тоже с оружием кованым. Встали они у переправы через Днепр, где берег узкий и камни острые из воды торчат.

Сказитель взмахнул рукой, и пламя костра словно вторило его движению, взметнувшись выше:

— Три дня и три ночи держали они переправу. Трижды девять десятков ворогов полегло под ударами молота умельца кузнеца. Но мало осталось защитников, и понял кузнец, что не удержать им берег. Тогда взмолился он предкам своим и богам светлым: «Дайте силы остановить ворога, пусть даже ценой жизни моей».

Буй развёл руками, показывая масштаб происходившего:

— И свершилось чудо! Занёс Лохан молот над головой, да с такой силой ударил по прибрежному камню, что треснула земля до самого нутра! Хлынули воды Днепра в расселину, заклокотали, запенились. Ударила молния с чистого неба в кузнеца, и слился он с камнем береговым, став единым целым со скалой.

Голос сказителя стал громче, словно рокот самого порога:

— А река в том месте обрушилась вниз, образовав водопад страшный, чашу каменную промыв, что напоминает лохань кузнечную. Ворог конный не смог перейти ту преграду, повернул назад, в степи свои.

Буй понизил голос до еле слышного шёпота:

— С тех самых пор в том месте река падает в каменную чашу, и рёв воды там подобен удару молота о наковальню. В полнолуние, говорят, можно увидеть силуэт могучего кузнеца на скале, что продолжает охранять земли русские от нечисти. А кто с добрым сердцем и чистыми помыслами к тому порогу подходит, тот слышит, как поёт железо под ударами невидимого молота — это Лохан доспехи кует для будущих защитников земли нашей.

Буй оглядел притихших слушателей:

— Вот эта чаша, в которую вода низвергается, на полверсты ниже по течению от Остров порога находится. Мы, люди речные, перед проходом того места всегда бросаем в воду кусочек железа — гвоздь ли, подкову старую. Дар кузнецу-защитнику. И шепчем: «Лохан-батюшка, пропусти с миром, как предки наши хаживали».

Когда рассказ закончился, повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Кто-то из молодых дружинников украдкой перекрестился.

— Красивый сказ, — нарушил молчание Велемир. — И поучительный. О том, что земля сама защитников рождает, когда беда приходит.

Он посмотрел в сторону Добрыни:

— Не от богов чужедальних защита, не от веры иноземной. От духа народного, от готовности за землю свою стоять до последней капли крови.

— А христианство, по-твоему, этот дух убивает? — возразил Алексей. — Посмотри на Византию — тысячу лет стоит, врагов отбивает, веру хранит. Или на болгар — христианами стали, но от славянского духа не отреклись, воинской доблести не растеряли.

Буй слушал спор лекаря с волхвом с лёгкой усмешкой, скрытой в седой бороде. Сколько таких споров он слышал за долгую жизнь на речных путях! Но вода течёт, камни остаются, и пороги по-прежнему требуют от человека мастерства, отваги и уважения к силам, что были здесь задолго до любых богов, принесённых людьми.

Так за разговорами люди начали готовиться ко сну — день тяжёлый был, а завтрашний ещё труднее будет.

Сам лекарь остался у костра, размышляя о том, как тесно в этих местах переплелись история, легенды и повседневные опасности пути. И почему-то ему казалось, что в рассказе Буя было больше правды, чем могло показаться на первый взгляд.

Позже, когда большинство спутников разошлось спать, Алексей подошёл к волхву, который молча сидел у костровища:

— О чём задумался, Велемир?

Тот медленно поднял глаза:

— О тебе, — ответил он после паузы. — Добрый ты лекарь, Алексей. Искренне людям помогаешь, от смерти спасаешь.

Велемир усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, скорее что-то похожее на горечь:

— Тем самым делаешь мою задачу куда труднее.

— Какую задачу?

— Убедить этих людей, что выбор князя — ошибка, — Велемир тяжело вздохнул, глядя на звёзды. — Как убеждать, когда все видят: человек из Царьграда, веру греческую представляющий, добро настоящее творит? Жизни спасает, боль утоляет?

Он медленно покачал головой, и длинные пряди тёмных волос заблестели в свете костра:

— Дела сильнее слов, Алексей. Всегда были и всегда будут.

— Тогда откажись от своей миссии, — Алексей сел рядом, глядя в профиль волхва. — Позволь истории идти своим чередом.

Велемир тихо рассмеялся:

— Не могу. Как и ты отказаться не можешь от своей, — он повернулся и посмотрел прямо в глаза Алексею. — Мы пленники наших убеждений, Алексей. Заложники идей, что держат нас крепче любых цепей.

Он встал и ушёл в темноту. Алексей остался у костра, глядя на угасающие угли и размышляя о словах волхва. В них была правда, которую трудно было отрицать…

Пламя медленно угасало. Алексей наблюдал, как красные угли постепенно затягиваются пеплом, становясь похожими на остывающие звёзды. Где-то вдалеке ухнула сова, напомнив о непроглядной тьме, обступившей их маленький лагерь со всех сторон.

— Спать пора, лекарь, — негромко произнёс Твердята, заступивший в первую стражу. — Завтра трудный день.

Алексей кивнул и поднялся, разминая затёкшие ноги. Твердята подбросил в костёр несколько засохших веток, и огонь встрепенулся, выхватив из темноты его сосредоточенное лицо.

— Не спится тебе после этих сказок? — с лёгкой усмешкой спросил дружинник, кивая в сторону ушедшего Буя.

— Есть над чем подумать, — уклончиво ответил Алексей.

— Да уж, — Твердята опустился на бревно, положив рядом обнажённый меч. — У нас в дружине тоже говорят, что нельзя к порогам без уважения. Я-то раньше смеялся над этим... пока не увидел, как ладья купеческая разбилась прошлой весной. Хозяин её, говорят, хвалился, что никаких подношений делать не станет, мол, всё это бабьи сказки. — Он помолчал. — Не доплыл до Царьграда тот купец.

Алексей хотел было возразить, что причина могла быть в неопытности лодочников или просто в невезении, но промолчал. Что-то в голосе дружинника подсказало ему, что сейчас не время для рациональных объяснений.

— Доброй стражи, — просто сказал он и направился к своей лежанке под раскидистым деревом.

— И тебе спокойного сна, лекарь, — отозвался Твердята, вглядываясь в темноту за границей света.

ГЛАВА 9. Клад духа речного

На следующий день работа по обносу ладей в обход Островунипраха продолжилась. Алексей, как и все, нёс, тащил и волок тяжести. Руки его были стёрты до крови, спина нестерпимо ныла, ноги подкашивались от усталости. Но останавливаться было нельзя — все работали, никто не жаловался.

К полудню, когда солнце стояло в зените и нещадно жгло открытые участки тела, случилось новое происшествие.

Мастер Микула, кряжистый ремесленник с сединой, пробившейся сквозь густую бороду, нёсший тяжёлый тюк с инструментами, вдруг побледнел и пошатнулся. Тюк выпал из рук с глухим стуком, а сам он медленно осел на землю, словно подкошенный.

— Микула! — Твердислав, шедший рядом, подхватил его под мышки. — Чтой-то стряслось с тобой, брате?

Алексей бросился к ним, расталкивая сгрудившихся вокруг людей. Быстро осмотрев ремесленника, он определил — лицо бледное, покрытое испариной, дыхание затруднённое, пульс слабый и частый. Тепловой удар, обезвоживание.

— Скорее в тень! — скомандовал он с уверенностью врача. — И воды, много воды! Живее!

Микулу осторожно перенесли под раскидистый дуб, где тень была особенно густой и прохладной. Алексей заставил его пить маленькими глотками, но часто. Затем смочил чистую ткань в холодной воде и положил на лоб и шею пострадавшего. Кожа старика была сухой и горячей на ощупь, словно раскалённый камень.

Через полчаса мастеру заметно полегчало. Цвет лица стал нормальным, дыхание выровнялось, в глазах появился осмысленный взгляд.

— Что со мной приключилось? — спросил он слабым голосом, пытаясь приподняться.

— Солнце и жара, — пояснил Алексей, смачивая новый компресс в прохладной воде. — Много влаги потерял с потом, тело не справилось. Отдыхать тебе нужно, много пить, в тени оставаться.

Добрыня подошёл и внимательно осмотрел Микулу:

— Сможешь дале идти-то? — отрывисто спросил воевода.

— Смогу, господине, — мастер попытался встать, но Алексей удержал его за плечо:

— Сегодня отдыхай. Завтра посмотрим на твоё состояние, — твёрдо сказал он. — Нет смысла рисковать.

— Не могу! — запротестовал Микула, пытаясь подняться снова. Его морщинистое лицо исказилось от волнения. — Все труждаются, а я лежать буду? Стыдно! Не по-божески это...

— Коли помрёшь от упрямства своего — стыда больше будет, — Добрыня отрезал тоном, не терпящим возражений. Его массивная фигура нависла над лежащим ремесленником, как скала. — Делай, как лекарь велит. Это приказ мой.

Микула нехотя согласился, складывая руки на груди с видом человека, смирившегося с неизбежным. Он остался под деревом отдыхать, пить воду и восстанавливать силы.

Тяжёлая работа продолжалась до самого вечера. К закату все ладьи и весь груз были успешно перенесены в обход порога. Люди были измучены, покрыты грязью и потом, но довольны — они справились с трудной задачей.

— Завтра будем грузить ладьи, — объявил Добрыня, возвышаясь над усталыми людьми как боевая башня. — А после — в путь. Как только солнце взойдёт!

Пока дружинники устраивали ночлег, Алексей решил посмотреть на рукотворную чашу чудо-кузнеца Лохана с каменного выступа на берегу.

До него доносился низкий, утробный гул, напоминавший рёв огромного зверя. Запах речной сырости, смешанный с ароматом прибрежных трав, заполнял ноздри. С высоты открывался живописный вид — словно Сварог гигантским топором разрубил русло реки, создав каменную ступень высотой в два человеческих роста.

Днепр, разделённый скалистыми островками на бурлящие потоки, обрушивался вниз, разбиваясь о чёрные валуны в облака белоснежной пены. Зрелище завораживало и пугало одновременно. Каменные зубья, отполированные веками до блеска, выступали повсюду, готовые пропороть днище любой ладьи, чей кормчий проявит хоть малейшую неосторожность.

«Сколько жизней забрала эта река за столетия?» — подумал Алексей, ощущая трепет перед мощью стихии.

Приглядевшись, он не поверил своим глазам: далеко внизу в белой пене то появлялась, то исчезала чья-то одинокая ладья.

— Смотри-ка, каков смельчак, — раздался из-за спины обеспокоенный голос старого кормника Буя. — Вода здесь падает на две с лишним сажени, а стремнина такая, что и сильного мужа может с ладьи смыть, аки пушинку.

Буй приставил морщинистую ладонь ко лбу и стал неотрывно следить за мелькающей в волнах ладьёй, прищуривая выцветшие от возраста глаза:

— Идёт левым протоком. Это единственный надёжный путь сейчас, когда вода низкая. Середина реки обмелела — днище разорвёт в щепы. А правая протока — даже самым опытным кормникам не по зубам. Там и в половодье лишь безумцы да смертники ходят.

Алексей стоял на высоком берегу, откуда открывался вид на весь порог. Сердце невольно сжалось, когда он увидел, с какой стремительностью понеслась ладья, едва войдя в начало протоки. Казалось, река вырвала судёнышко из рук человеческих и теперь играла им, как щепкой.

— Лево держи! Табань правым! — взволнованно закричал Буй, хотя за ревом воды слов его было не слышно. Старик размахивал руками, словно сам управлял далёкой ладьёй.

Вот ладья вошла в начало стремнины, и Алексей затаил дыхание. Вода вокруг судна вскипела белыми бурунами, словно в гигантском котле. Скорость резко возросла, и теперь ладья неслась, подобно пущенной стреле. Казалось невозможным управлять судном при такой скорости, но рука лоцмана творила настоящее чудо — огромное весло-потесь на корме двигалось то влево, то вправо, направляя ладью точно между двумя исполинскими валунами, торчащими из воды, словно клыки каменного чудовища.

— Братья! — не выдержав, крикнул Буй, подавшись вперёд всем телом. — Обходи Братьев! Самое опасное место на входе!

Проскользнув между Братьями, ладья вошла в основной спуск — здесь река обрушивалась вниз почти отвесно. На мгновение судно будто зависло над бездной, а затем нырнуло в пенный водоворот, наполовину скрывшись из виду. Алексей невольно вскрикнул — ему показалось, что ладья перевернётся, настолько сильным был крен. Но в следующее мгновение она выпрямилась и продолжила путь, лавируя между многочисленными камнями с изяществом, казавшимся невозможным для деревянного судна.

«Какое мастерство! — восхищённо подумал Алексей. — Это настоящее искусство — управлять судном в такой стихии».

Теперь предстояло преодолеть самое опасное место — там, где в конце порога вода с ревом ударялась в скалистыйвыступ и образовывала гигантскую воронку, прозванную Лоханью. Алексей знал, что эта грозная впадина даст имя всему порогу, и на картах, которые будут начертаны потомками через многие столетия, место это так и останется отмеченным — «Лоханский порог».

Но сейчас, глядя на бурлящий водоворот, способный поглотить целую ладью, он понимал, почему речные люди с таким трепетом и уважением относились к этому месту Днепра, где река демонстрировала первозданную мощь. Эта коварная воронка затягивала в себя всё, что имело несчастье приблизиться к ней — брёвна, обломки судов, словно ненасытное чудовище, пожирающее дань.

Ладья стремительно приближалась к этому внушающему первобытный ужас месту. Неизвестный кормник, напрягшись всем телом, что-то прокричал, и в тот же миг четыре весла синхронно ударили по воде с правого борта. Лодка резко изменила направление, буквально в последний момент уходя от смертоносной воронки. Ещё несколько мгновений отчаянной борьбы с течением — и вот уже ладья вышла в спокойные воды за порогом и скрылась за поворотом.

— Безумец! — восхищённо выдохнул Буй, качая седой головой. — Но каков молодец! Не всякий кормник на такое отважится, даже в молодые годы!

Алексей вместе со старым кормчим вернулся к костру, где уже шёл разговор о Днепре, о его истории и легендах. Воздух наполнился густым ароматом готовящейся похлебки.

— Река эта древняя, — сразу, не успев даже присесть, начал сказ Буй. — Старше памяти людской. Деды моих дедов по ней ходили, и деды их дедов.

Он помолчал, вглядываясь в языки пламени, будто видел в них картины прошлого. Треск сучьев и тихий плеск воды о берег создавали особую, почти мистическую атмосферу.

— И каждый камень, каждый изгиб её — историю имеет, — продолжил старик, голос звучал мягко и тягуче, как мёд, стекающий с ложки.

Буй кряхтя уселся на еловый лапник, прочистил горло, отхлебнул из протянутой Малютой кружки квас. Голос его приобрёл особую мерность и напевность — подобно сказителю, хранителю древних преданий:

— Об Остров пороге я уже поведал вам намедни, а ныне слово будет о Шум пороге, — он сделал паузу, обводя взглядом притихших слушателей, устроившихся вокруг костра. — Вскоре чрез него пойдем, дай Перун удачи.

Буй провёл ладонью по седой бороде, словно вспоминая давние времена:

— В стародавние лета, когда деды наших дедов ещё не родились, его прозывали Геландри, а мы по-простому величаем — Шумным. Прозван он так потому, что вода меж камней течёт с шумом особым — словно в колокола звонят подводные да сказы древние сказывают. Диво, а не порог!

Старик сощурился, словно всматриваясь в далёкое прошлое, морщины на лице углубились, придав ему вид настоящего мудреца:

— Когда-то... давно это было, ещё греки древние по Днепру хаживали... нашли там клад несметный. Предки наши рассказывали, боги сами его схоронили.

— Клад? — оживились слушатели, и даже те, кто начал дремать, встрепенулись. Дружинники переглянулись, и в их глазах промелькнуло то самое алчное оцепенение, которое гонит людей на смерть ради наживы.

— Истинно так. Золото, серебро, каменья самоцветные, — Буй уверенно кивнул, постукивая пальцем по своему колену. — Лежал тот клад в расселине между камнями, где вода звенящая течёт. Греки те добыть сокровища хотели, да не смогли — течение лютое, камни острые как ножи. Один попытался — утоп. Другой — ноги переломал. Третий — умом повредился от страха.

Старик понизил голос до драматического шёпота, наклонившись вперёд, отчего тень, отброшенная пламенем, странно исказилась на земле:

— Поняли тогда мудрые эллины, что клад тот не для людей предназначен. Даром речным является, духу Днепра принадлежащим.

— И что же? Так и лежит там поныне? — с плохо скрываемой жадностью спросил Ратмир, молодой рыжеволосый дружинник. Его глаза загорелись, как у волка, учуявшего добычу.

— Лежит, — Буй кивнул с абсолютной уверенностью, тронув амулет на своей груди. — И до сей поры. Много смельчаков пыталось достать — все либо гибли, либо калеками оставались. — Он ещё больше понизил голос, словно опасаясь, что могут услышать нежелательные слушатели: — Днепр своё добро бережёт крепко. Не отдаёт никому. Духи речные не любят, когда люди на их богатства зарятся.

— Скоро ли до этого порога дойдём? — с невольным трепетом в голосе спросил кто-то из молодых воинов.

— Не спрашивай, не от нас сие зависит, — ответил Буй, потягиваясь с хрустом в суставах. — Доберемся, коли Днепр милостив будет, да ветер попутный задует. Лучше почивать ложитесь — завтра тяжкий день.

Ночь прошла без происшествий, лишь изредка тишину нарушал треск ветвей да уханье лесных птиц. Дозорные сменяли друг друга через равные промежутки времени, поддерживая огонь и внимательно вглядываясь в темноту берегов. В этих местах следовало быть настороже – слишком много опасностей таилось в прибрежных лесах и камышовых зарослях.

Алексей спал чутко, как всегда в дороге. Несколько раз он просыпался от неясных звуков, но, видя неподвижный силуэт дозорного у костра, снова погружался в беспокойный сон. Ему снилась бурлящая вода, могучий Перун, чьи молнии пронзали тучи огненными копьями, одинокая ладья, мелькающая в пучине. Во сне все эти образы переплетались, образуя причудливую мозаику из услышанных накануне легенд.

«Странно, — подумал он, пробудившись в предрассветный час, — раньше мне снились современные вещи: машины, телевизоры, компьютеры... А теперь я вижу сны о Перуне и днепровских порогах. Словно прошлое постепенно завладевает мной».

Это наблюдение вызвало у него смешанные чувства. С одной стороны, он адаптировался к своему новому существованию, что было хорошо. С другой — не означало ли это, что его связь с будущим, с его настоящей жизнью, слабела?

Рассвет только-только окрасил свинцовое небо в бледно-розовые тона. Туман клубился над водой, превращая противоположный берег в размытую, призрачную тень. Воздух был пропитан сыростью и запахом речного ила. Люди молча грузили снаряжение в ладьи, погружая мешки с провизией, оружие и прочую поклажу. Тишину нарушал лишь плеск воды да короткие, отрывистые команды.

Шум порог полностью оправдывал своё название — вода, проходя между замшелыми камнями, издавала удивительный звук, напоминающий перезвон множества маленьких колокольчиков. Этот звук, чистый и мелодичный, разносился по окрестным лесам, отражаясь от древних деревьев и утёсов, создавая впечатление, будто сама природа ведёт таинственную беседу с путниками. В воздухе витал свежий аромат речной воды, смешанный с запахом мокрого камня и лесных трав.

— Вот он, — Буй с каким-то благоговением указал на порог, понизив голос до почтительного шёпота. — Геландри. Где клад лежит. Древний клад, ещё от первых времён, когда наши предки только-только по этим рекам ходить начали.

Все с любопытством разглядывали порог. Действительно, в глубокой расселине между двух массивных камней что-то поблёскивало в лучах заходящего солнца — возможно, золото, а может, просто отражение солнечного света от кварцевых вкраплений. Вода пенилась и бурлила вокруг этого места, образуя небольшой водоворот, будто охраняя сокровище.

— А может, попробовать достать? — предложил Ратмир, облизнув пересохшие губы. В глазах загорелся огонёк жадности, не ускользнувший от внимания Алексея. Дружинник сделал шаг вперёд, всматриваясь в глубину расщелины. — Богатство там немалое, верно? Говорят, целый ларец с драгоценностями. Мы бы могли...

— И не помышляй даже! — Буй резко оборвал его, схватив за плечо с такой силой, что дружинник поморщился. Старик внезапно преобразился — из добродушного рассказчика он превратился в грозного стража древних тайн. — Сколько таких удальцов на дне лежит! Я сам видел, как троих смельчаков вода забрала в одночасье. Духу речному принадлежит клад тот, не нам, смертным! Геландри своё бережёт крепко, не для людских рук оно.

— Неправда всё это, — фыркнул Ратмир, стряхивая руку Буя, но отступая на шаг назад. На молодом лице читалось недоверие, смешанное с досадой. — Старушечьи сказки о духах да водяных. Просто достать сложно. Но с верёвкой крепкой, если осторожно...

— Запрещаю, — отрезал Добрыня тоном, не допускающим возражений. Его массивная фигура словно выросла между молодым воином и порогом, затмив собой солнце. — Буй дело говорит — игра не стоит риска. Золота в Царьграде заработать сможем, если живыми туда доберёмся. А здесь только смерть найдёшь, да горе товарищам твоим, что тело твоё искать будут.

Ратмир недовольно пробормотал что-то себе под нос, встряхнул своими рыжими, поблескивающими на солнце, волосами, но спорить с воеводой не решился. Однако Алексей заметил, как парень продолжал бросать жадные взгляды на мерцающий в глубине клад, и это его обеспокоило.

«Жажда лёгкой наживы затмевает разум даже у самых рассудительных, — подумал он. — Надеюсь, Добрыня сумеет удержать его от глупостей».

Порог преодолевали волоком — на этот раз относительно быстро, наловчившись за предыдущие переходы. Тропа, протоптанная многими поколениями путешественников, вилась вдоль берега, огибая наиболее опасные участки.

Все без исключения впряглись в волок ладей. Даже пожилой боярин Ждан, несмотря на возраст и высокое положение, тащил судно наравне с другими — таков был обычай. Его полное лицо покраснело от напряжения, седая борода намокла от пота, но он упрямо шагал вместе со всеми, не позволяя себе никаких поблажек.

— В поте лица... добываем хлеб свой... — пропыхтел боярин, когда Алексей поравнялся с ним, помогая тащить тяжёлый борт. — Как и велели... предки...