Крещение Руси

Тропа вдоль порога петляла между огромными валунами, огибала глубокие расселины. Местами она сужалась настолько, что ладью приходилось буквально нести на весу. Алексей чувствовал, как тело нестерпимо ноет под тяжестью деревянного борта.

Грязная тропа, размытая недавними дождями, петляла между влажными корнями деревьев, будто огромная змея. Люди, согнувшись под тяжестью ладьи, двигались цепочкой, пот заливал глаза, руки скользили по мокрому дереву. Алексей ощущал, как скрипит каждый позвонок в спине, как горят натруженные плечи. Каждый шаг требовал всё больших усилий, ноги утопали в размякшей земле, превращая движение в настоящую пытку.

«Чёрт возьми, я же не грузчик, я лекарь!» — мысленно выругался Алексей, но тут же устыдился. Все работали не покладая рук, и он не мог — не должен был — жаловаться.

Внезапно тишину прорезал вскрик боли, отразившийся от деревьев, вспугнувший стайку птиц с ближайших ветвей. Всеволод, светловолосый дружинник, что вечерами услаждал слух товарищей игрой на гуслях, с перекошенным от боли лицом рухнул на колени, выпустив край ладьи. Деревянный борт опасно накренился, грозя раздавить упавшего юношу.

— Стоять! — рявкнул Добрыня, голос прогремел словно гром среди ясного неба. — Держать ладью! Опускайте медленно! Всем вместе, разом!

Мужчины, кряхтя и ругаясь сквозь стиснутые зубы, осторожно опустили тяжёлое судно на землю. Всеволод скорчился на влажной земле, судорожно вцепившись обеими руками в правую лодыжку. Его лицо, обычно румяное и весёлое, побледнело до синевы, лишь алые пятна проступали на скулах. По вискам стекали крупные капли пота, смешиваясь с грязью и прилипшими листьями. Светлые волосы растрепались и прилипли к мокрому лбу.

Алексей, отбросив усталость, метнулся к пострадавшему, расталкивая столпившихся вокруг мужчин. Терпкий запах хвои, смешанный с кислым ароматом мужского пота и сырой земли, заполнил ноздри.

— Отойдите, дайте воздуха, — Алексей склонился над парнем, положив ладонь ему на плечо. Профессиональные навыки лекаря мгновенно вытеснили усталость и дискомфорт. — Что случилось, Всеволод?

— Ко-корень, — прошипел юноша сквозь плотно стиснутые зубы, словно каждый звук причинял ему невыносимую боль. — Проклятый корень... наступил... нога подвернулась... Будто нож вонзили прямо в кость!

Слёзы непроизвольно текли по его щекам, оставляя светлые дорожки на грязном лице. Всеволод, всегда гордившийся своей выносливостью и никогда не жаловавшийся на тяготы пути, теперь не мог сдержать стонов. Алексей мгновенно перешёл от сочувствия к профессиональной собранности.

— Сейчас посмотрю, — он аккуратно отвёл руки Всеволода от лодыжки, бережно ощупывая ногу через мокрую кожу сапога. — Дай-ка мне нож.

Кто-то из дружинников протянул короткий кинжал с костяной рукоятью. Алексей осторожно, стараясь не задеть кожу, разрезал шнуровку на сапоге и аккуратно стянул его, вызвав у Всеволода приглушённый стон.

Зрелище было неприглядным. Лодыжка уже заметно опухла, приобретая зловещий багрово-синий оттенок, натянутая кожа лоснилась и пульсировала. Алексей бережно ощупал повреждение, внимательно наблюдая за реакцией парня на каждое прикосновение. Когда пальцы лекаря коснулись внешней стороны лодыжки, Всеволод вскрикнул и дёрнулся так сильно, что двое дружинников едва удержали его.

— Перелом? — над самым ухом раздался обеспокоенный голос Добрыни. Воевода навис над ними, заслоняя свет, его массивная фигура отбрасывала тень на раненого. В глазах предводителя читалась тревога — потеря бойца в середине пути могла существенно осложнить экспедицию.

— Скорее сильное растяжение, возможно небольшая трещина в кости, — Алексей продолжал методично исследовать повреждение. — Кость не смещена, но связки повреждены серьёзно. Отёк нарастает быстро, нужно действовать немедленно.

Всеволод издал сдавленный полувздох-полувсхлип, когда пальцы Алексея коснулись особенно болезненного места. Он стиснул в руке амулет, висевший на шее — серебряный молот Перуна, покровителя воинов.

— Как пламя... жжёт внутри, — пробормотал он, кусая губы, глаза его лихорадочно блестели. — Можно... встать? Я сам... дойду... не хочу быть обузой...

Он попытался приподняться, опираясь на локти, но тут же рухнул обратно, издав такой вопль, что птицы снова взметнулись с ближайших деревьев. Даже видавшие виды дружинники поморщились от сочувствия.

— Лежи смирно, — Алексей удержал его за плечи, мягко, но решительно прижимая к земле. — Сначала выпьешь лекарство. Ещё успеешь натрудиться в пути.

«Какие же они упрямые. Русы!» — подумал Алексей с невольным уважением, доставая лекарство.

Он быстро достал из своей походной сумы травяную настойку.

— Пей до дна, не медли, — скомандовал он уверенным, не терпящим возражения голосом врача. — Горько, но поможет. Одним глотком, как на пиру.

Всеволод послушно проглотил лекарство, поморщившись от резкого вкуса. Его тело всё ещё сотрясала мелкая дрожь от шока и боли, но глаза смотрели с доверием на лекаря. Алексей тем временем достал длинные полосы чистой ткани, заранее пропитанные лечебным составом из коры ивы и горных трав, и начал умело бинтовать повреждённую ногу, фиксируя каждый оборот ровно и плотно, но не пережимая.

— Первым делом нужно остановить нарастание отёка, — пояснял он, работая быстро и уверенно. — Затем зафиксировать сустав, чтобы связки могли срастись в правильном положении. Через несколько дней будет легче.

— Сколько времени заживать будет? — спросил Добрыня, озабоченно наблюдая за действиями лекаря. Его грубое лицо, испещрённое шрамами многочисленных битв, выражало не только тревогу о дружиннике, но и расчёт военачальника. — До Царьграда успеет?

— Если не нагружать ногу, за две-три седмицы будет почти как новая, — ответил Алексей, завершая повязку искусным узлом. — Но ходить он сможет гораздо раньше, особенно с поддержкой. Главное — держать повязку сухой и менять каждые три дня. Я приготовлю мазь, которую будем наносить при каждой перевязке.

Оглядевшись вокруг, Алексей заметил несколько прямых крепких веток. Выбрав две подходящие, он быстро сконструировал примитивный, но эффективный костыль, обмотав верхнюю часть мягкой тканью для удобства.

Обезболивающее начало действовать — лицо Всеволода постепенно расслаблялось, дыхание выравнивалось, даже появился слабый намёк на обычную улыбку. Боль отступала, оставляя после себя тупую пульсацию и странное онемение.

— Благодарствую, лекарь, — пробормотал он, и голос звучал уже крепче. — Полегчало... огонь утих... Словно сам Перун руку приложил.

— Теперь попробуем встать, — Алексей кивнул двум дружинникам. — Помогите ему, только осторожно, без резких движений. Поднимайте на счёт три.

Крепкие руки бережно подняли Всеволода на ноги. Он стоял, покачиваясь, на одной ноге, а повреждённую держал на весу. Капли пота выступили на лбу от усилия сохранять равновесие. Алексей вручил ему импровизированный костыль.

— Опирайся на него с правой стороны, — пояснил он, поддерживая парня. — И на меня с левой. Попробуй сделать шаг здоровой ногой. Медленно, без спешки.

Всеволод, стиснув зубы от сосредоточенности, осторожно шагнул вперёд. Он слегка поморщился, когда движение отозвалось болью в повреждённой лодыжке, но устоял.

— Больно ещё, но терпимо, — выдохнул он с нотками удивления в голосе. — Снадобье твоё чудодейственное, Алексий. Словно туман в голове, а боль где-то далеко... Может, я смогу...

Рядом с ними возникла фигура Добрыни. Воевода критически оглядел повязку и костыль, затем покачал головой:

— В ладью его, — распорядился он тоном, не терпящим возражений. Добрыня хлопнул в ладоши, подзывая двух дружинников. — Пусть нога заживает. Музыкант нам в Царьграде здоровым нужен будет. Гусляр с перебитой ногой много серебра не заработает. — Он повернулся к остальным дружинникам: — Мало нас стало для волока, придётся вдвое тяжелее тянуть. Никто не ропщет?

Дружинники молча переглянулись. Никто не произнёс ни слова — жаловаться на тяжёлую долю было не в обычае воинов. Только сильнее стиснули зубы, готовясь к удвоенной нагрузке.

Дюжие дружинники бережно подхватили Всеволода и понесли к ладье, оставленной у подножия склона. Алексей смотрел им вслед, вытирая грязные руки куском ткани. Он чувствовал усталость от напряжения — не столько физического, сколько душевного. Ответственность за жизнь и здоровье людей всегда ложилась тяжким бременем на плечи лекаря.

— Растёт мой долг перед тобой, лекарь, — в углах глаз Добрыни, обычно жестких и требовательных, собрались добрые морщинки. — Сперва Ратмир со змеиным укусом, потом Горыню с того света вытащил, теперь Всеволод с ногой. Кто следующий? — он усмехнулся, но в глазах читалась искренняя благодарность.

— Лучше бы никто, — вздохнул Алексей, упаковывая свои медицинские принадлежности обратно в суму. — Дорога и так непростая. Каждая травма забирает силы не только у пострадавшего, но и у всего отряда.

Добрыня кивнул, взгляд его стал задумчивым, на лбу появились глубокие морщины:

— И то верно... А всё же добрый ты лекарь, Алексий. Не будь тебя с нами, потеряли бы уже троих верных людей. — Он понизил голос, словно делясь сокровенной мыслью: — В Киеве, когда князь снарядил нас в путь, я сомневался, стоит ли брать ромея с собой. Думал, не выдержишь тягот пути, будешь ныть да жаловаться, как многие греки. Но ты доказал, что стоишь любого руса. Горжусь, что ты идёшь с нами.

Алексей лишь пожал плечами, но в глубине души почувствовал тёплое удовлетворение от похвалы сурового воеводы. Такие слова из уст Добрыни стоили дороже любого золота.

«Странно, — подумал он. — Я начинаю ценить одобрение этих людей больше, чем когда-то ценил признание коллег на фабрике. Что со мной происходит?»

Вокруг них люди уже возвращались к прерванной работе, снова берясь за тяжёлую ладью. Путешествие продолжалось, несмотря ни на что.

Волок продолжили, теперь уже с одним человеком меньше, а значит, нагрузка на каждого возросла. Но никто не жаловался — это был путь, по которому шли их отцы и деды, и каждый знал, что жалобы здесь бесполезны. Древние славянские боги не терпели слабости.

К полудню ладьи снова спустили на воду ниже порога. Всеволод, устроенный на мягкой подстилке из шкур в носовой части судна, с виноватым видом наблюдал за тяжёлой работой товарищей. Но вскоре лекарство Алексея погрузило его в целебный сон.

Проходя мимо той самой расселины с предполагаемым кладом, Алексей заметил интересную деталь — многие дружинники, казалось бы, суровые воины, украдкой крестились древним языческим жестом и шептали что-то вроде краткой молитвы. Дань уважения речному духу, хранящему сокровища.

Алексей наблюдал за этим с большим интересом. В Константинополе сочли бы это ересью, но здесь, в дикой природе, среди могучих лесов и бурных рек, древние силы казались очень близкими и реальными. Прохладный ветер шевелил волосы, запах реки наполнял лёгкие — всё это создавало ощущение причастности к чему-то древнему и могущественному, перед чем человек чувствовал себя маленьким и беззащитным.

Велемир тоже прошёл мимо расселины, но, в отличие от других, остановился и долго смотрел на поблёскивающее нечто в глубине. Лицо его было необычайно задумчивым, почти печальным. Казалось, морщины стали глубже, а взгляд — отрешённее, словно он видел не просто клад, а нечто гораздо более значимое.

Затем он тихо произнёс несколько слов на языке, который Алексей не понял, и бросил в воду маленький предмет — амулет или какое-то украшение. Вода приняла подношение с тихим всплеском, и на мгновение Алексею показалось, что мерцание в глубине расселины стало ярче, словно отвечая на жест волхва. После этого Велемир молча продолжил путь, но его плечи словно несли незримую тяжесть.

«Что это было? — подумал Алексей, наблюдая за удаляющейся фигурой Велемира. — Жертва речному духу? Или какой-то более сложный ритуал? Что знает этот загадочный человек о кладе Геландри, чего не знают другие?»

Эти вопросы остались без ответа, но Алексей почувствовал, что тайна порога Геландри глубже, чем просто предание о спрятанных сокровищах. За внешней простотой легенды скрывалось что-то древнее и могущественное, о чём, возможно, знал только молчаливый волхв.

Эта мысль не успела оформиться полностью, когда тревожную тишину разорвал истошный крик дозорного:

— ВСАДНИКИ! — голос сорвался от страха и волнения. — ПЕЧЕНЕГИ!

Алексей резко вскинул голову, сердце его подпрыгнуло к горлу. Там, на том берегу, на фоне темнеющего леса, двигалась масса конных фигур — чёрных, приземистых, стремительных, как демоны из ночного кошмара.

— К ОРУЖИЮ! — рёв Добрыни прокатился над берегом. — Всем на ладьи! ЖИВО!

Лагерь мгновенно превратился в растревоженный муравейник. Мужчины бросали всё, что держали в руках, и хватались за оружие. Звон мечей, выдираемых из ножен, лязг кольчуг, топот десятков ног по влажной земле — всё слилось в какофонию приближающейся смерти.

— Щиты на борта! Лучники, готовьсь! — командовал Добрыня, глаза его горели яростью боя. Он был в своей стихии — грозен, стремителен и смертоносен, словно сам бог войны спустился на землю.

Алексей рванулся к своему тюку с лекарственными снадобьями — бросить его значило обречь раненых на смерть. Краем глаза он видел, как печенеги, поняв, что обнаружены, перешли на бешеный галоп. Они неслись к реке, их боевой клич — высокий, протяжный, пробирающий до костей — перекрыл все звуки. Казалось, кричала сама степь — дикая, безжалостная, не знающая пощады.

— Отчаливаем! СЕЙЧАС ЖЕ! — Добрыня запрыгнул в ладью, расталкивая замешкавшихся воинов. Его доспех влажно блестел в первых лучах солнца, словно покрытый кровью.

Ладьи, тяжело гружённые наспех собранным имуществом, медленно отходили от берега. Гребцы налегали на вёсла с такой силой, что дерево скрипело, грозя треснуть. Но река, словно издеваясь, держала суда у берега, не давая набрать скорость.

Печенеги достигли кромки воды. Без малейшего колебания они вогнали своих приземистых лохматых коней в реку. Брызги взметнулись вверх, сверкая в утреннем свете как осколки хрусталя. Кони фыркали, мотая головами, но мощными, тренированными движениями рассекали водную гладь, приближаясь к отходящим ладьям.

— ЛУЧНИКИ! — заревел Добрыня, и его голос, казалось, заставил самих богов обратить внимание на битву. — СТРЕЛЫ ПУСКАЙ!

Дружинники выстроились по бортам, натянули тетивы до предела. Залп! Десятки стрел взмыли в воздух, описали смертоносную дугу и обрушились на плывущих печенегов.

Воздух наполнился дикими криками боли и ярости. Несколько всадников, пронзённых стрелами, соскользнули с коней и камнем ушли под воду. Река вокруг них вскипела кровью, расцветая зловещими алыми пятнами.

Но остальные — их были десятки — продолжали приближаться, выкрикивая проклятия на своём гортанном наречии. Они уже были достаточно близко, чтобы Алексей мог видеть их лица — искажённые яростью, с раскрытыми в крике ртами, с глазами, полными жажды крови и наживы.

Сердце Алексея колотилось как безумное. Он никогда раньше не был в самой гуще настоящего боя. Лазарет, операции, даже экстремальные ситуации — всё это не шло ни в какое сравнение с первобытным ужасом настоящей битвы, где люди убивали друг друга с откровенным наслаждением.

«Боже мой, — подумал он, лихорадочно озираясь. — Это же настоящее безумие».

— Вторая волна! — скомандовал Добрыня, стоя на носу ладьи как живое воплощение бога войны. — Целься точнее! Каждая стрела должна УБИТЬ!

Новый залп! Стрелы со зловещим свистом вспороли воздух. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая Днепр в ржавый цвет. Крики боли смешивались с яростной руганью уцелевших. Но печенеги не отступали — они ринулись вперёд с ещё большей яростью, как стая голодных волков, учуявшая кровь.

— ГРЕБИТЕ! — проревел Добрыня, брызгая слюной. — ГРЕБИТЕ КАК НИКОГДА! ИНАЧЕ ВАШИ ГОЛОВЫ БУДУТ УКРАШАТЬ ПЕЧЕНЕЖСКИЕ КОПЬЯ!

Алексей распластался на дне ладьи, прижимая к груди суму с лекарствами. Над головой со свистом проносились стрелы — печенеги начали отвечать. Одна вонзилась в борт в паре сантиметров от головы, вибрируя от силы удара. Рядом кто-то захрипел и упал — дружинник с печенежской стрелой в боку. Кровь хлестала из раны, заливая палубу.

— Держись! — крикнул кто-то, и Алексей инстинктивно вцепился в скамью.

Ладья резко дёрнулась — один из печенежских всадников, подплыв вплотную, вцепился в борт, пытаясь забраться внутрь. Его глаза горели дикой, нечеловеческой яростью, зубы оскалились в зверином оскале. Кривой нож сверкнул в руке — он целился в горло ближайшему русу.

Добрыня среагировал молниеносно. Боевой топор описал смертоносную дугу и с чавкающим звуком вошёл прямо в череп печенега. Брызги крови разлетелись во все стороны, забрызгав борт и лица ближайших гребцов. Тело степняка, дёргаясь в предсмертных конвульсиях, соскользнуло в воду.

Алексей почувствовал приступ тошноты, но подавил его. Сейчас не время для слабости.

— ГРЕБИТЕ! — ревел Добрыня, выдёргивая топор из расколотого черепа. Лезвие вышло с отвратительным хлюпающим звуком, волоча за собой куски плоти. — ГРЕБИТЕ, УБЛЮДКИ, ЕСЛИ ХОТИТЕ ЖИТЬ!

Ладьи наконец-то начали набирать скорость, двигаясь к середине реки, где течение было сильнее. Печенеги не отставали — их низкорослые, но невероятно выносливые кони рассекали воду мощными движениями.

Самый отчаянный из них, видимо тархан, на огромном вороном жеребце, почти настиг последнюю ладью. Его лицо, изрезанное шрамами, искажала гримаса звериной ярости. Золотая серьга в ухе сверкнула, когда он приподнялся в седле, занося кривую саблю для смертельного удара.

Добрыня, словно почувствовав угрозу, развернулся. Его глаза встретились с глазами печенежского вожака. Мгновение — и тяжёлое копьё вылетело из руки воеводы.

Копьё вошло печенегу точно в грудь, с такой силой, что пробило кожаную броню и вышло из спины. Вожак захрипел, выпучив глаза от удивления и боли. Кровь хлынула из рта, окрашивая бороду. Он выпустил поводья, схватился за древко копья обеими руками, словно пытаясь вырвать его, но лишь заставил кровь течь сильнее.

Тело тархана рухнуло с коня как подкошенное, поднимая фонтан брызг, и тут же скрылось под тёмной водой. Только расплывающееся кровавое пятно указывало на место его погребения.

Остальные печенеги, увидев гибель своего предводителя, замешкались. Их ярость сменилась замешательством, а затем страхом. Один за другим они разворачивали коней, устремляясь к берегу. Река была уже слишком широкой, течение — слишком сильным, а русы — слишком опасными противниками.

— ТРУСЫ! — гаркнул Добрыня им вслед, его голос гремел над водой. — Бегите в степь, шакалы!

Ладьи выскользнули на середину реки, где быстрое течение подхватило их, унося прочь от опасности. Печенеги, выбравшись на берег, потрясали оружием и выли от бессильной ярости, но продолжать погоню не решались.

Когда опасность окончательно миновала, Добрыня тяжело опустился на скамью, тяжело дыша. Его лицо и борода были забрызганы кровью — своей или чужой, не разобрать. Но в глазах светилось мрачное удовлетворение человека, хорошо выполнившего работу.

— Проверить потери, — приказал он хрипло. — Раненых к лекарю.

Алексей уже поднялся на ноги, готовясь к работе. Его била лёгкая дрожь — запоздалая реакция на смертельную опасность. Трое дружинников были ранены стрелами — один в плечо, другой в бок, третий получил скользящую рану головы.

«Соберись, — сказал он себе. — Ты лекарь, ты нужен этим людям. Не время для слабости».

— Сюда, — Алексей указал на место у борта, куда следовало уложить раненых. — И помогите мне снять с них доспехи. Быстро!

Он быстро расстелил чистую ткань, разложил на ней инструменты — пинцеты, ножницы, иглы, заранее приготовленные нитки для швов. Затем достал флаконы с антисептиками и обезболивающими из своего запаса.

Первым занялся тем, у кого было ранение в голову — такие повреждения самые опасные. Стрела счастливо прошла по касательной, разорвав кожу и обнажив кость, но не повредив череп. Алексей быстро промыл рану, остановил кровотечение и наложил тугую повязку.

Затем перешёл к раненому в плечо. Стрела вошла глубоко, но, к счастью, миновала крупные сосуды и нервы. Пришлось делать надрез, чтобы извлечь наконечник, не причинив дополнительных повреждений. Раненый стонал сквозь зубы, но держался стойко.

— Потерпи, — говорил Алексей, работая быстро и методично. — Скоро будет легче. Я дам тебе снадобье от боли.

Третий, с раной в боку, был в самом тяжёлом состоянии. Стрела прошла между рёбрами, возможно задев лёгкое. Он дышал с хрипом, кровь пузырилась на губах. Алексей знал, что такие раны часто смертельны даже в его времени, не говоря уже о десятом веке. Но сдаваться было не в его правилах.

«Если бы у меня был доступ к современным инструментам...» — мелькнула горькая мысль, но он тут же отбросил её. Приходилось работать с тем, что есть.

Алексей осторожно извлёк стрелу, молясь, чтобы не повредить рану ещё больше, затем быстро наложил тугую повязку с лечебной мазью, стараясь уменьшить доступ воздуха к ране. Дыхание раненого стало чуть свободнее, но он всё ещё находился в критическом состоянии.

Стабилизировав раненых, Алексей устало опустился на скамью. Его руки были по локоть в крови, одежда пропиталась ею. Он посмотрел на своих пациентов — двое спали, под действием лекарств, третий, с раной в боку, дышал слабо, но ровно. Он будет жить, если не начнётся заражение.

Добрыня подошёл, протягивая флягу с водой. Алексей благодарно кивнул и сделал несколько жадных глотков. Холодная вода смыла привкус страха и напряжения.

— Хорошая работа, лекарь, — проговорил воевода, его голос был хриплым от крика и напряжения. — Бог милостив — могло быть куда хуже.

— Могло, — согласился Алексей, вытирая окровавленные руки тряпкой. Он чувствовал себя опустошённым, как после тяжелейшей операции. — Но мы ещё не в Царьграде. И я думаю, это была не последняя наша встреча с печенегами.

Добрыня угрюмо кивнул, глядя на красные разводы, расплывающиеся по тёмной воде Днепра.

— Они запомнят сегодняшний урок, — произнёс он медленно, сжимая рукоять топора. — Но вернутся. Возможно, в большем числе. И на следующий раз мы должны быть лучше готовы.

Ладьи скользили по реке, унося их всё дальше от места схватки. Но Алексей знал, что запах крови будет преследовать их ещё долго, привлекая новых хищников, жаждущих лёгкой добычи.

Вечером у костра разговор неизбежно зашёл о печенегах. Тревога и недавнее напряжение сплотили людей, и теперь они искали облегчения в разговорах, пытаясь осмыслить произошедшее.

— Проклятые степняки, — с ненавистью произнёс Ратмир, плюнув в огонь. Рыжеволосый дружинник растирал плечо, всё ещё ноющее от напряжения битвы. — Налетают как саранча — грабят, убивают, насилуют. Никакой пощады не ведают. Под корень их всех изводить надо!

— Они тоже люди, — неожиданно спокойно заметил Велемир. Старый волхв сидел чуть поодаль от остальных, словно отделённый от них невидимой границей. — Просто живут по законам степи — сильный берёт, слабый отдаёт. Таков их порядок.

— Порядок звериный, — возразил Ратмир, с вызовом глядя на волхва, его глаза сверкнули в отблеске пламени. — Не по-людски это!

— Для тебя — звериный. Для них — единственно возможный, — Велемир пожал плечами, его лицо оставалось бесстрастным, как маска. — Каждый народ живёт по законам своим. Не стоит судить чужие обычаи по своим меркам.

— А христианство учит, что законы Божии едины для всех, — Алексей решил вступить в разговор. — Не убий, не укради, не лжесвидетельствуй — эти заповеди справедливы для всех народов, не только для одного.

— Красивые слова, — усмехнулся Велемир, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Но жизнь показывает иное — христиане воюют, грабят и убивают с тем же рвением, что и язычники. Просто находят другие оправдания. Или скажешь, в Византии, откуда ты родом, нет ни войн, ни грабежей, ни убийств?

— Люди несовершенны, это правда, — кивнул Алексей, невольно вспомнив историю крестовых походов, которые ещё впереди. — Но вера даёт идеал, к которому следует стремиться. Без такого идеала остаётся только закон джунглей — сильный пожирает слабого.

Добрыня, до того молча слушавший спор, неожиданно кивнул:

— Лекарь дело говорит. — Воевода бросил в огонь новую порцию хвороста, и искры взметнулись к ночному небу. — Держава крепкая строится на законе, а не на силе грубой. А закон из веры проистекает, из понимания, что должно, а что не должно творить.

— Князь Владимир потому и веру новую ищет, — поддержал его боярин Ждан, расчёсывая пальцами бороду. — Чтоб порядок в земле русской укрепить. Чтоб соседи уважали. Чтоб не как дикари жили.

Велемир открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из леса донёсся протяжный вой — жуткий, пробирающий до костей. Все замерли, прислушиваясь. Даже огонь костра, казалось, притих.