Крещение Руси

— Как для чего? — Твердислав фыркнул, разводя руками так широко, словно хотел обнять весь мир. — Знание в них! Мудрость веков! — Он немного помолчал, а потом добавил с важностью: — Правда, читать их мало кто умеет — греческий язык мудрёный, письмена их затейливые. Но кто умеет — тот силу великую обретает.

— Силу какую? — не унимался Всеволод, в глазах которого читалось подростковое любопытство, несмотря на возраст.

— Знание — вот истинная сила, — вступил в разговор Алексей, глядя на языки пламени. — Кто ведает, как державой управлять, войско вести, торговлю налаживать — тот имеет преимущество огромное. А знания в книгах сохраняются, от поколения к поколению передаются. Без них каждый должен всё заново постигать.

— Верно говоришь, лекарь, — Добрыня одобрительно кивнул, и седые волосы в бороде блеснули в свете костра. — Потому и князь Владимир зело заинтересован в вере греческой — с нею вместе придут книги, учителя, школы. Дети бояр и купцов смогут учиться грамоте, счёту, языкам разным. Византия потому и сильна, что мудрость древнюю хранит, не растеряла.

— А что станется с нашими старыми сказаниями? — тихо спросил Велемир, поднимая глаза от огня. Его лицо оставалось в полутени, лишь глаза блестели, отражая пламя. — С былинами, что гусляры поют? С мудростью, что волхвы хранят?

Голос его стал жёстче, в нём послышался металл:

— Всё это сгинет, если на письменность греческую перейдём, на учение их чуждое? Если забудем богов своих, обычаи предков, заветы пращуров?

— Не сгинет, — возразил Алексей, вспоминая свои исторические знания. — Наоборот, будет записано, сохранено для потомков. Посмотри хотя бы на болгар — приняли христианство, освоили письменность, но предания свои сберегли, в книги перенесли. Теперь их хранит не только память стариков, но и пергамент нетленный.

Велемир хотел что-то ответить, но его перебил Добрыня:

— Хватит о вере спорить! — строго отрезал воевода, ударив кулаком по колену. — Для того и едем в Царьград, чтобы своими глазами увидеть, своим умом понять. А не здесь, у костра решать, куда Руси идти.

Разговор перешёл на более приземлённые темы — состояние ладей после шторма, скорость течения, запасы пищи. Постепенно люди начали расходиться по своим местам для ночлега. У костров остались только дозорные — по два человека на каждую стражу.

Алексей устроился под раскидистой кроной дерева, где было посуше, но несмотря на усталость, сон не шёл. Он лежал, глядя на звёзды сквозь ветви дубов, и думал о разговоре с Велемиром.

Что-то в словах волхва заставило его задуматься. Тот не был простым фанатиком, слепо ненавидящим всё новое. В его рассуждениях была своя логика, своя правда. И это делало его ещё более опасным противником.

«Какие у него настоящие мотивы?» — размышлял Алексей. — «Действительно ли он верит в то, что говорит? Или это просто часть плана "Нового пути"?»

Он перевернулся на бок, подложив руку под голову. В нескольких шагах от него Велемир тоже не спал — Алексей видел его силуэт, сидящий у догорающего костра. Волхв смотрел на тлеющие угли, погружённый в свои мысли.

Над Днепром медленно поднималась луна, серебря тёмные воды и верхушки деревьев. Где-то вдалеке ухнула сова. Ночь вступала в свои права, окутывая мир тишиной и покоем.

Постепенно веки Алексея стали тяжелеть. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в сон — как Велемир встал и неслышно пошёл к реке, словно намереваясь провести какой-то ритуал под покровом ночи.

«Нужно быть осторожнее», — подумал Алексей, засыпая. — «Завтра предстоит преодолеть самый опасный порог...»

Утром небесный свод, омытый ночными ливнями, сиял невозможной синевой, без единого облачка, словно сами боги постарались стереть воспоминания о мрачных днях. Солнце, поднимаясь над восточным берегом, рассыпало по речной глади мириады золотых искр, превращая Днепр в текучую драгоценность.

Воздух, напоённый ароматом речной свежести, медовым духом прибрежных цветов и смолистым дыханием сосновых боров, обволакивал путников, даря забытое ощущение безмятежности. Мягкий ветерок ласково трепал бороды мужчин и наполнял паруса, помогая гребцам.

Ладьи, почувствовав свободу, словно живые существа устремились вперёд, разрезая носами зеркальную гладь и оставляя за собой длинные серебристые шлейфы. Рулевые едва касались кормил — река сама несла их, будто торопясь показать свои сокровища.

— Вот так бы всю дорогу! — воскликнул гребец Малюта, подставляя веснушчатое лицо солнцу. — Чисто как в сказке у бабки моей — молочные реки да кисельные берега!

Его слова вызвали дружный смех. Напряжение последних дней, казалось, отступило, растворяясь в солнечном свете. Кто-то достал свирель, и над водой полилась незамысловатая, но удивительно светлая мелодия. В другой ладье Всеволод, уже оправившийся от травмы, перебирал струны гуслей, наигрывая что-то лёгкое, весеннее.

— Эй, гусляр! — крикнул ему боярин Ждан. — Давай ту, что про князя Кия! Да голосистее, чтоб до Царьграда слыхали!

Всеволод кивнул, и вскоре сильный молодой голос зазвучал над рекой, подхваченный другими:

«Собирал Кий дружину удалую,

Снаряжал он рать свою могучую.

К днепровским порогам грозным двинулись,

Через камни острые пробились.

Чёлны лёгкие по волнам скользили,

Кони верные по брегу ступали...»

Песня полетела над водной гладью, отражаясь от прибрежных скал и лесистых холмов. Даже Добрыня, обычно суровый и сосредоточенный, позволил себе лёгкую улыбку, наблюдая, как его люди ожили после тяжёлых дней.

Алексей, сидя на носу первой ладьи, жмурился от яркого солнца. Лёгкое течение и попутный ветер позволили ему ненадолго отпустить заботы, раствориться в этом моменте спокойствия.

По мере продвижения вниз по течению Алексей замечал, как меняется ландшафт. Пологие берега постепенно уступали место крутым скалистым уступам. Река, ещё недавно широкая и спокойная, начала сужаться, будто сжимаемая каменными тисками. Течение заметно ускорилось, заставляя рулевых внимательнее следить за кормилами.

Песня оборвалась на полуслове. Всеволод, прервав игру, настороженно вскинул голову, прислушиваясь. Остальные последовали его примеру. В наступившей тишине отчётливо проступил новый звук — далёкий, но неуклонно нарастающий.

Сначала это было похоже на ровный глубокий гул, словно где-то далеко гигантский рой пчёл взмыл в небо. Но с каждой минутой, с каждым поворотом реки звук становился всё отчётливее, обрастая новыми оттенками — рычанием, скрежетом, свистом.

— Неасыть, — произнёс Добрыня одно только слово, и этого было достаточно.

По ладьям пробежала волна тревоги. Мужчины опускали вёсла в воду, пристально вглядываясь вперёд, будто пытаясь разглядеть грядущую опасность. Лица заострились, в глазах появилась настороженность. Те, кто только что беспечно пел и шутил, теперь крестились или сжимали в руках обереги.

— Я слышал, в прошлом году Неасыть проглотил целую ладью с товарами, — вполголоса произнёс молодой гребец, его лицо побледнело. — Ни единой щепки не нашли, ни единого тела...

— Молчи, дурень! — оборвал его Твердята, сверкнув глазами. — Накличешь ещё!

Но страшные истории о пороге знали все. Ненасытец — самый опасный из днепровских порогов, он получил своё зловещее имя за количество поглощённых им жизней. Узкое место реки, где огромная масса воды с бешеной скоростью прорывалась сквозь хаотично разбросанные каменные глыбы, превращаясь в безумный котёл из бурлящих водоворотов, пены и брызг.

Солнце, ещё недавно такое ласковое, теперь казалось беспощадным соглядатаем, равнодушно наблюдающим за людьми, идущими навстречу смертельной опасности.

— Стягивай ладьи к левому берегу! — закричал Добрыня, перекрывая нарастающий шум воды. — Готовьтесь к разгрузке! Порог обойдём берегом!

Мужчины с удвоенным усердием налегли на вёсла, направляя суда к каменистой отмели у подножия скалистого уступа. Ладьи с трудом боролись с усилившимся течением, которое, казалось, уже тянуло их к пасти Ненасытца.

Алексей, вцепившись в борт ладьи, не мог оторвать взгляд от открывшегося впереди зрелища. За крутым поворотом река словно проваливалась вниз, вскипая белой пеной, разбиваясь на множество рукавов между чёрными зубьями камней. Брызги взлетали на десятки метров, создавая над порогом постоянную радужную дымку. Берега здесь сжимались до предела, вздымаясь отвесными скалами, словно шрамами от многовековой борьбы с водой.

Гремящий, всепоглощающий рёв проникал в самое сердце, заставляя его биться в такт с этим первобытным ритмом. Здесь, перед лицом неукротимой стихии, все человеческие тревоги и страхи казались незначительными перед мощью природы.

— Вот он, Неасыть, — прошептал рядом с Алексеем седобородый Буй, его глаза странно блестели. — Пожиратель кораблей. Скольких уж сожрал — не счесть. И всё мало ему...

Алексей хотел что-то ответить, но не смог — голос утонул бы в оглушительном рёве водной стихии. Он только молча кивнул, продолжая смотреть на бушующую впереди водяную преисподнюю.

Путники причалили к берегу задолго до порога. Все вышли на берег и осторожно двинулись вперёд по тропе, чтобы осмотреть препятствие.

То, что Алексей увидел, заставило сердце сжаться от невольного страха.

Вода неслась с такой невероятной скоростью, что превращалась в сплошной пенящийся поток белого цвета. Посреди этого бурлящего кошмара торчали острые камни — целый лес каменных пик, о которые вода разбивалась с оглушительным рёвом, при этом перепад воды был выше трехэтажного дома.

Но самое жуткое зрелище представляли берега по обеим сторонам порога.

Они были буквально усеяны обломками ладей — расщеплённые доски, сломанные вёсла, разбитые брусья. Некоторые обломки были свежими, с ещё не потемневшей древесиной, другие — древними, почерневшими от времени, поросшими мхом. И среди этого кладбища кораблей белели человеческие кости — черепа, рёбра, позвонки, выбеленные солнцем и водой.

— Видишь теперь? — Буй указал на это мрачное кладбище. Его голос звучал глухо, почти потерявшись в рёве воды. — Неасыть. Недаром так прозван.

Все молчали, потрясённые открывшимся зрелищем. Картина вызывала первобытный ужас, чувство собственной хрупкости перед лицом стихии.

— Как будем преодолевать? — наконец спросил Ждан. Его обычно уверенный голос звучал почти испуганно.

— Только обносом, — твердо ответил Добрыня. — Долгим, несколько вёрст. Не меньше двух дней уйдёт на эту работу.

Люди переглянулись. Послышался недовольный ропот — два дня тяжелейшего труда?

— Иного пути нет! — Добрыня резко оборвал недовольных, взгляд стал жёстким, как лезвие меча. — Если кто-то считает себя достаточно смелым, чтобы пройти порог по воде — пусть попробует. Только кости свои к этим присоединит, — он указал на разбросанные по берегу останки.

Ропот немедленно стих.

Изматывающую работу начали без промедления. Ладьи разгрузили, вещи погрузили на плечи и двинулись в обход порога. Тропа петляла через густой лес, болотистые низины и каменистые подъёмы.

Алексей шел, согнувшись под весом клади. Дыхание стало прерывистым, коротким, сердце сбивалось с шага. Пот застилал зрение, прочерчивая соленые дорожки на пыльном лице. Плечи онемели от сдавливания, а поясница горела так, будто к ней приложили раскаленное клеймо. К этой пытке было невозможно притерпеться.

«Как же они это делают?» — думал он, наблюдая за русами, которые, несмотря на усталость, двигались с удивительной выносливостью. — «Ведь это нечеловеческий труд».

На втором переходе, возвращаясь за новой ношей, он наткнулся на любопытное зрелище. У обочины тропы стояло небольшое языческое капище — грубо вырезанный деревянный идол, поросший серо-зелёным мхом. У подножия виднелись следы многочисленных жертвоприношений — выбеленные кости животных, черепки разбитой посуды, позеленевшие от времени металлические предметы, ржавые ножи.

Буй, шедший рядом с Алексеем, остановился и совершил традиционный языческий поклон:

— Это капище Речного Духа, — пояснил он, заметив интерес Алексея. — Стоит здесь издавна, ещё прадеды наши ему поклонялись. Каждый, кто мимо идёт, дар какой оставляет для благословения в трудном пути.

Старый гребец достал из-за пазухи потускневшее медное кольцо, положил к подножию идола и низко поклонился.

Алексей с интересом наблюдал. Он видел, как другие путники тоже останавливались у капища и оставляли приношения — кусочки пищи, цветные ленты.

Велемир тоже подошёл к идолу. Он долго стоял перед ним в глубокой задумчивости, затем что-то прошептал и положил к подножию серебряное колечко — заметно более дорогой дар, чем оставляли другие. После этого волхв низко поклонился деревянному изваянию.

Обернувшись, он встретился взглядом с Алексеем:

— Не смотри так, — усмехнулся он. — Я волхв. Моя обязанность — почитать духов и поддерживать старые обряды.

— Я не осуждаю, — Алексей пожал плечами. — Каждый поступает по своей совести.

Он помолчал, а потом спросил:

— Скажи, Велемир... ты действительно веришь в этих духов? Или просто играешь роль?

Волхв задумался, словно и сам не был уверен в ответе:

— Поначалу играл, — признался он неожиданно откровенно. — Когда только начинал миссию. Но потом... — Он посмотрел на замшелого идола. — Потом понял — неважно, существуют ли духи на самом деле. Важно, что люди в них верят. И вера эта — часть их реальности, их мировоззрения.

Взгляд Велемира стал жёстким, почти фанатичным:

— Отнять у народа веру — значит, лишить части души. Сделать чужими самим себе.

— А дать народу новую веру — значит, обогатить душу, — возразил Алексей. — Новыми смыслами, новыми горизонтами, новым пониманием мира и своего места в нём.

— Или запутать, — Велемир покачал головой. — Заставить метаться между двумя огнями — между старыми богами и новым Богом, между традицией и новшеством. — Он помолчал. — Ты же знаешь будущее...

Велемир ушёл дальше по тропе. Алексей остался один перед молчаливым идолом. После некоторых колебаний он достал серебряный арабский дирхем из кошеля и положил её к подножию деревянного божества.

«Я обращаюсь не к духу, — мысленно пояснил он сам себе. — А к памяти предков. К уважению перед их верой, пусть и уходящей в прошлое».

Наконец-то после двух дней изматывающих работ самый кровожадный порог остался позади. Все были измождены до предела — работа оказалась даже тяжелее, чем они ожидали. Но они справились. Ладьи были загружены и спущены на воду ниже порога.

Тем вечером Добрыня объявил:

— Завтра устраиваем день отдыха. Восстановим силы, подлечим раненых, проверим снаряжение, — он окинул взглядом измождённых спутников. — Все вы хорошо поработали. Горжусь вами.

Это была редкая похвала от сурового воеводы, и все заметно оживились, почувствовав прилив гордости.

В ту ночь у костра Буй снова рассказывал истории — о Днепре, о его многочисленных притоках, о городах и сёлах на его берегах. Голос старого речника то усиливался, то затихал, будто само течение реки: то бурное и стремительное, то медленное и спокойное.

— А вот Киев... — голос старика стал торжественным и почти благоговейным. — Мать городов русских. Сердце земли нашей. Нет краше места на всей реке, чем те холмы, где он раскинулся.

Буй ненадолго замолчал, словно собираясь с мыслями, а потом продолжил:

— Был я ещё мальчишкой безусым, когда князь Святослав, отец нынешнего князя, в поход на Царьград ходил. Помню, как дружина собиралась — тысяча ладей, если не более. Воинов тысяч двадцать.

Глаза старика загорелись от воспоминаний, словно он снова видел то великое зрелище:

— Шли по Днепру такой армадой — река ладьями покрыта была от берега до берега. Щиты на бортах, стяги развеваются, песни воинские... Загляденье!

— И что же? — с интересом спросил Всеволод. — Дошли они до Царьграда?

— Дошли, как не дойти, — Буй гордо кивнул. — Били там греков под самыми стенами. Дань огромную взяли. Святослав тогда держал своё знаменитое слово перед императором: «Хочу на вы идти!» — предупреждал честно, как воин. Греки его уважали, боялись.

Старик помолчал, морщинистое лицо внезапно стало грустным:

— Но на обратном пути... здесь же, на Днепре, на порогах... печенеги напали из засады. Святослав погиб в том бою. А хан печенежский из черепа его велел чашу сделать, — Буй тяжело вздохнул. — Так и закончил великий воин путь земной.

После этих слов повисла тишина. Все знали эту историю, но каждый раз слушали её с волнением и трепетом.

Всеволод достал гусли, прикрыл глаза, сосредоточившись, и пальцы извлекли из инструмента мелодию — протяжную, тоскливую, словно плач по умершему герою. Затем он запел низким, звучным голосом, который, казалось, доносился из самых глубин времени:

«Ой ты, Солнце красное, погляди на землю Русскую!

На поля широкие, на леса дремучие,

На реку могучую, на дружину верную!

Выезжал князь Святослав со дружиною,

Со дружиною верною, храброю,

В путь-дорогу дальнюю, во земли чужие.

Мечи остры точены, щиты крепки кованы,

Кони быстры, как ветер степной,

Сердца жарче пламени, очи зорче сокола.

Бились русы храбрые, бились не жалеючи

Ни крови своей алой, ни жизни молодецкой,

За славу князя светлого, за землю Русскую.

А как возвращались ко Киеву-городу,

Стерегли их враги лютые у порогов Днепровских,

Напали из засады, числом одолели.

Пал там Святослав-князь, голова буйная,

Из черепа светлого враги чашу сделали,

Пьют из нее хмельное, славу себе прочат.

Ой ты, Солнце красное, не свети над чашей той!

Ой вы, ветры буйные, разнесите прах врагов!

Ой ты, Русь могучая, помни князя храброго!»

Когда последние звуки песни растворились в ночном воздухе, никто не нарушал молчания. В тишине было слышно лишь потрескивание костра да плеск волн о берег. Даже Днепр, казалось, притих, слушая древнее сказание.

Алексей смотрел на лица слушателей — суровые, задумчивые, погруженные в думы о славе и гибели своих предков. В эту минуту он как никогда остро ощутил связь времен — песня, что звучала сейчас у костра, передавалась из уст в уста многие поколения, сохраняя память о подвигах давно ушедших героев.

Алексей почувствовал, как по волосы на руках встают дыбом. Человек из будущего, он слушал песнь, созданную в прошлом, но обращенную к вечности. Стало понятно, почему люди так держались за свои традиции — в них была нить, соединяющая поколения, дающая ощущение непрерывности жизни рода и народа.

Добрыня тяжело вздохнул, нарушая тишину:

— Правду поешь, Всеволод. Так и было. Я мальцом тогда был, но помню плач по всему Киеву, когда весть о гибели Святослава пришла... — Он потер шрам на лице, словно старая рана заныла от воспоминаний.

— А сын его, Владимир наш князь, — продолжил боярин Ждан, — теперь иную славу ищет. Не только меча, но и мудрости государской.

Воевода ненадолго задумался, подбирая нужные слова:

— Владимир — правитель. Он строит государство, укрепляет города, устанавливает законы и порядки. Он понимает — для крепкой державы нужны не только отважные воины. Нужна единая вера, нужен чёткий закон, нужен порядок.

— И потому он собирается менять веру? — спросил кто-то из темноты.

— Именно поэтому, — Добрыня уверенно кивнул. — Язычество с множеством богов и разными культами у разных племён не способно объединить державу. А религия с единым Богом, с чёткой церковной иерархией — подходит идеально для этой цели.

— Красивые речи, — тихо заметил Велемир, сидевший в тени. — Но вера — не инструмент политический. В основе её лежит духовное начало. Если воспринимать веру только как средство для достижения государственных целей — это обман, нет в том истинного благочестия.

— А если воспринимать её и как духовную опору, и как инструмент объединения? — возразил Алексей. — Одно не исключает другого. Разве сердце и разум должны быть врагами?

Спор мог бы продолжиться, но Ждан, утомлённый долгим днём, решительно вмешался:

— Хватит на сегодня мудрствований, — устало произнёс боярин. — Завтра день отдыха, а послезавтра нас ждут последние пороги. А там — море, Царьград, император. Там и увидим, кто прав, а кто нет.

Все начали расходиться спать. Алексей лежал на своей подстилке, вслушиваясь в ночные звуки — шелест листвы, плеск волн о берег, потрескивание догорающих костров. Где-то вдали снова выли волки — но теперь они были далеко, их голоса звучали как часть общей ночной симфонии, а не как непосредственная угроза.

Засыпая, он думал о предстоящем пути. Впереди ещё три порога, потом море и, наконец, Константинополь. И на каждом этапе Велемир будет пытаться влиять на ход событий, манипулировать, сеять сомнения.

«Но я готов, — мысленно сказал себе Алексей. — Я справлялся до сих пор, справлюсь и дальше. История должна идти своим чередом».

ГЛАВА 11. Пороги Веры

Обещанный день отдыха действительно оказался благословенной передышкой. Путники латали одежду, чинили снаряжение, восстанавливали силы после изнурительных переходов. Алексей занимался своими пациентами — Ратмир был уже здоров, Всеволод начал осторожно наступать на повреждённую ногу, даже Горыня, хоть и оставался слабым, показывал явные признаки улучшения.

Закатное солнце окрасило Днепр в тревожный багрянец, когда к стоянке посольства приблизилась группа местных жителей. Они появились со стороны леса — с десяток мужчин и несколько женщин, несущих корзины, накрытые чистыми холщовыми тканями. Шли они медленно, с опаской, как приближаются к незнакомому зверю — настороженно, готовые в любой момент отпрянуть.

Добрыня, заметив пришельцев, выпрямился во весь могучий рост. В лучах заходящего солнца его массивная фигура, облаченная в богато украшенный кафтан, казалась высеченной из камня — воплощение власти и силы киевского княжества.

Впереди группы селян шагал старейшина — высокий, но сгорбленный годами старик. Серебристо-седая борода, аккуратно расчесанная и заплетенная, спускалась до пояса. Выцветшие, некогда голубые глаза смотрели из-под кустистых бровей с мудростью, которую даёт только время.

Приблизившись к границе лагеря, старейшина остановился, низко склонив голову перед воеводой:

— Мир вам, люди княжеские, — голос его, неожиданно глубокий для такого ветхого тела, разнесся над стоянкой. — Я — Всеслав, старейшина Рыбацкого. Село наше верстах в двух отсюда, — он указал рукой на запад, где между деревьями виднелась еле заметная тропа.

— И тебе мир, старейшина, — Добрыня сделал шаг навстречу, его взгляд оценивающе скользнул по прибывшим, отмечая отсутствие оружия и наличие даров.

Всеслав опустился на одно колено, выражая глубокое почтение:

— Дым от костров ваших увидели, голоса услыхали. Прослышали мы, что люди княжеские мимо идут, — старик говорил степенно, подбирая слова как драгоценные камни для ожерелья. — Кто вы будете? И не нужно ли чего вам? Чем сможем — поможем, чем богаты — поделимся.

В его голосе звучала неподдельная почтительность, но не было раболепия — достоинство простого человека, знающего свое место в мире, но не теряющего самоуважения.

Добрыня кивнул, смягчая суровость облика легкой полуулыбкой:

— Поднимись, старче. Не гоже тебе, убеленному сединами, колени преклонять, — он сделал приглашающий жест. — Мы — посольство великого князя киевского Владимира Святославича, в Царьград путь держим по княжескому повелению.

Глаза Всеслава расширились от благоговейного трепета:

— Сам князь вас послал? — прошептал он, поднимаясь с колена с видимым усилием. — Великая честь для нас принять гостей таких важных.

Жители села, осмелев, приблизились, с любопытством разглядывая дружинников, ладьи, снаряжение посольства. Это были простые люди — рыбаки, охотники, земледельцы, с огрубевшими от тяжелого труда руками, с лицами, обветренными и иссушенными непогодой, но с ясными глазами, в которых светился ум и врожденная смекалка.

— Провизии нам бы не помешало, — Добрыня перешел к делу. — Хлеба свежего, мяса, овощей, если есть. Заплатим честно, серебром.

При упоминании серебра глаза крестьян заблестели, а Всеслав просиял:

— Есть, господин воевода, всё есть! — он обернулся к своим спутникам. — Покажите добрым людям, что принесли!

Женщины сняли ткань с корзин, обнажая настоящие сокровища для путешественников: круглые караваи хлеба, еще хранящие дух печи; копченые окорока; глиняные горшочки со свежим сливочным маслом; головки сыра, завернутые в листья; связки лука и чеснока; сушеные грибы; соты с медом, источающие сладкий аромат.

У Алексея невольно потекли слюнки от вида и запаха этих яств. После дней, проведенных на скудной походной пище, эти простые деревенские продукты казались роскошным пиршеством.