Крещение Руси

— И еще принесем, если надобно, — заверил Всеслав. — У нас и рыбы свежей полно, и ягод лесных засушенных, и квас хмельной. Цену назначим по совести, не обидим ни себя, ни вас.

Добрыня кивнул с одобрением:

— Хорошо. Пусть Ратибор с тобой сделку заключит, — он кивнул своему помощнику. — Он у нас за припасы отвечает.

Ратибор выступил вперед и начал деловито осматривать предложенные товары, взвешивая на руке хлеб, принюхиваясь к мясу, пробуя мед на вкус.

Торг шел недолго и без обычного в таких случаях шума и препирательств. Крестьяне назначали цену, Ратибор немного снижал, они сходились посередине. За всем этим Добрыня наблюдал с удовлетворением — его люди получали необходимое продовольствие, местные жители — серебро, редкое в их краях.

Когда основная часть сделки была завершена, и дружинники уже уносили корзины с припасами, Всеслав вдруг замешкался, не спеша уходить. Его узловатые пальцы нервно перебирали край застиранной холщовой рубахи. В глубине глаз читалось беспокойство и какой-то невысказанный вопрос.

Алексей, наблюдавший эту сцену чуть в стороне, заметил нерешительность старика. Старейшина явно хотел спросить о чем-то важном, но не решался.

Наконец, Всеслав глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и обратился к Добрыне:

— Господин воевода... дозволь вопросить о деле важном, — голос звучал тихо, почти просительно.

Добрыня, занятый осмотром закупленной провизии, обернулся:

— Говори, старче. Если смогу, отвечу.

Всеслав оглянулся на своих односельчан, словно ища поддержки, и те ободряюще кивнули. Было ясно, что вопрос волновал не только его, но и всю общину.

— До нас слухи дошли тревожные, — начал он осторожно, подбирая слова. — Правда ли сказывают, что князь наш, Владимир Святославич, веру менять задумал?

Вопрос упал в тишину лагеря как камень в спокойную воду. Дружинники замерли, прислушиваясь. Добрыня нахмурился, взгляд стал острым, пронизывающим:

— Откуда такие вести до вас дошли? — в голосе звучало подозрение.

Всеслав развел руками в беспомощном жесте:

— Молва людская быстрее ветра летит, господин. От купцов слыхали, что по Днепру ходят. Сказывали, будто князь послов от разных вер принимал — от болгар волжских, что Магомету поклоняются, от немцев латинских, от хазар иудейских, от греков царьградских. А теперь, говорят, и своих мужей мудрых в разные земли послал, чтобы сами посмотрели и рассудили, какая вера лучше.

Слова старейшины вызвали волнение среди присутствующих. Крестьяне зашептались, одни касались языческих оберегов, другие чертили перуновы знаки.

Добрыня несколько мгновений молчал, обдумывая ответ. Затем кивнул, признавая правоту слухов:

— Да, это правда, — произнес он твердо. — Великий князь Владимир действительно думает о смене веры. И послов разных принимал, и своих людей в разные земли отправил, чтобы своими глазами увидели и своими ушами услышали, как там люди Богу молятся.

Всеслав побледнел, пальцы судорожно сжались на вороте рубахи:

— А как же... — старик запнулся, словно боясь произнести имена древних богов в присутствии княжеских людей. — Как же наши боги, которым отцы наши и деды поклонялись? Перун-громовержец, что громом землю очищает? Велес-скотий бог, что скот и богатство бережет? Макошь-матушка, что судьбы прядет?

Его голос дрожал от глубоко скрытого страха — страха перед неизвестностью, перед нарушением вековых традиций, перед гневом старых богов, оставленных без жертв и молитв.

Добрыня подошел ближе к старику, и тот едва заметно вздрогнул:

— Послушай меня, Всеслав, — голос воеводы стал неожиданно мягким. — Князь наш — муж мудрый и дальновидный. Если он решит принять новую веру, значит, так будет лучше для земли русской и для всех нас.

Старейшина поднял глаза, в которых читалось неприкрытое отчаяние:

— Но как же нам быть, простым людям? — рука описала круг, обводя застывших в тревожном ожидании односельчан. — Всю жизнь мы старым обычаям следовали, богам нашим жертвы приносили, праздники справляли, как деды завещали. Разве можно так просто все это отринуть? Разве не накажут нас боги за такое предательство?

Вопрос был искренним, идущим из самой глубины души. Алексей видел в глазах старика и его односельчан неподдельный страх — не перед княжеским гневом, но перед нарушением космического порядка, который для них олицетворяли древние боги.

— Князь никого не станет принуждать силой сразу, — ответил Добрыня после паузы, и Алексей услышал в его голосе нотки, которых раньше не замечал — нечто похожее на сострадание. — Будет время привыкнуть, осмыслить. Но если решение будет принято — подчиниться придется. Таков закон нашей земли. Князь голова, а народ — тело. Куда голова, туда и тело.

— А если не захотим? — неожиданно раздался голос из толпы крестьян. Говорил молодой мужчина с упрямым, волевым лицом. — Если предки нам велят старой вере держаться?

Добрыня посмотрел на него тяжелым, пронизывающим взглядом:

— Тогда будет худо, — ответил он просто, но в его словах слышалась несгибаемая воля. — Князь милостив к покорным, но неумолим к ослушникам. Хуже будет, если придется принуждать силой. Много крови прольется, много голов слетит.

По толпе пробежал трепет, словно порыв холодного ветра пригнул колосья. Женщины испуганно прижали руки к губам, мужчины хмурились, но глаза опускали — никто не смел открыто противостоять воле князя, воплощенной в его воеводе.

Всеслав выглядел так, будто внезапно постарел еще на десяток лет. Спина его согнулась еще сильнее, плечи опустились, словно на них внезапно лег непосильный груз. Он низко, почти до земли поклонился Добрыне:

— Благодарствую за честный ответ, господин воевода, — произнес он тихо. — Передай князю, что люди на Днепре о нем помнят и чтут его волю.

Затем он повернулся к своим:

— Пойдемте, соседи. Засветло надо до дому добраться.

Крестьяне, забрав пустые корзины и заработанное серебро, потянулись обратно к лесной тропе. Они уходили молча, сгорбившись, словно весть о возможной смене веры придавила их к земле невидимым бременем. Только иногда доносились обрывки тихих разговоров — они обсуждали услышанное, пытаясь осмыслить грядущие перемены.

Когда последний крестьянин скрылся среди деревьев, в лагере воцарилась необычная тишина. Каждый был погружен в свои мысли. Наконец, ее нарушил голос Велемира, стоявшего неподалеку от Алексея:

— Вот она, истинная цена выбора князя, — произнес волхв негромко, но в вечерней тишине его слова были отчетливо слышны. — Не в золоте или серебре, не в торговых привилегиях или политических выгодах. А в душах простых людей, которые не могут понять, зачем им менять своих богов на чужого.

Он указал в сторону, куда ушли крестьяне:

— Они подчинятся, конечно. Из страха, из привычки повиноваться. Но в душах своих останутся с прежними богами.

Алексей повернулся к волхву, заинтригованный его словами:

— Всегда так происходит при смене религии. Сначала сопротивление, потом принятие. Так было везде — и в Риме, и в Греции, и в Египте.

Велемир покачал головой, и в этом жесте была вековая мудрость:

— Это не так просто, лекарь. Боги — не одежда, которую можно снять и забыть. Они часть души народа, его крови, его памяти. — Волхв поднял глаза к темнеющему небу, где появлялись первые звезды. — Ещё многие поколения после крещения будут тайком призывать Перуна во время грозы, приносить жертвы Велесу при болезни скота, молиться Макоши о хорошем урожае и благополучных родах.

Его голос наполнился горечью:

— Христианские священники будут называть это «двоеверием» и безжалостно искоренять огнем и мечом. Через века, через кровь, слезы, насилие. Через разрушение капищ, сожжение волхвов, уничтожение древних традиций и обычаев, — он посмотрел прямо на Алексея, и взгляд был тяжелым, обвиняющим. — Вот она, цена твоего «прогресса».

Алексей хотел возразить, привести рациональные аргументы о неизбежности исторического процесса, об объективных преимуществах монотеистических религий для государственного строительства, о культурных благах, которые принесет христианство. Но слова застряли в горле.

Потому что в глубине души он знал: Велемир прав. Смена религии будет насильственной и болезненной. Он слишком хорошо помнил из исторических источников свидетельства о сопротивлении, о казнях непокорных волхвов, о восстаниях, жестоко подавленных княжеской дружиной.

Вместо всех этих слов он просто сказал:

— Может, и так. Но другого пути нет, — и в его голосе прозвучала та же фатальная обреченность, что и в словах волхва. — История не знает сослагательного наклонения. Что должно произойти — произойдет.

Велемир долго смотрел на него, а потом медленно кивнул:

— В этом ты прав. Что предначертано богами — то сбудется, как бы мы ни противились. Но знать цену перемен все же следует, — он поднял руку в жесте, напоминающем благословение. — И помнить о тех, кто эту цену платит своими жизнями и душами.

С этими словами волхв удалился к своему месту у костра, оставив Алексея наедине с тяжелыми мыслями. Он смотрел на темнеющий лес, куда ушли крестьяне, и думал о неумолимом ходе истории, который сметает судьбы отдельных людей как осенние листья, не замечая их страданий и страхов.

«Еще несколько лет», — подумал он, — «и Владимир крестит Русь. И для этих людей мир перевернется. Всё, во что они верили, будет объявлено ложью, всё, что почитали священным — осквернено, всё, что знали — отвергнуто. И они должны будут принять новую реальность, новых богов, новые законы».

Он представил себе старого Всеслава и его односельчан, стоящих по горло в водах Днепра, принимающих насильственное крещение от присланных из Киева священников под надзором княжеской дружины с обнаженными мечами. И сердце сжалось от этой картины.

История вершилась здесь и сейчас, на его глазах. Но за её величественным шествием скрывались тысячи маленьких трагедий обычных людей, чьи голоса никогда не были услышаны, чьи страдания никогда не были записаны в летописях.

Но альтернатива была бы хуже. Раздробленная языческая Русь, разобщённая разными культами, не способная противостоять сильным христианским княжествам и королевствам. Или принятие ислама, или западного христианства — пути иные, с иными последствиями.

«Были ли бы они лучше?» — этот вопрос без ответа преследовал Алексея до самого сна.

Утро нового дня их путешествия родилось в нежно-розовых туманах, окутавших реку призрачной дымкой. Солнце медленно поднималось из-за восточного берега, пронзая молочную пелену золотыми копьями лучей, превращая капли росы на прибрежных травах в мириады сверкающих бриллиантов.

Лагерь пробуждался постепенно. Первыми, как всегда, встали дозорные, всю ночь несшие караул. За ними — опытные воины, привыкшие просыпаться на заре. Последними — измученные предыдущими днями гребцы, чьи руки и спины всё ещё помнили тяжесть борьбы с неукротимой стихией днепровских порогов.

Алексей поднялся с первыми лучами солнца. Ночь он провёл беспокойно — снились тревожные, запутанные сны, в которых мелькали образы из разных времён: величественные византийские храмы соседствовали с языческими капищами, император в пурпурной мантии беседовал с киевским князем, а где-то на заднем плане маячила зловещая фигура, скрытая тенью, наблюдающая за всем происходящим с немым укором.

Умывшись холодной речной водой, он почувствовал, как проясняются мысли. Холод пробирал до костей, но одновременно бодрил и возвращал ясность сознания.

— Готовься, лекарь, вскоре твои снадобья могут пригодиться, —несмотря на суровые слова, в глазах воеводы плясали весёлые огоньки. — Вульнипрах, Веручи и Напрези — последние звери на нашем пути. Одолеем их — и путь до самого моря будет как по маслу.

— Надеюсь, обойдёмся без жертв, — ответил Алексей, отряхивая руки от капель воды. — Лучше бы я остался без работы.

Добрыня расхохотался, запрокинув голову:

— Твоими бы устами мёд пить, лекарь! Но боги порогов жадны — они всегда требуют жертв от тех, кто осмеливается потревожить их покой. — Он подмигнул и добавил уже тише: — Но будем надеяться на милость Перуна и твои руки лекарские.

С этими словами он удалился, раздавая громкие команды, организуя подготовку к очередному испытанию. Русы, уже привыкшие к опасности, действовали слаженно и быстро. Они знали, что им предстоит столкнуться с последними тремя порогами, и, несмотря на усталость предыдущих дней, в их движениях чувствовался прилив энергии, порождённый предвкушением близкого завершения самой трудной части пути.

Вскоре лагерь был свёрнут, вещи погружены в ладьи, и флотилия тронулась в путь. Река взволновалась, поигрывая водами, предупреждая о приближении Вульнипраха.

— Слушай сюда! — Буй собрал рулевых и опытных гребцов на берегу перед самым входом в порог. Они стояли на выступе скалы, откуда открывался вид на бурлящую воду впереди. — Вульнипрах коварен тем, что кажется проще, чем есть на самом деле. Там, — он указал на бурлящий поток, — семь каменных гряд и шесть отмелей; перепад воды две сажени, наибольшую опасность представляет скала Грозой именуемая. — Его палец указал на огромный черный валун посреди потока. — Сверху камней почти не видно, но они рвут днища ладей как волчьи клыки. Пойдём ближе к берегу, держимся строго за флагманской ладьёй. Я пойду первым.

Люди слушали внимательно, запоминая каждое слово. Их жизни зависели от этих инструкций. Опытные речники ещё до начала экспедиции рассказывали об этом пороге, что он коварен опасными волнами, возникающими при определённом уровне воды. При неблагоприятных условиях эти волны могли достигать высоты человеческого роста, переворачивая даже тяжёлые гружёные ладьи.

— Разгружаемся наполовину, — продолжал Добрыня. — Самое ценное и тяжёлое понесём в обход. Ладьи пойдут налегке. На каждой — только рулевой и четыре сильнейших гребца.

Началась привычная уже процедура — разгрузка судов, распределение груза между носильщиками, выбор оптимального пути для обхода порога по берегу. За предыдущие дни этот процесс был отработан до автоматизма, и вскоре большая часть людей с поклажей двинулась вдоль берега, а облегчённые ладьи с минимальными экипажами приготовились к преодолению водной преграды.

Алексей, вопреки своему желанию оказаться среди сухопутного отряда, был определён Добрыней в флагманскую ладью:

— Ты, лекарь, со мной пойдёшь, — заявил воевода безапелляционным тоном. — Если кто покалечится на пороге, нужно будет сразу помочь. Да и похоже мне, что Водяной к тебе благосклонен — с тобой на борту удача нам сопутствует.

Отказаться было невозможно, и вот Алексей уже сидел в носу ладьи, крепко вцепившись в борта и наблюдая, как неумолимо приближается бурлящая полоса Вулнипраха. Шум воды, разбивающейся о камни, нарастал с каждой минутой, превращаясь из отдалённого гула в оглушительный рёв, подобный ярости сотни загнанных туров.

«Если выпаду за борт, то точно живым уже не выплыть, — думал Алексей, вцепившись в борт ладьи побелевшими пальцами. — Утону, и ничего Велемиру делать не нужно будет. Он-то по берегу идет, вон ухмыляется».

Вход в порог напоминал ворота в иной мир — мир водной стихии, неподвластной человеку. Река, ещё недавно относительно спокойная, вдруг взбесилась, вздыбилась белыми бурунами, разбилась на множество рукавов, между которыми выступали чёрные, влажно блестевшие на солнце камни.

— С Перуном и Велесом! — проревел Добрыня, поднимая вверх руку. — Вперёд!

Ладья рванулась в бурлящий поток. Первый удар волны был так силён, что Алексея чуть не сбросило со скамьи. Брызги взлетели выше человеческого роста, окатив всех ледяным душем. Суденышко подпрыгнуло на волне, накренилось опасно влево, но рулевой, опытный речник, удержал его от опрокидывания мастерским движением кормила.

«Господи!» — мысленно воскликнул Алексей, вцепившись в борта с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял рев воды, смешанный с криками гребцов.

— Правее! Правее держи! — кричал Буй, указывая на скрытый под водой камень, предательски выдававший себя лишь лёгким завихрением на поверхности.

Ладья повиновалась, уходя от смертельной опасности, но тут же попала в мощный водоворот, закрутивший её, как щепку. Гребцы налегли на вёсла, их мускулы вздулись буграми от невероятного усилия. Постепенно судно выровнялось и продолжило путь через бушующую стихию.

Впереди возник огромный валун, рассекавший течение на два рукава. Между камнем и берегом образовалась относительно спокойная протока — узкая, но проходимая для ладьи. Именно туда направил судно старый кормник.

— Вёсла убрать! — скомандовал он, когда ладья вошла в узкий проход.

Гребцы мгновенно подняли вёсла, которые могли сломаться о скалистые берега протоки. Теперь только сила течения и умение рулевого определяли судьбу судна и всех находящихся на нём.

Несколько томительных мгновений ладья скользила по узкому проходу, едва не задевая бортами скалистые выступы. Затем, словно вырвавшись из западни, она вылетела на относительно спокойную воду за порогом.

— Прошли! — выдохнул кормник, отирая с лица смесь пота и речной воды.

Алексей, насквозь промокший и дрожащий от напряжения и холода, смог только кивнуть. Его сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди, а руки, всё ещё стискивавшие борт ладьи, заметно дрожали.

По одной, следуя проложенным флагманской ладьёй курсом, остальные суда преодолевали Вульнипрах. С берега за этим захватывающим и опасным зрелищем наблюдали те, кто шёл в обход с грузом. Они кричали, подбадривая гребцов, и возносили молитвы всем известным богам.

Одна из ладей зацепила бортом подводный камень — раздался треск ломающегося дерева, судно резко накренилось, зачерпнув воды. На мгновение показалось, что оно перевернётся, но слаженными усилиями экипажа катастрофы удалось избежать. Хромая, как раненый зверь, ладья всё же добралась до спокойной воды, где её встретили остальные суда.

— Повреждение серьёзное? — крикнул Добрыня, когда покалеченная ладья приблизилась.

— Пробоина в борту, воевода! — ответил рулевой, вычерпывая воду шлемом. — Но выше ватерлинии! Подлатаем — и пойдёт дальше!

Это была хорошая новость. Повреждение можно было исправить на месте, не теряя драгоценного времени. Флотилия причалила к берегу, где к ним присоединился сухопутный отряд. Началась быстрая починка пострадавшей ладьи — опытные корабелы заделывали пробоину при помощи запасных досок, смолы и пакли.

— Легко отделались, — заметил Твердята, разводя костёр для просушки промокшей одежды и снаряжения.

— Боги благосклонны к посольству князя, — кивнул воевода, выливая воду из сапога. — Или мастерство наших кормчих выше обычного.

Короткий привал затянулся на полдня — нужно было не только починить повреждённую ладью, но и дать людям время восстановить силы перед последним испытанием. Алексей использовал эту передышку, чтобы осмотреть нескольких гребцов, получивших ушибы и мелкие травмы при прохождении порога.

— Веручи проще Вулнипраха? — спросил он у старшего кормчего, когда тот присел рядом, протягивая руки к огню.

Буй хмыкнул, покачав головой:

— Кто тебе такое сказал? Веручи — он как капризная девка: иногда ласков, а иногда норов показывает почище Ненасытца. Всё от воды зависит. При большой воде — адское место, при малой — так, лёгкая забава. — Он усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы.

— А сейчас какая вода? — с тревогой поинтересовался Алексей.

— Сейчас? — Буй прищурился, глядя на реку. — Сейчас вода средняя. Не самая лёгкая, но и не самая страшная. Пройдём, если боги позволят.

Когда солнце перевалило за полдень, а повреждённая ладья была восстановлена, флотилия двинулась дальше. Теперь их ждал предпоследний порог — Веручи, получивший своё название, как объяснил Буй, из-за рокота воды, напоминающего громкий храп спящего великана. «Кипит там вода, как в котле», — пояснил он с усмешкой, — «потому и Веручи».

Подход к порогу выглядел обманчиво спокойным. Река расширялась, образуя подобие небольшого озера с почти стоячей водой. Но эта мирная картина была лишь прелюдией к опасности — там, где вода снова сужалась между скалистыми берегами, начиналось настоящее буйство стихии.

В отличие от Вульнипраха, где опасность была скрыта под водой, Веручи впечатлял своей явной мощью. Огромные валуны выступали из воды, образуя сложный лабиринт, через который приходилось маневрировать. Вода с рёвом проносилась между камнями, создавая пенные буруны высотой в несколько человеческих ростов.

Как и перед Вульнипрахом, флотилия разделилась. Большая часть груза и люди, не участвовавшие в управлении ладьями, отправились в обход по берегу. Алексей, к своему удивлению, вновь оказался во флагманской ладье — Добрыня, похоже, всерьёз уверовал в его счастливую звезду.

— Слушай внимательно, лекарь, — серьёзно сказал воевода, когда они готовились к отправлению. — Веручи — коварный порог. Когда мы будем проходить его, вода резко уйдёт вниз. В этот момент держись крепче за борта и молись всем известным тебе богам. Если перевернёмся — плыви к берегу изо всех сил. Не пытайся спасать вещи или других — спасай себя.

От этих слов по спине Алексея пересохло во рту. Он кивнул, чувствуя, как внутри нарастает знакомое уже напряжение.

Приготовления к прохождению порога завершились, и облегчённые ладьи одна за другой двинулись к началу водного лабиринта.

Первая часть порога, несмотря на внушительный вид, оказалась проходимой относительно легко. Опыт, накопленный за предыдущие дни, помогал рулевым и гребцам действовать слаженно и эффективно. Ладьи маневрировали между валунами, избегая опасных течений и водоворотов, постепенно приближаясь к «горлу».

И вот оно появилось впереди — узкий проход между двумя чёрными скалами, откуда доносился оглушительный рёв падающей воды. Даже на расстоянии было видно, как мощный поток обрушивается вниз, вскипая белой пеной и образуя на выходе хаотичные водовороты.

— Приготовиться! — проревел Добрыня, перекрывая шум воды. — Держись, лекарь!

Ладья устремилась вперед, увлекаемая мощным течением. Последние мгновения перед входом в узкий проход растянулись для Алексея в вечность. Он видел напряжённые лица гребцов, сосредоточенный взгляд рулевого, стекающие по лбу Добрыни капли пота. Он слышал нарастающий рёв воды, скрип уключин, хриплое дыхание людей вокруг. Он чувствовал, как ладья вибрирует под ним, словно живое существо, готовящееся к прыжку через пропасть.

А потом — бездна.

Ладья вошла в порог и словно сорвалась с невидимого обрыва. Нос судна взметнулся вверх, а затем резко опустился, вонзаясь в бурлящий поток. Вода обрушилась на палубу подобно каменной плите, сбивая дыхание и ослепляя. На мгновение весь мир превратился в хаос из брызг, рёва и всепоглощающего страха.

Алексей почувствовал, как тело отрывается от скамьи — невидимая сила подбросила ладью, как пушинку. В последний момент он успел крепче вцепиться в борт, иначе был бы выброшен за борт. Вокруг всё вращалось, накренялось, исчезало в брызгах. Оглушающий грохот падающей воды лишал возможности слышать крики людей и треск дерева.

«Неужели всё?» — мелькнула мысль, когда ладья накренилась почти до вертикального положения, и вода хлынула через борт.

А затем, так же внезапно, как началось, безумие закончилось. Ладья вырвалась на относительно спокойную воду. Борта скрипели, швы стонали от напряжения, но судно держалось на плаву. Гребцы, мокрые насквозь, с трудом удерживали вёсла дрожащими руками.

— Прошли! — выдохнул Добрыня. — Мы прошли!

Эти слова были встречены слабыми, но искренними возгласами радости. Измученные, промокшие до нитки люди понимали: самое страшное позади.

— Остался еще один зверь на нашем пути! — крикнул Добрыня, и в его голосе зазвучала сила и уверенность. — Одолеем его — и свобода!

Свобода... Это слово отозвалось в сердце Алексея неожиданным трепетом. Вырваться из плена порогов, из этих каменных тисков, сжимающих реку и души путников. Выйти в открытое море, увидеть стены Константинополя, завершить миссию...

С этой мыслью, с этой надеждой, он крепче ухватился за борт ладьи, готовясь к последнему испытанию их долгого, опасного пути.

ГЛАВА 12. Волчье горло

Остался последний порог — Напрези, древнее название которого происходило от слова «напрягаться». И действительно, даже самые опытные кормчие напрягали здесь все свои силы и умения. Порог состоял из трех лав и шести гряд камней, был мелководен и сильно усеян валунами, что делало его особенно коварным для днищ ладей.

Мокрый от речных брызг, Алексей сидел на носу ладьи, вглядываясь вперед. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в красно-золотые тона. В этом свете пена порогов казалась расплавленным металлом — красивым и смертоносным одновременно.

— Последнее испытание! — прокричал Добрыня, сзывая всех на берег для совета. Его зычный голос перекрыл даже рокот воды. — За ним — спокойные воды, а там и до моря рукой подать!