Не Белуччи

Наверное, наши родители просто не понимали, какой сценарий должен быть у таких «смотрин», и делали это в лоб. В такой ситуации сложно разглядеть супермена в кандидате, потому что она сводит на нет активное мужское начало. Мужчина — это же когда сам пришёл, увидел и победил. Возможно, все эти парни и были интересными людьми и вполне себе брутальными, но, зажатые в тиски родительских ожиданий и гостевых церемоний, они тоже, возможно, уходили в некую гибернацию.

Вероятно, мама хотела уберечь меня от отношений с дворовыми ребятами, которые активно проявляли ко мне интерес. Моё вежливое дипломатическое общение многие из них принимали за «зелёный свет». Поэтому в ту пору я дружила с тремя ребятами, и они были просто корешами.

Один из них пригласил меня на день рождения — это было целым событием. Я бы, наверное, не пошла, если бы не знала его маму: тётя Фая работала в столовой нашего медколледжа, и я помогала ей накрывать на стол. К её сыну Игорю я относилась по-дружески, он же был в меня влюблён, как и его близкий друг Лёня. Удивительно, как они, соперничая, ни разу не подрались. Наверное, это была настоящая пацанская дружба: они договорились и поставили меня перед выбором.

Параллельно нарисовался и третий воздыхатель — Маратик. Он сравнивал меня с актрисой турецкого сериала «Королёк — птичка певчая». Айдан Шенер — воплощение женской красоты тех лет — была его идеалом, и, видимо, он считал меня её отражением. Но, несмотря на восхищение, он был молчаливым, скромным и, честно говоря, не особенно симпатичным.

Они всегда приходили ко мне втроём. Мы сидели во дворе, болтали, а потом каждый из них произносил что-то вроде: «Ну ладно, я домой», — они расходились, делали вид, что уходят, — и приходили потом ко мне по одному. И снова собирались втроём на лестничной клетке, и снова развлекали меня до полуночи. Мальчишки с восторгом ловили любую глупость, которую я изрекала. Мне это было смешно и лестно.

Я не воспринимала их всерьёз, но каждый из них проявлял заботу обо мне: «Кто тронет, сразу мне говори».

Иногда на их предложение увидеться я отвечала: «У меня уборка, не могу. Если хотите повидаться, можете прийти помочь».

И они с радостью откликались. Когда было нужно принести домой продукты из маминого магазина, мне их приносили. Такой вот «сервис доставки» в девяностые.

Я чувствовала себя королевой, а они были моими «пажами». Помню: Лёня пылесосил ковры, а Маратик чинил сантехнику. Они это делали с удовольствием, как рыцари, боролись за моё сердце.

Мама Игоря, тётя Фая, позже стала для меня настоящей союзницей в тех сложных ситуациях, когда я пыталась скрыться от назойливого поклонника, который часами караулил меня в фойе. Она охотно помогала мне убегать через столовую медколледжа.

А Лёня представил меня своей маме, тёте Наде, так:

— Вот, мам, это Мила — наша королева.

Тётя Надя родила его довольно поздно, ей в момент нашего знакомства было под пятьдесят. Лёня мне, правда, нравился. У него были густые брови и изумрудный взгляд с поволокой.

А я нравилась тёте Наде. Она никогда не работала, но у неё всегда водились деньги. Говорили, что она «поднялась» на чёрной икре. У неё было несколько квартир. Лёня вполне сошёл бы за мажора, если бы не был бандитом. Он был единственным сыном, вырос без отца.

Тётя Надя постоянно приглашала меня в гости, подружилась с моей мамой. Мы ездили с подружками к ней на дачу, там был двухэтажный дом с баней. Тогда такое могли себе позволить только состоятельные люди.

Когда мы с мамой бывали у неё в гостях, тётя Надя всегда делала расклады на картах. Она не просто гадала — она превращала это в ритуал, в целое искусство. Чёрные глаза будто умели видеть не только настоящее, но и будущее. Она зажигала свечи, их пламя играло в полумраке, создавая таинственную атмосферу, а воздух наполнялся ожиданием.

Я была заворожена этим процессом, будто сама становилась частью чего-то великого и неизведанного. Каждый её жест был точным и выверенным, что не оставляло сомнений: предсказания сбудутся. И, что странно, они сбывались. Я не могла объяснить, что именно в её словах и движениях вызывало такую веру, но я считала, что она владеет чем-то недоступным — тем, что знали только избранные. Это было не столько гаданием, сколько волшебством, оживающим перед глазами.

Однажды тётя Надя попала в больницу. У меня были ключи от их квартиры. Меня попросили кормить кошку и поливать цветы. Лёня уже за что-то сидел по малолетке.

Дома было довольно грязно: испорченная еда, кругом кошачья шерсть с характерным запахом. Преодолевая чувство брезгливости, я решила прибраться, чтобы сделать ей приятное. На следующий день тётю Надю должны были выписать.

Прибирая в шкафу-стенке с дорогой посудой и сантиметровым слоем пыли, я достала чайник, чтобы вымыть, и увидела в нём свои фотографии. Это были фото на паспорт, на комсомольский билет и негативы. Незадолго до этого я их как раз потеряла.

Меня словно током прошибло! Конечности похолодели. До меня дошло: что мама Лёни занималась приворотами, магией. С тех пор я прекратила отношения с ней. Но это произошло позже.

Как-то в мой день рождения троица пришла ко мне с подарком. Это была коробка из-под обуви, обклеенная бумагой, цветочками, вырезанными из открыток, наклейками и надписью: «С днём рождения!». Сюрприз меня обрадовал, как ребёнка. Я открыла коробку, а в ней ещё одна, по принципу матрёшки. В последней был спичечный коробок, а в нём — трогательное серебряное колечко и маленькая открытка с их подписью. Как я потом узнала, они спорили, кто подпишет первым, поэтому открытку меняли несколько раз.

Геля с любопытством слушала мои истории о парнях, её умиляли мои поклонники. Она с искренним восторгом удивлялась:

— Как ты их всех влюбляешь в себя?! — Она мной гордилась и по-детски хвасталась подружкам во дворе: — Да, вот такая моя сестра — красавица: в неё все влюбляются!

Геля была популярной среди своих подруг, и не только из-за меня, но и потому, что умеет дружить по-настоящему. Она до сих пор близка с девочками из нашего двора.

Мне, конечно, было весело с этими малолетними хулиганами, но я не воспринимала их ухаживания всерьёз. В отличие от мажоров, уличные ребята могли постоять и за себя, и за меня. Но интуитивно их пацанской братии я предпочитала ребят намного старше себя.

Потому что юниоры были безбашенными: они чаще нарушали правила, злоупотребляли алкоголем, были непредсказуемыми, и с ними было опасно. Взрослые же парни мне тогда казались более надёжными: они проявляли себя адекватно, выглядели сдержанными и разумными, были обходительными и опытными. Они давали ощущение, что рядом с ними я — королева.

Авторитетный бандит Валера

Мои поклонники побаивались двадцатилетнего Валеру. В наших глазах это был зрелый авторитетный бандит, к тому же при деньгах. Его мама работала в торговле: он ходил в дорогих спортивных костюмах и ездил на японском мотоцикле. Внешне он был похож на певца Сергея Крылова — исполнителя популярной песни «Девочка моя», которую тогда крутили во всех кабаках.

Любовь ко мне он проявлял довольно назойливо: донимал моих родителей, сигналил под балконом и грозился, что, если я к нему не выйду, он слетит на скорости с детской горки прямо в нашем дворе.

Валера любил гусарские жесты. Он дарил мне французские парфюмы за баснословные деньги. Популярные тогда брендовые духи — мой первый роскошный подарок, стоивший половину папиного месячного заработка.

Этот аромат был чем-то неземным, магическим. Я помню: раскрываю флакон, и его запах наполнил воздух чем-то утончённым и загадочным, с лёгким восточным оттенком, который завораживает с каждым вдохом. Этот аромат сводил меня с ума. Он был некой дверью в иной мир, наполненный роскошью и экзотикой. В его стойком, многогранном букете я ощущала не духи, а целую историю: историю о страсти, о чём-то недосягаемом и в то же время близком. Я носила их как тайный символ, как личный оберег, который воплощал всё, о чём я мечтала.

О всепоглощающей любви хулигана Валеры к хорошей девочке Милене знала вся округа. Картина была как из старого фильма: стоит гора мускулов в трендовых шмотках, с огромным букетом роз, и, не стесняясь, на глазах у всего двора клянётся мне в любви. Надо отдать ему должное — он не позволял себе лишнего, даже пальцем не касался меня. Но и что из того? Всё равно было невыносимо. Я не могла переступить через себя.

В конце концов, даже моя дипломатичность была испита им до дна. Я кричала ему:

— Хочешь, я побреюсь налысо, как девочка в фильме «Чучело»?! Только отлюбись от меня!

Но это лишь разжигало его маниакальную привязанность. Он в ответ талдычил одно и то же:

— Мил, я тебя люблю. Мил, что мне делать?

Я открыто кричала ему в лицо, что ненавижу его, ломала розы, раздирая пальцы в кровь. Этот двадцатилетний великан плакал перед малолеткой:

— Мил, я тебя люблю. Мил, что мне делать? Мил, ну хочешь, я убьюсь к егерям, Мил?

Тем временем мама в очередной раз затеяла «смотрины».

На знакомство с сыном прокурора меня привели в квартиру его родителей в четырнадцатиэтажной новостройке, тогда это считалось элитным жильём. Внешности этого парня я не запомнила, но он был одет в брендированные шмотки, у него были дорогие игрушки: тамагочи, какие-то тетрисы, электронные японские часы с подсветкой и кнопочками. Мы поговорили немного о вузе, в котором он учился. Мне стало скучно.

Всё-таки девчонок привлекают брутальные хулиганы, а не хорошие мальчики. Чтобы с парнями было весело. Популярными были уличные бойцы — те, кто называли домоседов, разъезжавших на родительские деньги по Сочи и Адлерам, «чушпанами». И эта градация влияла и на мой выбор.

Все эти события пронеслись за год — с момента нашего переезда в новый район, в период вступительных экзаменов в медучилище и до начала учебного года.

Будущие медички и настоящие бандиты

Имея увесистый багаж опыта работника советской торговли, в нашем бандитском городе девяностых, мама крутилась, как могла. Частный бизнес, разборки, «крыша» и несметные «серые» прибыли мамы вступили в диссонанс с папиным миром честного труженика. Фундамент нашей «железобетонной» семьи дал трещину.

Папа много работал, но финансовые блага в те годы в семью привносила мама. Он не смог принять эту новую реальность, и родители разошлись…

Для нас с Гелькой это стало крушением привычного мира. Мы втайне надеялись, что это временно и всё образуется.

Меня хорошо «подготовили» к медицинскому училищу, я была одета как мажорка. Это было, как новый уровень в игре. В училище я стала первой модницей: в кожаной куртке и в дорогих кроссовках. Тогда в моде были белые финские спортивные костюмы, песцовые шапки, ну а мутоновые шубы-«нулёвки» вообще считались предметом роскоши.

Я уверенно шагнула в фарцовом прикиде в новый статус студентки, а одноклассники и школьные линейки остались по старому адресу. По утрам я провожала Гельку на автобус, увозивший её по маршруту нашего детства, а сама отправлялась в свою уже взрослую, как мне тогда казалось, более счастливую и наполненную жизнь. Девчонки на курсе встречали меня с улыбками, мы делились девчачьими секретами, обсуждали поклонников и постигали тонкости медицины.

Все мои школьные комплексы были перекрыты взмахом маминой волшебной палочки. У меня было всё, о чём могла мечтать девушка в девяностые. Появились амбиции, хотя высокомерной я не была. В училище моя успеваемость взлетела. Это время стало для меня не только испытанием, но и жизненным уроком: как в самых неожиданных ситуациях можно и нужно оставаться собой.

Мы взрослеем, но не расстаёмся

В те годы моя младшая сестра была ещё маленькой. О ней нужно было заботиться. С Гелей близкая связь появилась позже — когда ей исполнилось лет четырнадцать. Тогда-то между нами и началась настоящая дружба. А до этого мы были просто сёстрами. Хорошими, дружными, но всё же только сестрёнками.

Когда приезжали на каникулы в деревню, старались делить обязанности: я мыла одну часть дома, она — другую. Или, например, я стирала футболки, а она мыла обувь. Всё происходило спокойно, без споров. Думаю, отчасти потому, что мы находились вдали от родителей, и в этой свободе сами находили баланс.

В подростковом возрасте Геля стала для меня тем самым человеком, с которым можно поговорить по-настоящему и обо всём, полностью довериться. Она стала подругой, слушательницей, неизмеримой поддержкой. Я могла рассказать ей всё, и всегда была услышанной. Это породило осознанную, взрослую дружбу. Стало большим, чем сестринская привязанность — глубоким взаимопониманием, не нуждающимся в лишних словах.

По-настоящему я поняла, что такое дружба, в колледже. Это было особенное для меня время. Многое впервые обрело форму: профессиональные интересы, понимание, кто близок и почему. То, что возникло тогда, оказалось не временным, а прочным, и остаётся со мной до сих пор.

Перед поступлением я познакомилась со многими, и эти взаимоотношения оказались крепче, чем могли показаться вначале.

В нашем доме жила девушка по имени Римма. Мы подружились, когда мне было шестнадцать. С тех пор прошло много лет, а связь между нами осталась. Риммочка — человек, знающий всю мою историю от начала и до конца. Она была свидетельницей на моей свадьбе, и, хотя теперь мы видимся нечасто, но если созваниваемся, то на несколько часов.

Вообще, у неё напряжённая работа, она — врач-дерматолог. А я всё равно ощущаю её присутствие в моей жизни. Бывают люди, которых не нужно видеть ежедневно, чтобы чувствовать, что они рядом. Наши семьи тоже стали близки. Её мама как родная для меня, а моя — всегда с теплом отзывается о Римме. Для нас она не просто подруга, а почти член семьи. Я помню, как на свет появился её ребёнок — это событие осталось в моей памяти как личное и важное.

Мой взрослый сын, глядя на нас, говорит: «Я старею, а вы молодеете».

В колледже у нас сложилась отличная подгруппа. Мы до сих пор поддерживаем связь. Учебные потоки были разделены: кто-то проходил практику в одной клинике, кто-то — в другой. У каждой подгруппы были свои педагоги и врачи из стационаров. Там началась моя дружба с Гулей — она осталась рядом со мной на долгие годы. После колледжа она уехала в Москву, вышла замуж за обеспеченного человека. Жизнь там оказалась непростой, отношения у них не сложились. Но Гуля всегда была мудрой, вдумчивой, читающей, с сильным характером. Она окончила медицинскую академию, хотя врачом работать не стала, ушла в бизнес. Её дочери для меня как родные. Есть женщины, с которыми не просто дружишь — в некоем смысле вы идёте параллельно, поддерживаете друг друга, сохраняете тепло и уважение. Именно такие у меня отношения с Гулей.

В колледже наша подгруппа была как единый организм. Были и мальчишки: Динар и Эмиль. Динар стал главврачом, потом работал в министерстве. А с Эмилем — врачом МРТ, мы дружим до сих пор. Я прохожу обследования только у него: не из формальности, а из доверия.

Учёбой наше общение не ограничивалось. Всей подгруппой мы ходили на посиделки в модное кафе на центральной улице, где всегда брали невозможно вкусную курицу гриль с кетчупом. Мы были дружной и весёлой компанией. И, наверное, не случайно именно в этом составе мы встретились на двадцатипятилетие окончания колледжа. Всё было на своих местах, как раньше — без лишнего, по-настоящему.

Есть дружба, которая создаётся из привычки или удобства, а есть та, что проходит сквозь десятилетия.

Мне представляется, что у каждого человека есть внутренняя полка — место для друзей. Кто-то появляется как эпизод, сопровождает лишь на определённом отрезке жизни. А есть и другие — особенные. Те, кто был рядом вначале, кто видел тебя маленькой, наивной, открытой, доверчивой. Они стали свидетелями твоей судьбы, и этим особенно дороги.

Училище было для меня временем внутреннего комфорта, удивительным островком стабильности и душевного равновесия. В те годы не было предательств, только доверие и ощущение плеча друга рядом. Мы держались друг за друга, были единым целым. Настоящий костяк друзей, которым не нужно было ничего объяснять — все и всё понимали без слов.

У нас в компании не было ярко выраженного лидера. Скорее, каждый из нас был по-своему самостоятельным, уверенным, свободным. Среди нас были и «мажоры», одетые с иголочки, в брендовой одежде, с перспективой работы в министерстве, но они не кичились этим. Было искренне, легко, без обид. Мы были настоящими.

Пребывание в стенах медицинского училища не шло ни в какое сравнение со школьным чистилищем. Здесь учились в основном девчонки, у нас были общие интересы. Я была популярной, недостатка в общении не было.

Медучилище было местом притяжения всех хулиганов района. И это нас, юных и полных надежд, веселило и вдохновляло. Пока на горизонте не появился он…

Двуликий Файр

В конце сентября погода стояла сухая и солнечная, золотое бабье лето. Холл училища был тусовочным местом, где люди сбивались в кучки. В каждой — своя тема, свои новости, своеобразная соцсеть офлайн.

На мне — финская олимпийка, длинная джинсовая юбка, кожаная куртка и белые кеды. На ресницах — ленинградская тушь, на губах — перламутр. Я стою в кругу девчонок с улыбкой до ушей. В холл входят пятеро. Словно хищники, осматривают наш «курятник». Худощавый брюнет с тёмными глазами, хорошо одетый, но с волчьим взглядом, прямиком направляется ко мне — берёт за локоть и отводит в сторону.

Это — Саша Файр.

Приметная, для пацанов района, кожаная куртка, шапочка «гандончик», чёрные ботинки типа мокасин. Он был чистюлей и аккуратистом. В принципе, считался симпатичным.

Я была о нём наслышана: его знали как агрессивного и жёсткого человека. Несмотря на привлекательную внешность, в его взгляде было что-то отталкивающее.

Он меня словно сканировал, одна бровь приподнята. По всей видимости, навёл обо мне справки. Я сказала, что не хочу разговаривать, и что у меня начинается следующая пара по фармакологии. Но в ответ услышала грубое «Стоять!» Он схватил мою руку так, что я почувствовала, как его пальцы врезаются в кожу. В тот момент я поняла: для него любое обозначение границ — личное оскорбление. Он не приемлет отказ.

Чтобы не провоцировать его, я надела маску испуганной овечки, впрочем, сильно притворяться не пришлось. Он действительно внушал страх — такой, что сердце начинало безудержно колотиться, а дыхание перехватывало. Этот страх был животным, инстинктивным, как при виде хищника, готового к нападению. Я пыталась контролировать себя, не выдать малейшей слабостью, но внутреннее напряжение было на грани.

До него никто так со мной не обращался. Даже хулиганы нашего двора относились ко мне, как к принцессе.

Я боялась посмотреть Файру в глаза, чтобы случайно не спровоцировать ярость. Мой взгляд, любое моё движение он мог истолковать как вызов. Диалог не сложился. Это скорее походило на допрос, где я отвечала на вопросы: «Кто я?», «Как зовут?» и тому подобное. Единственное, что я смогла выдавить из себя: «Ты похож на моего дядю».

Дяди уже не было в живых, а в Файре действительно была такая же харизма силы и власти. Файр польщённо улыбнулся, и обстановка слегка разрядилась.

Я собрала свою дипломатию в кулак и постаралась объяснить ему, насколько важно для меня попасть на зачёт. Мол, преподаватель — человек суровый, шансов исправить оценку в дальнейшем — ноль. Он нехотя отпустил меня, поставив условие: сразу после пары я должна вернуться.

Но после занятия в холл я не вышла. Вместо этого ускользнула через чёрный ход столовой. Привет тёте Фае!

Потом мне рассказывали, что он метался по коридорам, заглядывал в аудитории, пытался меня найти. Это породило в нём ярость, и при следующей нашей встрече он уже не сдерживал агрессию.

Он и его компания, как правило, спали до обеда, потом приходили в училище. Это стало для них рутиной: они изучали лица, выбирали «жертву» на вечер. Ходили слухи, что кто-то соглашался идти с ними из страха. О насилии тоже говорили. Я не знаю, правда ли это, но эта группа пугала всех.

Каждый раз, когда я думала о нём, меня сковывал страх — настоящий, парализующий. Он чувствовал это. Мой ужас подогревал в нём азарт хищника. Чем больше я старалась исчезнуть, тем больше его это заводило. Он стал охотником, а я — дичью, которой оставалось только прятаться.

Весь учебный год я выбиралась из здания через чёрные ходы, иногда даже выпрыгивала в окно. Я научилась вычленять его голос из гомона в холле — это была тревога, встроенная в моё подсознание. Услышав его голос, я молча разворачивалась и растворялась в людском потоке.

Иногда он замечал меня. Наши взгляды встречались — и я мчалась прочь. Он бросался следом. Это была бесконечная игра, где на кону было не только моё спокойствие, а, возможно, что-то большее.

Был один момент, когда я закрылась в туалете. Это был первый этаж: окна широкие, но подоконники высокие. Я взобралась на батарею, выскочила в окно и бежала без оглядки по сугробам прямо в сменной обуви. Он даже не предполагал, что такое возможно. Он стоял и ждал около туалета. Его это бесило!

Прежде чем выйти в холл, я просила подруг сначала разведать обстановку. Когда я убеждалась, что его нет, я могла общаться с девочками. Но он всегда появлялся внезапно. То сзади подходил и закрывал мне глаза, то просто уводил. Все знали, что я его боюсь. Кто-то меня жалел, кто-то завидовал, потому что для многих девушек он был пределом мечтаний.

Однажды он вывел меня в тамбур, и педагог, завотделением, увидела меня с ним. Поймав мой умоляющий взгляд, она смерила меня презрительным взглядом и прошла мимо. Я-то надеялась, что она строго скажет: «Что ты тут стоишь?! А ну, иди на занятие!» и это его остановит, но она предпочла проявить брезгливость.

Я занервничала, потеряла способность к дипломатии и начала вырываться, чтобы пойти на урок. И получила удар в живот. Впервые в жизни… Многие это видели, смотрели с сочувствием, но никто не заступился. Даже педагог по физкультуре. Он поздоровался с ним за руку и пошёл дальше.

Как выяснилось позднее, преподавательница написала директору училища о том, что меня надо исключить, так как я общаюсь с хулиганами. Потом в её кабинете я пыталась объяснить, что я не знаю этого человека, не понимаю, как мне быть, как мне жить. Я никогда не забуду её слова: «Надо плохо одеваться, быть некрасивой. А вы сами, девочки, виноваты. Ходите расфуфыренные, модно одетые, вот и привлекаете внимание хулиганов».

Вообще-то, если подумать, у Саши Файра были все шансы стать завидным женихом: из профессорской семьи, рослый, статный, хорошо одетый, дьявольски обаятельный и, что немаловажно, авторитетный. Пацаны почтительно пожимали ему руку, когда он стоял в фойе училища, а он взглядом господина высматривал в холле свою жертву — длинноногую девочку с наивным взглядом, созданную для красивых ухаживаний с цветами, комплиментами и свиданиями.

Всё, что делал он — ставил её рядом с собой. И всё.

Он не принимал отказ. Когда я пыталась объяснить, что не готова к отношениям, он с усмешкой говорил: «Ты просто ещё не знаешь, что тебе нужно. Я знаю лучше».

Я страдала, искала выход и была один на один с этим кошмаром, в который никто не рискнул вмешаться.

Потом он вдруг исчез.

Для меня это был глоток свежего воздуха. Как на море после шторма. Тишина и благодать. Но при этом осталось чувство тревоги, что в любой момент небо вновь заволокут чёрные тучи и разыграется буря.

Это был конец первого курса. Я успешно сдала экзамены и отгуляла каникулы у Риммы на даче. Когда приезжала в город, помогала маме.

Жизнь вошла в обычное русло.

Мамино благословение

Начало второго курса. День был солнечный и по-летнему тёплый. Мы стояли на крыльце училища, нас собрали на фотосессию.

И вдруг я увидела знакомый жуткий силуэт в сквере напротив. Мои ноги похолодели. Это был он.

На той памятной фотографии я вышла скукоженная, словно испуганная овечка. В тот момент мир для меня снова рухнул.

Дождавшись окончания фотосессии, он подошёл. Девочки замерли. Как всегда, он отвёл меня в сторону.

— Вы же в армии… — Это всё, что я смогла сказать. Тогда я обращалась к нему на «вы».

— Я вернулся из-за тебя, чтобы не увели, пока я в армии. — Взгляд его был другим: сломанным, серьёзным. В нём даже промелькнуло что-то человеческое.

И он начал рассказывать мне о том, что с ним произошло.

— Я умирал и видел тебя, — начал он.

В ВДВ, как и везде, была жёсткая дедовщина, а он занимался боксом, участвовал в спаррингах, поэтому его не унижали. Но он понял, что не хочет проводить в казарме два года и подчиняться кому-то. Я не знаю точно, но, кажется, он устроил там ЧП, его увезли в СИЗО под Санкт-Петербургом.

Там ему отбили почки. И он решил «закосить» под умалишённого. Школа Станиславского отдыхает: он фиксировал взгляд в одной точке, как его научил кореш, и, похоже, в этом сильно преуспел, потому что собрался консилиум, чтобы понять, сажать его в тюрьму или везти в «дурку».