Не Белуччи

— Вот вырастете, разъедетесь по разным домам — знаете, как будете друг по дружке скучать!

На самом деле, скучать по Гельке не пришлось. Она всегда была рядом. И всегда подставляла плечо, когда нужно. Сейчас у неё своя семья: муж, дети, — но мы видимся часто, работаем и отдыхаем вместе, как попугаи-неразлучники. У меня всегда был страх, что нас могут разлучить. Когда в детстве мы ссорились, у меня в голове срабатывал звонок: «Я старше». И я останавливалась, включалась дипломатия, чтобы погасить ссору. Я считала, что острые углы лучше обходить — плавно, как рыбка.

Готовить я тоже научилась рано: к приходу родителей на столе всегда стоял горячий ужин — борщи, бульоны — всё, как мама учила. Автомобиля у нас не было, родители приходили с работы в грязной обуви. На общей кухне в малосемейке крайняя раковина, в которой все мыли обувь, была моей самой «любимой». Вода ледяная, а я мыла мамины ботинки, папины, свои, потом ставила сушиться. Родители приучили меня к чистоте и порядку: всё должно блестеть. Мы боялись их расстроить, создавали им комфорт, понимая, что они приходят уставшие. После ужина папа проверял домашку. А потом наступал тот прекрасный момент, когда можно выйти в коридор и играть с ребятами.

От игры в «классики» до воспоминаний: друзья детства

Моими первыми подругами были Гуля и Альбина, мы дружили с самого детства, почти с рождения. Гуля старше меня на год, а Альбина — моя ровесница. Нас объединял длинный коридор в малосемейке, где тесно соседствовали пятнадцать квартир. Мы росли бок о бок, делили общее пространство и общее детство. Помню, как играли в «Классики», «Вышибалы», придумывали сценки. Всё было просто, по-детски увлекательно. Именно они были рядом, когда я провалилась в люк, — мы все тогда были частью одной игры. Они — свидетели моего детства.

Я всегда ощущала себя лидером. Не в том смысле, чтобы быть «главной» или кого-то подчинять, — просто во мне всегда была энергия действовать первой, такой внутренний импульс. Я постоянно предлагала что-то: «Давайте играть!», «Давайте подружимся!», «Пойдёмте поможем бабушке, отнесём продукты». Мне важно было вовлечь всех, объединить, не дать заскучать.

С Альбиной у нас случались конфликты. Иногда она становилась резкой и провоцировала ссоры. Возможно, ей не нравилось, что я часто оказывалась в центре внимания, а я этого не понимала. Но при этом мы всё равно дружили. Весенние каникулы, осенние, особенно начало лета — мы проводили вместе. Ходили друг к другу на дни рождения, дарили и передаривали подарки — иногда это выглядело забавно.

Мы выросли в этой малосемейке — не только физически, но и внутренне. Это было место, где мы учились общаться, дружить, ссориться и мириться. Где закладывалось что-то важное — то, что остаётся с нами на всю жизнь.

С годами наши пути разошлись, жизнь закрутила, развела в разные стороны. Но, к счастью, мы снова нашли друг друга — спустя много лет. Сейчас уже лет пять, как восстановили отношения. У нас в соцсетях даже есть своя группа — «Детство», так мы её назвали. Поздравляем друг друга с днями рождения, перекидываемся сообщениями. Не часто, но достаточно, чтобы не терять связь.

Однажды я пригласила девочек в ресторан. Мы провели вместе часов пять, если не больше. Смех, разговоры, воспоминания — детали, которые, казалось, давно стёрлись, вдруг всплывали ярко и точно. Много фотографировались — будто хотели сохранить не только момент, но и то чувство возвращения в то, что было общим и родным. Эти девочки — свидетели моего раннего детства.

В то далёкое время в доме на этажах были отсеки с мусоропроводом, где все соседи хранили в ящиках картошку. Мы с ребятами коротали вечера на этих ящиках. Там же жили наши питомцы, подобранные на улице. Обычно это были рожающие кошки. Соседи, конечно, от этого запаха были не в восторге, но до войн не доходило. Некоторые подкармливали котят: то молока нальют, то сосиску дадут.

Страсть к питомцам продолжилась и после переезда. В новой квартире с нами жил декоративный петушок. Папе его кто-то на работе дал. Купили для деревни петуха, а он не вырос. Был чуть больше цыплёнка. И он у нас жил в туалете — и довольно звонко кукарекал на рассвете, чем сводил с ума соседей. Мы ничего не могли с этим поделать. Потом родители его кому-то сбагрили, и он прожил свою петушиную жизнь до самой старости, в отличие от своих полноразмерных сородичей.

Советский гламур

В советское время мы жили в мире идеалистических книг о тимуровцах и пионерах-героях, в мире «Ну, погоди!» и «Чебурашки», в мире, где были диафильмы, «секретики» в палисаднике и игры в «Резинку» во дворе с жёлтыми одуванчиками.

В этом мире у нас с Гелькой была крепкая и нерушимая семья, где папа — голова, а мама — шея. Папа — король, мама — фея. Папа умел копить, а все заработки мамы уходили на деликатесы и наряды для маленьких принцесс. Иногда к нам приходила из своей тайной пещеры колдунья и приносила что-то из своих сокровищ. Это была фарцовщица с золотыми зубами. Там, где-то за пределами нашего сказочного дворца, царили пустые прилавки, очереди за товарами по талонам, — а у нас дома два раза в месяц появлялась вот эта несметная роскошь: мама покупала нам настоящее золото, мы носили модные серьги и цепочки. Пусть даже в выходные и по праздникам, когда можно было не надевать коричневую форму с белым воротничком и манжетами, я выделялась среди сверстников. Что называется, «на выставке Ван Гога, я — главный экспонат». Конечно, до «Лабутенов» было ещё далеко, но в те времена кроссовки Тhomas и индийские джинсы АVIS производили эффект.

Хотя все эти красивые вещи Гельке передавались от меня по «наследству» — в отличном состоянии, мне было за неё обидно. И мне захотелось, чтобы у неё тоже была абсолютно новая вещь. Когда мы с классом поехали в Беларусь по путёвке, главный наш маршрут пролегал по местным магазинам — таких товаров в нашем городе в свободном доступе не было. И я купила для Гели красивое платье «Мальвина». Боже, какая она была счастливая! Наконец-то у неё появилась личная новая вещь — не обноски, а собственное, импортное, немецкое, роскошное платье. Она так его берегла! Долго носила. Первый бюстгальтер я тоже привезла ей из Беларуси.

Вообще, маме я очень благодарна за то, что ей удалось привить нам любовь друг к другу. И наши дочки — наше точное повторение: моя постарше, её помладше. Они тоже очень близки — по духу, убеждениям, интересам. Это такое огромное счастье, что мы смогли передать пример наших отношений детям. Передали и дружбу, и заботу друг о друге.

Другими ценностями, которые мама покупала у фарцовщиков, были виниловые пластинки. Итальянские певцы были особенно популярны в начале и середине восьмидесятых — когда расцвет итальянской эстрады совпал с повышенным интересом советской аудитории к фестивалю Сан-Ремо, зарубежным дискотекам и концертам итальянских звёзд: Адриано Челентано, Тото Кутуньо и Аль Бано и Ромины Пауэр. Помню, мы с Гелькой каждый день танцевали под музыку из проигрывателя «Горизонт».

Мы знали наизусть все песни Леонтьева, Пугачёвой, обожали Высоцкого, а ещё мне нравилась болгарская певица Лили Иванова. Её песни до сих пор у меня ассоциируются с первой любовью.

Нарисованные принцессы

Когда я думаю о своём детстве, вспоминаю не столько время или события, сколько ощущения — яркие и тёплые. Одним из таких воспоминаний, до сих пор вызывающее трепет, — ощущение карандаша в моей руке и плотной бумаги, которой я касаюсь пальцами.

В детстве я любила рисовать: и дома, и на каникулах, и в поездках. Это меня вдохновляло и успокаивало. Родители дарили альбомы на пружинках — чтобы можно было вырывать листы, не испортив рисунок. Свои рисунки я отправляла бабушке с дедушкой, передавая им послания о том, как я по ним скучаю.

В моих руках карандаш и лист бумаги превращались в волшебные инструменты. Мне особенно нравилось рисовать домики мягкими карандашами, а медовыми акварельными красками — морские пейзажи, дельфинов на весь лист. Но карандаши я любила больше, ими можно было прорисовывать детали. Деревянный домик с воротами, яблоневым садом и сиренью. Наверное, это ассоциации с каникулами в деревне.

Ещё я очень любила рисовать принцесс. В пышных платьях, с коронами. С рубиновыми и сапфировыми подвесками. В моей голове эти принцессы были настоящими, живыми. Они были моими двойниками, только гораздо смелее, красивее и благороднее. Они жили в сказочных мирах, где каждый их шаг сопровождался восторгом, где все были в них влюблены.

И мне очень нравилось рисовать летом в деревне — особенно во время дождя. Стихия за окном то бушевала, как страсти на балу, то тихо шептала свои истории, как бархатный голос, рассказывающий сказку. Бумага, карандаши, волшебные истории в голове и дождь за окном — всё это создавало мою маленькую вселенную.

Сейчас это ощущение почти недосягаемо, как ароматы далёкого детства, но где-то глубоко в душе они всё равно со мной. Я продолжала бы рисовать, даже если бы мир вокруг остановился. Этот маленький уголок, где принцессы и дождь были только моими, остаётся частью того, кем я была — и кем иногда мечтаю стать снова.

Музыкальная школа и звезда сцены

Мечты уносили меня то в сказочные замки, то на сцену, где я сияла в свете софитов и была подобна сирене, завораживающей всё живое своим ангельским пением.

Я не помню момента, когда впервые захотела петь. Мне кажется, музыка всегда звучала в нашем доме, а я просто впитывала её, как губка. Ещё в детском саду воспитатели заметили, что я пою. В подготовительной группе в наш детский сад пришли представители детской музыкальной школы имени Шаляпина, и им я спела мою любимую песню — «Крылатые качели». Я представляла, как взлетаю на качелях до небес, и так я замечательно «летала», что меня взяли в музыкальную школу. Правда, не в класс фортепиано, а на домбру. Школу эту я окончила без особого воодушевления, сразу стало ясно, что всё это не моё. Но к этому времени я уже начала петь в ансамбле нашего Дома культуры.

У меня был педагог по вокалу, в ансамбле я стала солисткой. Хорошо помню наши гастроли. Мы ездили на автобусах по районным центрам, выступали в детских домах, санаториях. У нас были яркие костюмы, шиньоны-косы и грим. Выступали, естественно, бесплатно, но я получала огромное удовольствие от творческого процесса. Это было таким важным. Я считала себя звездой, и меня даже освобождали от уроков ради выступлений.

— Представьте, что в нёбе есть яичко, артикулируйте! — говорила нам руководитель ансамбля.

Выходишь на сцену — ноги подкашиваются, в глаза светят прожектора, зрителей не видно. Настоящий момент триумфа: я ощущаю себя перед огромной аудиторией.

В ансамбль я попала благодаря дружбе родителей с известной певицей. Когда мы были у неё в гостях, я услышала, как она поёт, и была в полнейшем восторге — это был роскошный классический вокал! Когда слышишь такой голос не по телевизору, а в реальной жизни, это производит неизгладимое впечатление. Этот голос — живой и яркий — навсегда отпечатался в моей душе. Я тогда подошла к ней, воодушевлённая, и сказала, что тоже хочу петь. Она прослушала меня и порекомендовала своей подруге — руководителю ансамбля. Та занималась со мной вокалом три года, и с каждым уроком пение становилось всё более естественным и органичным.

В последний раз мы с той артисткой встретились в период пандемии. Она рассказала, что у неё дома сохранились старые киноплёнки — немые, без звука, — где мне три года, где родители ещё такие молодые...

Я всегда очень любила выступать — получать признание и аплодисменты.

Раньше на родину моего отца мы ездили на поезде, прямой переправы ещё не было. И вот едем мы в плацкартном вагоне, пахнет варёными яйцами, курицей, огурцами... Я подбиваю сестрёнку выступать вместе перед пассажирами. Мы разыгрывали какие-то парные сценки. Я была так горда собой — я жаждала признания. Верила, что когда-нибудь меня услышат, что кто-то заметит мой талант, и я буду петь для всего мира. И я не стеснялась, была очень непосредственной. Куда всё это подевалось? Так хочется вернуться к той себе, какой я была раньше.

В нашей малосемейке, как я уже говорила, был длинный общий коридор на пятнадцать семей. Поскольку я была неким авторитетом для детей с нашего этажа, мы с Гелей придумывали сценки и организовывали для родителей праздничные постановки на Новый год, 23 февраля и 8 Марта. Участвовали и мальчишки, и девчонки. Помню частушки: «Подружка моя, как тебе не стыдно? Дома маме не поможешь, думаешь, не видно?»

Я любила творчество. Наверное, даже не столько желала быть артисткой, сколько хотела, чтобы меня услышали. Это не про популярность — тогда я о ней вообще не думала. Я просто хотела петь, и чтобы меня слушали.

Мне всё время казалось, что я что-то несу людям. Казалось: если прямо на этаже, среди этой грустной, однообразной суеты поздних советских времён, люди увидят мою сценку, — это принесёт немного тепла в каждый дом.

И ещё хотелось похвалы, доброго отношения. Потому что в школе было непросто. Там царила удушающая атмосфера обыденности — ни в коем случае нельзя было отличаться от других. Иначе учительница скажет: «Посмотрите-ка на неё! Ишь!» А одноклассники радостно захохочут и будут тыкать пальцами.

А за пределами школы — другая жизнь. Другая натура. И получается, что в школе тебя не замечают и не признают, а дома, во дворе тебя видят и слышат. Будто бы два мира. Наверное, мне нужно было доказать себе: я личность, я интересная — вот здесь меня знают, здесь — слышат.

«Артисткой будет!»

В деревне, где я проводила все летние каникулы, меня считали артисткой. Все мои родственники поражались тому, что я привозила с собой большой зелёный чемодан. Помните, были такие квадратные чемоданы с наклейками? Это был армейский чемодан папы. Мне было важно брать с собой свои вещи: платьишки, сандалии, заколочки, коллекции марок, наклеек, а ещё — кристаллы из люстр. Из них я мастерила себе бусы. Чемодан был моим сундуком с сокровищами.

Я нацепляла на себя все эти заколочки, бусики, надевала платье и гуляла так по деревне. Все говорили: «Артисткой будет!» Мы часто вспоминаем эти истории на семейных посиделках, рассказываем детям — и наши девочки, моя дочь и племянницы, с воодушевлением слушают.

Красивая одежда в детстве для меня ассоциировалась со сценой, с экраном кинотеатра. Дома я устраивала концерты, иногда просто у зеркала. Я брала в руки воображаемый микрофон: мамин дезодорант «Лоск», лак для волос «Прелесть» или перечница с обеденного стола, обматывалась занавесками, переодевалась в индианку. Индийское кино для нас тогда было покруче нынешнего Netflix. Каждый вечер мы бежали в деревенский клуб, чтобы окунуться в этот завораживающий блеском и роскошью мир. У меня были фотокарточки всех актёров!

В шестом классе у меня появилась новая одноклассница, она была дочерью артистов театра. Тогда для меня это было невероятным событием: я дружу с девочкой, у которой родители — артисты.

Сейчас смешно вспоминать, но я была искренним фанатом Аллы Пугачёвой. Я знала наизусть весь её репертуар, переживала с ней все перипетии её личной жизни. И даже верила в то, что во мне — душа её нерождённого ребёнка. Это было настолько отчётливо, что, казалось, я физически ощущала связь с певицей. Я даже хотела написать книгу о ней и о себе: «Параллельные пути».

Сегодня, будучи взрослой женщиной, я вспоминаю, как наивно и сгоряча, с полной верой в себя, строила мечты. Но тогда мне, возможно, не хватало взрослого советчика — того, кто сказал бы, что одной мечты недостаточно, надо идти к своей цели шаг за шагом, иногда и по тернистому пути. Возможно, без этого наставничества, мудрого руководства, я и не смогла вырваться из детской атмосферы, где музыка была чем-то прекрасным и волнующим, но не более.

Но я до сих пор сохранила любовь к выступлениям. Пение для меня — это что-то интимное, глубоко личное, часть моего внутреннего мира. И иногда, когда наступает тишина, я пою — иногда для себя, иногда в ванной, иногда в кругу друзей. И вот тогда, когда звучит мой голос — который я так стремилась развивать в детстве, — я снова ощущаю себя той девочкой, которая пела перед зеркалом, представляя себе сцену, полную ярких огней и аплодисментов.

Первая любовь

Дима Белкин был старше меня на два года и жил на нашем этаже. Внешне — моя противоположность: смуглый кареглазый… блондин. Мы были в одной компании детей нашей малосемейки. В холодное время собирались на лестничной клетке по вечерам — мальчишки дурачились, девчонки хихикали. Нарисованные денежки, стекляшки — играли в магазин. Летом это были «Казаки-разбойники», «Вышибалы», «Дочки-матери», прыжки через мяч. Было искренне, задорно и весело.

Когда наши с Димой взгляды пересекались, мы оба краснели. Об этом знали все мальчишки и девчонки двора. Дима специально, из-за меня, пошёл в фотокружок, и потом тайно меня фотографировал. Когда я с ним заговаривала, он замирал. И молчал. Вообще, он мог общаться только при людях. Я с ним кокетничала, — он краснел и расползался в улыбке. Его мама, тётя Тоня, могла при всех проголосить: «Ой, Миле-еночка, невестка моя! Дима мой в тебя влюблён!» И это накрывало нас новой волной всепоглощающего стыда.

Первая детская любовь — это волшебное ощущение. Она приходит неожиданно, как первый снег, — и с ней в мире появляются новые краски, лёгкость и свежесть. Сердце замирает, когда взгляд ненароком пересекается со взглядом того, кто вызывает в душе бурю эмоций, таинственных и незнакомых. В животе порхают бабочки, словно ловкие акробаты, воплощающие чистоту чувств, которые ещё запятнаны ни временем, ни обстоятельствами. Каждое мгновение наполнено сладким ожиданием, каждый шёпот кажется обещанием вечности.

Эти светлые дни, полные невидимых нитей, связывающих детские сердца, остаются с нами навсегда, сохраняя тепло, словно старые фотографии, бережно хранящие воспоминания. И хотя первая любовь мимолётна, её след проходит через всю жизнь, напоминая о том, что простые чувства могут быть самыми глубокими.

Как это бывает с детской влюблённостью, с моим переездом эту страницу я перелистнула. Диму я больше никогда не видела, но вспоминаю с нежностью и теплотой.

Не так давно мы случайно встретились с тётей Тоней в супермаркете. Она меня сразу узнала, мы обнялись, как родные, а потом сидели в кафе и предавались воспоминаниям. Оказывается, вся стена над кроватью Димы была обклеена моими фотографиями. Он приходил из школы и запирался в туалете, печатал фотографии.

Дима умер от пневмонии. Но у тёти Тони есть любимая внучка, похожая на папу.

Дела семейные

Вспоминая детство, я часто думаю о том, как мне повезло. Повезло не только в том, что у нас был своего рода достаток. Повезло, прежде всего, в том, что меня окружала большая, тёплая и дружная семья. Я была словно в центре казана, полного любви, заботы и терпения, где каждый человек, от бабушек и дедушек до двоюродных братьев и сестёр, принимал активное участие в моей жизни.

Мои бабушки и дедушки — люди с совершенно разными характерами и судьбами. Но каждый оставил неизгладимый след в моей душе, каждый сформировал маленькую, но важную часть меня. Одна бабушка научила резать лапшу, другая — печь пирожки. И я до сих пор пользуюсь этими навыками дома.

Важно быть рядом с теми, кто тебя любит. Я благодарна судьбе за то, что мои бабушки и дедушки были такими — искренними, заботливыми, всегда готовыми учить важным истинам. Именно от них мне передалась вера в Бога. И, возможно, именно их любовь, их уроки и их внимание позволили мне стать тем человеком, которым я являюсь сегодня.

Но вот какой навык сейчас точно не пригождается, так это умение правильно мыть полы. С этим, кстати, был довольно жёсткий случай. Мы с сестрёнкой мыли дощатый пол в деревенском доме. Но мы не знали, что показателем качества является вода, попавшая во все щели. Я домываю пол хорошо отжатой тряпкой — а не по мокрому, как было надо. Я была торопыга: лишь бы быстрее доделать и бежать выгуливать наряды. Тут заходит бабушка и… пинком опрокидывает ведро. Вода растекается по полу. А она говорит: «Вот теперь смотри: мне надо, чтобы мои полы блестели!»

Пришлось сначала размазать эту лужу по полу, а потом высушивать крепко отжатой тряпкой. Этот урок я запомнила на всю жизнь. А потом оказалось, что бабушка так же учила мыть полы мою маму.

Каждый член моей семьи хотел меня чему-то научить, и порой их уроки были непростыми. Я помню, как в детстве мне казалось, что многие из них — всего лишь наказания. Но с годами я поняла: их забота и строгость были продиктованы любовью. Это были не просто уроки — это были жизненные наставления, которые формировали мой характер. Я научилась ответственности, научилась ценить труд, научилась быть благодарной за то, что имею, — научилась быть терпимой к другим и уважать их мнение.

Я надеюсь, что смогла передать своим детям те же ценности, которые привили мне мои бабушки и дедушки. И когда-нибудь, возможно, они тоже будут с теплотой вспоминать о своём детстве, о большой и дружной семье, о тех уроках, которые оказались самыми важными в их жизни.

Тимуровцы и старая дама

В школе я была тимуровцем. Сейчас таких людей называют волонтёрами, а тогда октябрята и пионеры хотели быть похожими на героев книги Аркадия Гайдара «Тимур и его команда». как-то на классном часе, в четвёртом или в пятом классе, объявили: ветеранам и их вдовам нужна помощь. Я, конечно, мимо такого пройти не могла — и взялась за дело с энтузиазмом, собрала одноклассниц, посоветовалась с классным руководителем.

Мы взяли шефство над вдовой ветерана войны Печниковой-Колесниковой (между собой, конечно, называли её «Печка на колёсиках»). Это была очень интересная, элегантная дама — ей было уже за восемьдесят. Она писала книги, вероятно, о муже.

Дома у неё стоял особенный запах, который въелся мне в память. Это был запах старины, впитавшийся в мебель, в тяжёлые бархатные портьеры, в полированные поверхности комодов. Этот запах будто окутывал и переносил в прошлое — как машина времени.

Когда мы приходили к Печниковой-Колесниковой, она доставала свои старинные наряды. Атлас, кружева, блёстки — всё это казалось нам магией. Мы, как заворожённые, слушали истории о том, как эти платья были свидетелями её молодости. Её голос, мягкий и певучий, словно дополнял тот мир, где всегда был аромат пудры и чуть заметная нота парфюма.

В её доме жили пластинки другой эпохи. Она ставила их на своём старинном граммофоне — и мы наслаждались песнями Утёсова, Руслановой, Шульженко. Это была самая что ни на есть машина времени: она уносила нас в мир душных, но уютных коммуналок с синей облупившейся краской на стенах, где висели желтеющие фотографии в рамках, а во дворах катались на деревянных санках, где вечерами семьи собирались за столом с самоваром, баранками и малосольными огурцами — и пели под гармонь довоенные песни.

Она научила нас краситься. У неё было несколько коробочек с пудрой — они выглядели как антиквариат. Кажется, некоторые из них пережили революцию. Пудра была плотной, бархатистой, и от неё исходил нежный запах розового масла. Мы смотрели на неё с восхищением, затаив дыхание. Она знала всё: как правильно наносить румяна, чтобы выглядеть свежо, как привлекать мужские взгляды одним движением ресниц. Даже об интиме я впервые узнала от неё.

Мы для неё были «её девочками». Бегали в магазин, приносили хлеб, молоко, убирались в квартире, готовили. Всё это мы делали с удовольствием, от чистого сердца. У неё никого не было, и мы стали для неё кем-то вроде родных. Нам это казалось маленьким приключением. Эти её вещи — пудреницы, старые платья, шкатулки — были как артефакты другого мира. Они хранили в себе частички истории, которую эта женщина прожила, и в которую она погружала нас, совсем юных, ещё ничего не понимающих.

Для меня это одно из самых ярких школьных воспоминаний. Я до сих с удовольствием рассказываю об этом своим детям.

Физрук, Полкан и Бэрримор

Как и в большинстве советских школ, наши преподаватели в основном были женского пола. Но нашей школе даже повезло: военрук, физрук, трудовик, физик и биолог — мужчины. Довольно колоритные. Не могу о них не рассказать.

Физрук изводил нас в зимние месяцы тасканием лыж до ближайшего озера, потом вознёй с палками и снаряжением, и бесконечной колеёй скрипучей лыжни… Хорошо, если был морозец: тогда снег не прилипал к деревяшкам, и можно было доскользить до конца спокойно, моментами даже с удовольствием. Гонял он нас с видом мудреца — пропуская наши стоны и жалобы мимо ушей, с лёгкой полуулыбкой из-под заячьей ушанки. Потом, потные и румяные, мы тащились обратно в школу и отсиживали уроки, а варежки сушились на батареях.

Когда мы его спрашивали:

— Николай Сергеич, сколько вам лет?